"История магии".

Урок истории магии был тем единственным временем, когда в классе Хогвартса воцарялась тишина, сравнимая разве что с вечным покоем в мавзолее. Не потому, что лекции профессора Биннса были столь захватывающими. Напротив. Его монотонный, дребезжащий голос, проплывающий сквозь пюпитры и пыльные фолианты, обладал странной, снотворной магией. Шестой курс, изможденный подготовкой к СОВ, к этому времени уже научился извлекать из этого свои выгоды. Партией застывших статуй, ученики сидели в полумраке подземной аудитории, одни — уткнувшись носом в конспекты, другие — тихо дремля, положив голову на руки. Гермиона Грейнджер сидела, как всегда, в первом ряду. Перо в ее руке выводило на пергаменте ровные, быстрые строчки, почти не отставая от бормотания призрачного профессора о восстании гоблинов 1612 года. Но сегодня в ее привычной сосредоточенности была трещина. Небольшая, почти невидимая, но для нее — оглушительная, как гром среди ясного неба. Ее взгляд, обычно прикованный к Биннсу или к странице, теперь на долю секунды слишком часто ускользал вправо и назад, к ряду у стены. Там, откинувшись на спинку стула с видом царственного безразличия, сидел Драко Малфой. Он не конспектировал. Он даже не делал вида, что слушает. Его длинные, бледные пальцы лениво перебирали ручку из черного дерева, а взгляд серебристо-стальных глаз был устремлен прямо на нее. Не на доску, не на профессора. На ее профиль. И в уголке его рта играла едва уловимая, но невыносимо знакомая ухмылка. Та самая, что появлялась у него всегда, когда он знал что-то, чего не знала она. Она заставила себя опустить глаза на пергамент. «Требования гоблинов к праву ношения волшебного оружия…» — написала она, но буквы поплыли перед глазами. В ушах вместо голоса Биннса зазвучал другой — низкий, нарочито-беспечный, с характерными растянутыми интонациями, которые сводили ее с ума еще с первого класса. Спор начался три дня назад в библиотеке. Вернее, он был лишь кульминацией долгой, подспудной войны, которая велась между ними с той самой ночи в Министерстве, когда их пути не просто пересеклись, а столкнулись со всей силой. Он не был больше просто задирой с манерами хулигана. Он был… другим. Опасным, загадочным, и что самое раздражающее — невероятно умным, когда хотел. А хотел он, как выяснилось, часто. Особенно когда дело касалось ее. Она сидела за своим обычным столом в запретной секции, погруженная в сравнительный анализ защитных заклятий XVIII века для очередного эссе. Тень упала на страницу. — Грейнджер. Одна. Какой сюрприз. Где твои телохранители, Поттер и Уизли? Застряли в очередной мышеловке на тренировке по квиддичу? Она даже не взглянула на него. — Они совершенствуют навыки, которые могут пригодиться в реальном бою, Малфой. В отличие от штудирования генеалогических древ, — отрезала она. Он усмехнулся, не задетый, и опустился на стул напротив, откинув ногу на ногу. Его мантия лежала идеально, без единой складки. — О, как трогательно. «Реальный бой». Ты все еще веришь в эту сказку про то, что ты сражаешься на передовой? Ты, книжный червь с камина в гостиной Гриффиндора? Гермиона наконец оторвалась от книги. — А ты все еще веришь, что твоя фамилия и деньги решат все твои проблемы? Мир изменился, Малфой. Или ты не заметил? — Я заметил, — его голос стал тише, почти интимным. — Я заметил, как ты бегаешь по коридорам с тайком пронесенным медальоном, и как у тебя трясутся руки после каждого урока зелий. Ты думаешь, Снейп не видит, как ты тайком проверяешь флаконы на яды? Ты жива только потому, что он этого пока не хочет. Она почувствовала, как кровь отливает от лица. Это было слишком близко к правде, к той паранойе, что грызла ее изнутри. — Ты ничего не знаешь, — прошептала она. — Напротив. Я знаю больше, чем ты думаешь. Например, я знаю, что твоя теория о взаимодействии защитных полей в «Энциклопедии артефактов темных искусств» Ксавьера Раколье — полная чушь. Это было как удар током. Она неделю строила на этой теории аргументацию. — Это что, — она оттолкнула книгу, ее голос зазвенел, — лучшая атака, которую ты мог придумать? Оспорить мой источник? Раколье — признанный авторитет! — Признанный такими же занудами, как ты, — парировал