Лисичка

Если долго вглядываться в изнанку, изнанка начнёт вглядываться в тебя. Это не метафора, это обоюдоострая истина для обоих миров. Спи, бодрствуй, прячься, не думай — ты всегда в опасности. «Всегда» и «Никогда» — как изнанка и реальность. Идут рука об руку. Стивен Кинг впервые опубликовал книгу «Оно» в 1986 году, и его Дерри завоевал умы по всему миру. В то же время аналог Дерри существовал на самом деле, и имя ему Хокинс. Мало кто способен сбежать отсюда, потому что город прорастал корнями в лёгкие, в голову, в сердце, люди тут и заложники, и марионетки. Вот и Макс удача не подсобила, потому что приехать в Дерри в Хокинс можно, а выбраться куда сложнее. Живи и страдай. Два года канули в лету с момента финальной битвы с Векной, но время не лечит. Генри пал, но не погиб, он заперт в изнанке. В тюрьме своих воспоминаний, закольцованных в его голове. Макс восемнадцать. И она сломана. Непригодная для игр игрушка, но по какой-то причине её не вынесло на свалку жизни. Парадокс. Когда однажды психолог спросил, как она себя ощущает, Макс сравнила себя со смятым и брошенным в угол листом бумаги. Время шло, сеансы тянулись, но лучше не становилось. Психолог хмурился, искал новые тактики для починки Макс, экспериментировал. Можно ли вернуть смятому листку прежнюю форму? Проутюжить? Разгладить? Положить сверху что-то тяжёлое и оставить на всё на волю самоисцеления? Листок разгладится, но прежним не станет никогда. Шрамы и изломы лягут по всей поверхности неизгладимой тенью. Иногда Макс притворялась, и тогда психолог облегчённо вздыхал и говорил: «Ну вот! Помогло же!» Макс мысленно отвечала: «Не помогло». Но какой бы изломанной она ни была, школу всё равно пришлось заканчивать, причём в ускоренном темпе. А дальше колледж, сестринское отделение, жизнь, первый курс. Она открывала атлас по анатомии и физиологии, натыкалась на изображение человеческого тела без кожи и содрогалась. Страх. Векна тоже без кожи. Подруга по колледжу выращивала дома лианы, они вились по комнате, по шкафам, над кроватью. Страх. Изнанка Векны вся в мёртвых лианах. Страх. Страх. Страх. У Макс нет жизни, Векна украл её, сломал, вывернул наизнанку. Воспоминания и те уходят корнями к Генри. И надо бы уже отпустить и его, и прошлое, сбросить с себя невидимые лианы, но всё это как будто сильнее её. Настолько, что, выберись Генри из изнанки, она бы вздохнула с облегчением: худшее уже случилось, можно жить дальше. Два года назад Макс выбралась из Камазотца, но Камазотц невозможно вытравить из её головы. И вечер за вечером она напивается, чтобы перекрыть алкогольной комой все эти мысли в голове, перестать видеть всю эту черноту. Лишь бы стало легче. Только бы забыться. Пятница — особенный день, в пятницу можно не сдерживаться в количестве бокалов, ведь завтра не на учёбу. Можно напиться так, чтобы всю субботу напролёт не приходить в себя. Она знает место, где продадут без документов. Да, выходит дороже, зато продавец, дедуля божий одуванчик, не задаёт никаких вопросов. Всех всё устраивает. Это ли не пятничный угар? Макс берёт связку пива и бутылку водки, гуляет на все оставшиеся деньги. Дома заливает в себя столько, на сколько хватает желудка, аккурат до отметки «рвотный рефлекс». По телику идёт какое-то пятничное ток-шоу, Макс смотрит в экран, но не видит, смотрит сквозь. Начала проваливаться в небытие. Наверное, через год-два она окончательно сопьётся. Плевать. Состояние «ни жива ни мертва» куда хуже пьянства. Веки тяжелеют. Голова вращается по комнате, комната вращается вокруг головы. Руки лёгкие-лёгкие, подними — так и останутся висеть в воздухе. Макс ждёт момента, когда наконец провалится в вакуумную яму. Сегодня что-то не так: даже в «нигде» она ощущает тело, своё дыхание, жёсткое под спиной. И открывает глаза. Промаргивается, чтобы прогнать морок и приподнимается на локте. Мало алкоголя? Макс тянется к журнальному столику, но ловит пустоту. Шарит взглядом: нет ни журнального столика, ни комнаты. Её окружают песчаные палевые стены пещеры. — Ну класс! — раздражённое выдыхает она. Она хорошо помнит это место, всё-таки столько месяцев тут провела ранее: красивая изнанка, выстроенная воспоминаниями Генри. Макс помнит каждый закуток, без проблем нашла бы дом, в котором обитал Векна, пока его питомцы были там же. Макс поднялась на ноги и пошла к выходу, но у самой кромки остановилась, потому что не знала, где она: в своих собственных воспоминаниях или в изнанке. — Эй! — её крик эхом разносится по округе. Почти сразу