Причинение добра

      После морозов и вьюг, дравших кожу на лоскуты в лимбе, строго регулируемое тепло палаты кажется давящим на всё существо, будто пытаясь снова загнать дух в призрачную форму, от которой Душнов только отвык.       Олежа бы и рад думать, что очутился в очередном непрошеном воспоминании, искажённом чьим-то разумом обиженным, усталым и неточным, однако есть нюанс: никогда — при его жизни точно — вселенные не схлопывались так глобально, чтобы в одном помещении, сохраняя при этом спокойный, даже дружеский настрой, оказывались Оля и Антон. Никогда.       От разворачивающейся картины поразительно сильно хочется вновь почувствовать суровый северный ветер, выворачивавший наизнанку душу, лишь бы вырваться отсюда, убежав от мерного гула аппаратуры и родных голосов, которые он уже и не надеялся услышать. Олежа цепляется за это странное, мазохистское по сути своей желание: ах, вот бы сейчас начали искривляться стены, расплылись в цветные пятна лица, чтоб это было просто гипотезой, чьей-то придумкой, а не настоящим моментом. Но реальность не реагирует на его мольбы и надежды, не плывёт краями, не искажает звуки — как назло становится лишь ощутимее и правдоподобнее, походя всё сильнее на ту, какой он её видел и ощущал при жизни.       На его желания судьба плюёт с высокой колокольни с тем же безразличием и насмешливым оттенком, как и все, чьим ожиданиям Олежа пытался слепо соответствовать долгие годы.       Когда Дима, едва переступив порог палаты, обрывает самого себя на полуслове, в Олеже мерцает надежда. Надежда разгорается, стоит в этом удивлённом взгляде появиться шоку, неверию, растерянности. А когда в зелёных глазах появляется наивно искреннее «Ты правда здесь?», оно оказывается таким эмоционально окрашенным, таким ярким и невообразимо сильным, что Олежу едва не припечатывает к стене от восторга — своего и друга.       Дима не окликает его — понимает, что здесь, в больничных стенах, демонстрировать признаки сумасшествия чревато последствиями. Побрацкий актёрствует, выдавая, что происходит что-то необыкновенное, исключительно тем, как судорожно бегает под кожей кадык — венчается успехом попытка сдержать вскрик обнадёженный, радостный. Пальцы впиваются в костыли с таким рвением, с каким студент не цеплялся за них, пожалуй, даже в первый день, когда пришлось на них встать.       Едва заметно, чтоб не привлекать внимания беседующих странными жестами, Побрацкий кивает в сторону двери: «Нам нужно выйти». У Олежи не возникает даже секундной идеи воспротивиться — это ведь Дима. А Дима, наученный давним и недавним горьким опытом, не станет просить о том, чего Олежа делать не захочет.       В больничном коридоре, должно быть, пахнет хлоркой и стерильностью — да так, чтоб аж дурно становилось на фоне уже имеющихся болячек. Одна радость: Душнову взаимодействовать с запахами не очень легко, поэтому ядрёной смеси он почти не слышит. Возможно, виной тому и то, что он попросту не успевает различить традиционный аромат больницы: едва Олежа проходит сквозь стену палаты, как тут же оказывается заключён в кольцо человеческого тепла, по которому успел невероятно соскучиться, и аромата того самого одеколона, пропитавшего красный свитер намертво.       Дима прохладу чужого существа ощущает не менее явственно: улыбается глупо, счастливо, как не улыбался уже давно — вечно к губам липла какая-то усталость заместо честности. Зато сейчас ему правда, правда хорошо, насколько может быть вообще хорошо от несуществующих в физическом плане объятий. Самовнушение работает на ура — иначе не объяснить, как можно так крепко и чувственно прижимать к себе пустоту.       Наверно, это единственное, чему Олежа по-настоящему рад в своём навязанном возвращении. Видеть Диму и обнимать его приятнее некуда — хоть один гештальт, оставшийся из периода недожизни-недосмерти, он закрывает.       Неприятно то, что на этом возможности взаимодействия кончаются.       — Я так соскучился! — бодро, слишком уж живо для своего положения выдаёт Душнов, словно он приехал к каникулярному другу в деревню, а впереди у дуэта с ним в составе — целое лето, целая жизнь.       Дима подозрительно молчит секунд пятнадцать. Сияющая улыбка и слова, вставляемые Побрацким как-то невпопад, вызывают ещё больше смешанных эмоций, когда он, осознав, что Олежа вряд ли от этого исчезнет, отстраняется и смотрит в глаза:       — Где ж ты был так долго? — руки скользят вниз, пытаясь ухватиться за неосязаемые предплечья Олежи. Глаза сияют влажным, невероятным облегчением.       — Да это ужас! — восклицает, готовый удариться в рассказ о пережитом круговороте событий Душнов, но не имеющий даже шанса начать — он оказывается неосознанно перебит.       — Как ты вообще вернулся? Я столько всего пробовал, но...       Дима реагирует запоздало, когда понимает, что видит шевеление губ, но не слышит реплик, что должны им соответствовать, — по коридору раздаётся только его голос и какие-то фоновые больничные звуки. Хлопает глазами оторопело, пытаясь, видимо, угадать хотя бы пару словосочетаний, но, судя по взгляду, теряющему радостные искры, такая головоломка ему не под силу.       — Замечательно, — только и вздыхает Олежа, отворачиваясь к гигантскому стеклу палаты. Димино "чего?", граничащее с раздражённым и возмущённым — всё же неприятно, когда на тебя не смотрят при диалоге, особенно таком трудноразличимом, — остаётся без ответа.       А просто нет сил смотреть в глаза пытливые, небезразличием пронизанные, ответа требующие. Душнов-то ответ знает, и он ему до тошноты не нравится.       Олежа навязчиво пялится в застеколье, будто взывая к кое-чьей совести или хотя бы ко вниманию. Тщетно — Антон трёт веки, переносицу, но в сторону коридора даже повернуться не порывается.       Слова в голове — хуже любой лимбовой вьюги — пластами накладываются друг на друга с горечью, желчью, ядом, обидой такой, какой не доводилось испытывать ни при каких иных обстоятельствах. Он чувствует, как разъедает этой ядерной смесью всякую радость от объятий. Бесит невыносимо чужой вид, пусть даже такой жалкий и разбитый. Настолько, что хочется назло Звёздочкину сделать выбор ещё страшнее прежнего и попросту рассыпаться, вернуться в небытие — плохо только, что ударит опять по Побрацкому. А Диму ведь и впрямь жалко — от всей души, не по-противному, а по-сочувственному, потому что, опять же, это Дима. Дима, которому, несмотря на некоторую придурь, грубость и показушность, хватило пары ситуаций, чтоб понять, что «хотелки» у Олежи — не блажь неупокоенного, а такие же полноправные, выстраданные и даже посмертно кровоточащие желания, что имеют огромный вес.       Потому что Дима — не Антон, которому не хватило ни пары лет чего-то, ни самой смерти, ни чужих просьб и мольб в мире живых и мире мёртвых, чтобы понять, что причинение добра — худшая стратегия. Не Антон, который посчитал Олежино первое эгоцентричное решение недостойным внимания на фоне собственной тоски и театральной вины. Не Антон, который возомнил себя спасителем, а на деле был похитителем — похитителем единственного выбора, принадлежавшего только Душнову.       — Да пошёл он на хер!       Фраза вырывается в пространство, простая и уродливая, но в то же время совершенная. За украденный покой Звёздочкину следовало бы услышать и не такое.       Дима по соседству аж замирает, да так, словно реплика отскочила от стекла и в него срикошетила, — он точно до сих пор не слышит, но такое, похоже, по губам прочитать вполне способен. А Олеже ни за мат, ни за грубость не стыдно, когда лицо Антона вдруг меняется, выдавая шок, разрядом бегущий по всему телу, узнавание и неверие. Что-то, конечно, нервно укалывает в ребро, когда — даже отсюда видно — взгляд Звёздочкина мечется в поисках источника звука, но совсем уж совестно Олеже не становится.       Ведь Антону совестно вряд ли когда-то было и вряд ли когда-то станет.