Драко, и в его глазах вспыхнул азарт. — Его теория рассыпается, как карточный домик, если применить к ней принципы нестабильной магии, описанные у Экториса. Что, Грейнджер, не дошла еще до «Размышлений о структуре зла»? Или библиотека мадам Пинс наконец-то оказалась тебе не по зубам? Они спорили еще час. Жарко, тихо, с цитатами, отсылками к древним фолиантам и язвительными колкостями, которые резали больнее, чем любое проклятие. Она защищала логику и структуру, он — интуицию и темные, полузабытые законы магии, которые не укладывались в привычные рамки. Это было изматывающе и… невероятно захватывающе. С ним нельзя было просто отмахнуться, как от глупых замечаний Забини. С ним нужно было думать, предугадывать, искать слабые места. И тогда, в пылу спора, на грани ярости и странного восхищения, она сорвалась. — Ты просто не способен признать, что ты не прав, Малфой! Твоя гордыня не позволяет! — Моя гордыня, — прошипел он, наклонившись через стол так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга, — подкреплена фактами. А твое упрямство — лишь детской верой в учебники. — Хочешь пари? — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. Он замер, и ухмылка медленно поползла по его лицу, делая его одновременно красивым и пугающим. — Пари? С тобой? Это даже мило. О чем? — Мы идем к профессору Вектор. Излагаем свои аргументы. Если она признает мою трактовку Раколье верной в контексте артефактов третьего уровня, ты… ты публично извинишься передо мной за все свои «грязнокровки» за последние шесть лет. Он засмеялся — коротко, беззвучно. — Смело. А если нет? Если мудрая профессор признает правоту Экториса? Она выпрямилась. — Тогда… тогда я выполню одно твое желание. В разумных пределах и без нарушений школьного устава. — «Разумных пределах», — он повторил, словно пробуя на вкус. — Скучно. Без ограничений, Грейнджер. Одно желание. Любое. Или твое предложение ничего не стоит. Сердце бешено заколотилось у нее в груди. Это было безумие. Но отступать сейчас означало показать слабину. Всегда. Ему. Она кивнула, резко, почти не глядя на него. — Договорились. Профессор Вектор, архангел арифмансии с лицом, выражавшим вечную легкую озабоченность, выслушала их в своем кабинете. Гермиона излагала четко, блестяще, с отточенными, как кинжалы, аргументами. Драко говорил меньше, но каждое его замечание било в самую суть, расшатывая фундамент ее построений. Он ссылался на труды, которые она считала маргинальными, на практики, о которых не было ни слова в рекомендованной литературе. И когда профессор Вектор, постучав пальцем по губам, наконец заговорила, мир Гермионы рухнул. — Интереснейшая дискуссия, — сказала она. — Мисс Грейнджер, ваша логика безупречна, как всегда. Однако в данном конкретном случае, касающемся артефактов с нестабильной темной сердцевиной… аргументы мистера Малфоя, основанные на работах Экториса, представляются более… элегантными и соответствующим практическим наблюдениям. Теория Раколье, увы, здесь дает сбой. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться. Она проиграла. Она нашла его вечером того же дня на пустом балконе западного крыла. Он стоял, облокотившись на парапет, и смотрел на темнеющее озеро, его светлые волосы колыхал холодный ветер. Он не обернулся, услышав ее шаги. — Я знал, что ты придешь. Всегда такая ответственная, Грейнджер. — Я проиграла, — сказала она просто, и голос ее звучал чужим. — Каково твое… желание? Он медленно повернулся. В сумерках его лицо казалось высеченным из мрамора, глаза — двумя щелями жидкого серебра. — А ты не боишься? — Я дала слово. — Дала, — он усмехнулся. — Мило. Мое желание простое. Завтра на истории магии. Ты его выполнишь. — Что? — она нахмурилась. — На уроке? — Именно. Ты будешь сидеть на своем месте. А когда я дам знак… ты спустишься под мой стол и сделаешь мне минет. Прямо там. Прямо тогда. Воздух вырвался из ее легких, словно от удара. — Ты… ты с ума сошел. Это невозможно! Это… — Без нарушений школьного устава, — перебил он холодно. — Никто не пострадает, учебный процесс формально не будет прерван. Я проверял. Твое условие. «Разумные пределы» ты сама отмела. Любое желание. Ты согласилась. Она смотрела на него, и в глазах у нее плясали