из леса выходит Генри: высокий, в аккуратно выглаженном костюме, в шляпе федоре цвета горького шоколада, на переносице круглые очки. — Я ждал тебя, Макс, — голос у него мягкий, бархатный. У него пронзительные голубые глаза. В них плещется приветливость и доброта, но кто успел узнать Генри, в курсе, что на самом деле глаза у него ледяные. — Это твоих рук дело? — в ярости кричит Макс. Он сложил руки за спиной. — Ты так долго и упорно звала меня, Макс, и я пришёл. То же место, чтобы тебе было привычнее. Непонятно, издевается он или говорит как есть. Макс делает шаг назад, туда, куда Генри путь заказан. — Ты не настоящий, — отвечает она. Генри улыбается. — О, нет, милая, я такой же реальный, как и ты. Друзья не обманывают. Макс качает головой. — Мы не друзья. Векна протягивает руку навстречу: — Дотронься. Это уловка. Наглая уловка, чтобы даже во сне выманить её из убежища. — А ты попробуй подойди сам! Или слабо? — злобно подначивает она. Генри делает шаг вперёд и останавливается под сводом входа. Всё ещё улыбается. — На самом деле я не хотел тебя убивать. Ты такая слабая и податливая, что рано или поздно я бы слепил из тебя то, что мне было нужно. Макс яростно отмахивается. — Ложь! Ты послал за мной демогоргонов, чтобы убить! Генри поправляет очки. — Вовсе нет. Я послал их тогда, чтобы они принесли тебя ко мне, чтобы ты вся принадлежала мне, и телом, и разумом. Твой надоедливый Лукас вот-вот мог украсть тебя, а я не мог этого допустить, Макс, ведь ты моя. Она сделала ещё один шаг назад. — Ты гнусный лжец! Чудовище, которому место… Генри шаг навстречу, оказываясь в пещере. — Это сон, — неуверенно возмущается Макс. — Тогда ты не мог войти в пещеру, а теперь… Если я проснусь прямо сейчас, ты исчезнешь! — Если, Макс. Если. И он подходит вплотную, тянет секунду-две и медленно обходит вокруг Макс, останавливается перед ней. — Проснёшься, чтобы снова позвать меня? — ухмыляется он. — Тебе уже не шестнадцать, ты выросла из уровня школьных заигрываний. Её бесит его ровный, бархатный голос. Её бесят его зачёсанные назад волосы под шляпой. Её бесит его костюм с иголочки. Её бесит, что в своих воспоминаниях он чересчур человечный. За фасадом скрывается монстр. — Да не звала я тебя! — взрывается Макс. Генри цокает языком. Укоряет так. — Каждый день обо мне думала, лисичка. Макс громко и нервно выдыхает. Это ничего не значит! Никто никого не звал! Просто Генри поселился в её голове даже после конца всего! Отравил её мысли, пророс опухолью в мозгу, протянул свои мерзкие лианы по венам. — Помнишь, что я тогда сказал Холли? Конечно помнишь. Я сказал ей, что, если она не придёт ко мне, я заставлю тебя страдать. Да, ты бы страдала, а Холли наблюдала бы. Но ты была ребёнком, подростком, и то, что я мог сделать, было тебе не по возрасту. Но ты здесь, и ты расцвела. Разве это не прекрасно? Макс поморщилась. Она прекрасно понимала, к чему клонит Генри, но ей эти мысли противны. — Да-да, конечно, я всегда охотился за Одиннадцать, до сих пор представляю, что бы сделал с ней, как бы ломал ей ноги и руки. Потом появилась ты и перетянула всё внимание на себя, будто ревновала. Ты ревновала, Макс? Макс посмотрела на Генри, как на умалишённого. Совсем в одиночестве поехала крыша? Сам придумал, сам поверил. Генри берёт Макс за руку, и она даже не успевает отдёрнуть её. Стоит просто, таращится на него. А он, мать его, дружелюбно улыбается! — Чувствуешь мою руку? Видишь, я настоящий, — Векна наклоняется и мягко целует её пальцы. Губы тёплые. В отличие от её рук: холодные — от страха, наверное. Прикосновение его губ вышло чересчур человеческим, как будто он правда настоящий. Выйдя из ступора, Макс наконец отдёрнула руку и влепила Генри пощёчину. Звонкую, увесистую. — Убирайся! — чуть ли не шипит она сквозь зубы. — Глупая, наивная Максин, — чуть наклонив голову, поражается Генри. Улыбка растворяется, губы искажает тонкая тень ярости, генри вскидывает руку, и Макс пролетает добрых два-три метра и впечатывается в стену. Она силится, сопротивляется, но не может пошевелиться, поэтому передаёт всю ненависть через взгляд: буравит Генри. Испепелила бы его, если бы были такие же силы, как у него. Но он ведь как птица Феникс! Всё равно просочится, даже смерть не остановит его. Сжав кулак, Генри дёргает руку на себя, и Макс толкается вперёд, летит и больно падает. Успевает только выставить руку перед собой, чтобы не пробороздить пол носом. Приподняв голову, кривится и смотрит на начищенные до блеска ботинки Генри. — Так мне больше нравится, — усмехается он. Макс тянет другую руку в сторону, пытается нащупать камень, но Генри быстрее её: снова толкает ладонь вперёд, припечатывая Макс обратно к стене, а сам не спеша, будто на прогулке, подходит вплотную. Смотрит сначала в глаза, потом опускает взгляд на ноги. Почти нежно касается её бедра. — Уже два года назад ты цвела, как газания. Зрела. И вот позвала меня, чтобы я увидел тебя во всей цветущей красе. Не подросток — девушка. — Иди на хрен, урод! — злится Макс. Генри пропускает оскорбление мимо ушей. Он утыкается носом в её живот и вдыхает её запах. Макс силится хотя бы сжать кулаки — не может. — Я тоже постоянно думал о тебе. Хитрая, вёрткая, красивая. Так бы и выдавил твои глаза. Макс застывает в ужасе: он доведёт задуманное до конца? Убьёт её? Её голос начинает кричать в голове: «Оди! Оди!» — Она не придёт, Макс. Генри смотрит в её глаза. — У нас с тобой особая связь: ты так оглушающее громко звала меня эти годы, что заглушила саму себя. Здесь только ты и я. Он тянет рубашку вверх и касается губами её живота, как недавно целовал пальцы. Живой. Всё-таки будто живой. Словно это всё вовсе не сон и не алкогольная кома. Макс что-то шипит в ответ, сыплет проклятия, сеет их от души, но Генри кладёт ей ладонь на лицо и закрывает ей рот. Макс мычит. А он играючи отпускает подол рубашки и принимается за пуговицы. Одна, вторая, третья. Они легко поддаются его пальцам. На четвёртой останавливается и с видом доктора философских наук смотрит на не доведённую до финала работу пальцев. — Ты звала меня, потому что твоя спокойная, уютная, сытая жизнь — тюрьма, подобная моей. Тебе не хватает адреналина и страха, страх заставляет тебя жить и чувствовать себя живой. Мои воспоминания манят тебя, потому что, когда чужие воспоминания не менее удушающе болезненные, свои собственные отходят на второй план. И тогда уже не больно, тогда не страшно. Уют заставляет тебя скучать, — генри коснулся кончиком носа лба Макс. — Одиннадцать никогда не бывает скучно: её всегда кто-то ищет: правительство или учёные, вся её жизнь проходит на пороховой бочке. Что же осталось от прошлого бедной Максин? Трясина будней. Тебе не хватает меня и того адреналина, что я могу дать. Ты звала меня, чтобы я вытащил тебя из болота, Макс. У Макс слёзы наворачиваются на глазах. Слишком горячие и переполненные болью. Ей противно и от самой себя, и от того, что Генри, возможно, прав. Одиннадцать наслаждалась своими способностями, даже когда всё стало нормально, опасность миновала, можно жить и радоваться. Одиннадцать радовалась, они с Майком даже поступили в один колледж, чтобы не расставаться. Пару раз в неделю Макс созванивалась с Одни, и та рассказывала о последних приключениях, о том, как они учатся быть незаметными с Майком. Учатся быть незаметными! А Макс всегда была незаметной! Когда они с друзьями отправили Векну обратно в изнанку и смогли запечатать её навсегда, у Макс будто украли смысл жизни! За считанные дни она стала нормальной, обычной, забытой. Всё крутилось вокруг Оди. Макс не завидовала, но ощущала себя спасённой в болото. «Милая, ты чуть не умерла, поэтому живи-ка ты в болоте и покрывайся ряской». Генри погладил её по волосам, зарылся пальцами в её рыжие волны и коснулся губами её губ, убрав ладонь от лица. — Не топи себя в алкоголе, лисичка. Это не тот финал, которого ты достойна. Его ладонь ложится на её веки, закрывая их, будто покрывая саваном. Макс не противится. Подчиняется. Закрывает глаза. Под ресницами мокро, но она не смаргивает. — А какого финала я достойна? Убьёшь меня? Тишина. — Или ещё не решил? Тишина. Макс открывает глаза. Щёки влажные от слёз, она наскоро вытирает лицо ладонями и оглядывается: комната. Макс лежит на полу у дивана, на журнальном столике и на полу банки из-под пива. Это всё ей приснилось? И Векна, и пещера? Какой-то слишком неправильный сон. В дверь затарабанили. — Макс? Ты дома? Макс! Лукас. Макс на скорую руку вытерла лицо ещё раз, поднялась и пошла открывать дверь. — Мы с Дастином решили сходить в кафе. Подумал, что ты составишь мне компанию, — Лукас прислонился к косяку. — И… вау… вот бы всегда ты меня так встречала! Макс глянула на себя: три верхние пуговицы её домашней рубашки расстёгнуты. Четвёртая не тронута. — А… я недавно пришла только… переодевалась, и тут как раз ты… — Так ты со мной? Макс оглянулась и посмотрела на диван, на журнальный столик. Провалиться обратно в алкогольную яму? Или? — Заходи. Сейчас переоденусь только, и в путь!