черные точки. Это был не просто похабный розыгрыш. Это было унижение, расчетливое и изощренное. Он хотел сломать ее гордость, превратить ее из самой умной ведьмы своего поколения в тайную шлюху, ползающую у его ног под партой. — Почему? — прошептала она. Он сделал шаг вперед, и теперь она видела не просто злорадство в его взгляде. Там было что-то другое. Голод. Любопытство. Вызов. — Потому что могу. Потому что ты этого хочешь. — Я не хочу! — Врешь, — его голос стал шепотом, обжигающим кожу на ее щеке. — Ты ненавидишь меня. Но ты смотрела. Все эти недели. Так же, как я смотрел на тебя. Это одна и та же монета, Грейнджер. Ненависть и… остальное. Так что решай. Ты — человек слова? Или просто болтушка, как все грязнокровки? Он повернулся и ушел, оставив ее одну в наступающей тьме. Она стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ненависть кипела в ней, густая и черная. Но под ней, позорно и неотступно, была ледяная, остриями игл пронизывающая правда. Он был прав. Насчет всего. И сейчас, под монотонное бормотание Биннса о налоговых реформах гоблинов, она знала, что сядет на это место. И выполнит обещание. Не потому, что боялась, что он расскажет. Он не расскажет. Это был их личный ад. Их общая тайна. Перо в ее руке дрогнуло, поставив кляксу. Он дал знак. Не взглядом, не жестом. Просто его нога под столом, вытянутая в проход, чуть качнулась, постучав каблуком по каменному полу. Тихо. Один раз. Гермиона замерла. Время спрессовалось в тяжелый, горячий ком в горле. Она медленно, будто во сне, положила перо. Закрыла чернильницу. Сделала вид, что поправляет ремешок на лодыжке, и бесшумно соскользнула со стула на холодный каменный пол. Мрак под тяжелым дубовым столом был почти абсолютным, пахло старым деревом, пылью и чем-то металлическим — может, гвоздями. И еще — его запахом. Дорогим мылом, свежей шерстью мантии и чем-то острым, индивидуальным, что было просто им. Она поползла вперед, сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно на весь класс. Ее коленки скользили по камню, платье зашуршало. Он не шевелился. Сидел все так же расслабленно, но когда она оказалась рядом, между его ног, он чуть раздвинул колени, давая ей пространство. В полумраке она различила контуры его брюк, складки ткани на внутренней стороне бедер. И тот явственный, уже твердый изгиб под ними. Руки ее вспотели. Она сглотнула комок в горле, но во рту было сухо, как в пепле. Она потянулась дрожащими пальцами к его пряжке ремня. Металл был холодным. Защелка открылась с тихим, зловеще громким щелчком. Биннс в это момент говорил что-то о Великом Гоблиньем Совете, и щелчок потонул в его дребезжании. Молния расстегнулась легче, чем она ожидала. И тогда, через тонкую ткань нижнего белья, она коснулась его. Он был горячим, твердым, живым. Она услышала, как его дыхание над столом на миг сбилось, стало чуть глубже. Она зажмурилась, на мгновение погрузившись в черноту под веками, потом снова открыла. Нужно было сделать это. Просто сделать. Как задачу. Как заклятие. Она оттянула ткань вниз, и он высвободился, упруго коснувшись ее щеки. В темноте он казался бледным призраком, но жар от него исходил почти осязаемый. Она взяла его в руку, почувствовав под пальцами бархатистую кожу, напряженную, пульсирующую. Ее разум кричал, протестуя, вспоминая все оскорбления, всю боль. Но тело… ее тело отвечало на этот жар своей собственной, предательской волной тепла, растекающейся низом живота. Она наклонилась. Первый контакт губами был шоком. Нежность кожи, солоноватый, чистый мужской вкус, смешанный с запахом его кожи. Она замерла, прижавшись к нему просто губами, не в силах двинуться дальше. Он тоже не двигался, лишь его живот под мантией чуть вздымался от дыхания. Потом его рука опустилась под стол. Не чтобы надавить, не чтобы руководить. Он просто положил ладонь ей на голову, между прядями непослушных волос. Жест был странным — не жестким, почти… утверждающим. Как будто говорил: Да. Вот так. Ты здесь. Это движение, это молчаливое признание происходящего, сломало последний внутренний барьер. Она приоткрыла рот и приняла его внутрь. Мир сузился до этого места под столом. До темноты, запахов, вкуса. До ощущения его, заполняющего ее рот, до ритма, который она, робко и неумело, пыталась задать. Ее мысли разбились, превратились в обрывки. Гоблины… налоги… Экторис… Он прав… я проиграла… Все это смешалось с физическими ощущениями: его пальцы, впутавшиеся в ее волосы, но не дергающие, просто лежащие там; его сдерживаемые, едва слышные вдохи где-то высоко над ней; собственное унизительное возбуждение, которое сжигало ее изнутри, стыдное и неотвязное. Она работала губами и языком, подражая смутным представлениям, почерпнутым из шепотков в девичьей спальне и случайно прочитанным отрывкам. Инстинкт подсказывал движения, а ненависть и странная, извращенная гордость — не сдаваться, не давать ему усомниться в том, что она доведет это до конца. Он начал отвечать ей едва уловимыми движениями бедер, осторожными, контролируемыми. Она услышала, как он чуть сильнее прикусил губу, чтобы не издать звук. Это придало ей странной уверенности. Он тоже на грани. Он тоже в этой ловушке. Это была не просто ее капитуляция. Это был их общий грех. Ее челюсти начали ныть, слюна мешалась с его соком. Она отстранилась на секунду, чтобы перевести дыхание, и ее губы, влажные и опухшие, снова нашли его. Теперь она двигалась увереннее, чувствуя, как напряжение в нем нарастает, как его пальцы чуть сильнее впиваются в ее волосы. Биннс закончил с налоговыми реформами и перешел к «культурным последствиям». Его голос был далеким гулом, как шум моря в раковине. Где-то за ее спиной Похлебка тихо похрапывал. Паркинсон хихикнула, перешептываясь с Булстроуд. А под столом она сосала Драко Малфоя. И это было отвратительно, унизительно и так невероятно по-настоящему, что у нее перехватило дыхание. Он замер. Все его тело напряглось струной. Рука на ее голове сжалась, но не толкнула, а скорее прижала, удерживая ее на месте. Он издал звук — глухой, подавленный стон, больше похожий на резкий выдох. И затем тепло хлынуло ей в рот, соленое, густое, с легкой горчинкой. Она не отпрянула. Закрыв глаза, она приняла все, чувствуя, как его тело дрожит под мантией, как волна спазма прокатывается по нему. Потом все стихло. Только тяжелое, срывающееся дыхание над столом и ее собственное, горячее, в темноте под ним. Он медленно расслабился, его пальцы разжались в ее волосах, лишь слегка коснувшись их кончиками, прежде чем рука убралась. Она отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Во рту остался его вкус и странное, пустое послевкусие выполненного долга. Она посмотрела на него снизу вверх. Он сидел все так же, лишь голова была чуть откинута назад, а глаза, когда он на мгновение опустил их и встретился с ее взглядом в полумраке, были темными, нечитаемыми. В них не было торжества. Не было злорадства. Была только усталая, тяжелая интенсивность. Гермиона поползла назад, к своему месту, ее движения стали машинальными. Она поднялась на стул, поправила платье, взяла перо. Руки дрожали. Она опустила голову над пергаментом, чувствуя, как жар стыда заливает ее щеки, шею, грудь. Но это был не только стыд. Это было что-то сложнее, опаснее. Когда звонок на перемену прорезал тишину, леденящим, пронзительным звуком, она вздрогнула, как от удара. Стулья заскрежетали, ученики начали вставать, разговаривать, собирать вещи. Драко Малфой поднялся последним. Не спеша застегнул брюки, поправил мантию. Он прошел мимо ее стола, не глядя на нее. Но его рука, опущенная вдоль тела, на миг задержалась, и его мизинец, холодный, слегка коснулся ее оголенной кисти, лежавшей на крае стола. Прикосновение было мимолетным, как случайность. Но она знала, что это не так. Потом он ушел, растворившись в толпе слетящихся по коридору учеников. Гермиона сидела, не двигаясь, еще несколько секунд, глядя в пустоту перед собой. На пергаменте, рядом с аккуратными строчками о гоблинах, лежала одна-единственная клякса, круглая и черная, как провал в привычной реальности. Она медленно встала, собрала вещи. Во рту все еще был его вкус. И в глубине души, под грудой ненависти, стыда и ярости, теплился крошечный, тлеющий уголек понимания. Все изменилось. Не только между ними. В ней самой. Игра, в которую они играли, только что перешла на новый, неизведанный и очень опасный уровень. И правила теперь устанавливал он. Пока что.