My Lily

1986 год, Ленинград. 

КРИС. 

Лето закончилось внезапно — не только на календаре, но и дома. Крис понял это не по жёлтым листьям, виднеющимся из окон, и не по холоду, просачивающемуся сквозь деревянные рамы.  Он понял это по бабушкиным шагам. Раньше Анна Бан передвигалась по квартире быстро, уверенно, будто знала, где именно скрипнет половица и как её обойти. Даже по утрам, когда в доме ещё пахло ночной прохладой, а небо снаружи было затянуто серыми тучами, она уже хлопотала на кухне, гремела кастрюлями и напевала себе под нос что-то бессмысленно-весёлое. Теперь она чаще садилась. Не резко, не показательно — просто между делом. Поставит чайник и вдруг присядет на табурет. Начнёт чистить картошку и остановится, глядя в одну точку, будто вспоминая, с чего начала и зачем.  — Ба? — осторожно звал Крис, когда замечал её растерянность.  — А? — она вздрагивала, улыбалась, — Я тут… задумалась немного. Он принимал это за усталость. За возраст. За всё, что принято объяснять словами «ну, не девочка уже». Но что-то внутри неприятно шевелилось. Однажды днём парень вернулся из школы раньше обычного — отменили последний урок. Радостный, он бежал по лестнице, перелетая через две ступеньки. Брюки едва не трещали по швам, но это было неважно — мальчик спешил домой. К бабушке и её горячему ароматному обеду.  Ещё на лестничной площадке его что-то насторожило: обычно уже на этом моменте из-за двери доносились запахи еды, но в тот день пахло только соседскими сигаретами и бездомными котами.  Ни пирожков с капустой. Ни наваристого супа. Ни хотя бы картошки, запечённой в мундире.  «Может, потому что бабуля не ждала меня так рано? Сделаю ей сюрприз!» Крис не стал звонить в звонок — открыл своим ключом. В квартире было тихо. Не уютно-тихо, а как-то глухо, почти зловеще. Будто все привычные звуки кто-то украл — нагло и бесстыдно.  Всё это казалось издевательством. Он точно знал, как должно быть. И уже интуитивно понимал, что что-то идёт не по плану.  Парень тихо разулся и сразу пошёл вглубь квартиры — в их с бабушкой комнату.  Она сидела у окна, закутавшись в платок, хотя в комнате было тепло. Перед ней, на подоконнике, стоял горшок с цветком — тем, который она особенно любила, — но руки лежали на коленях, неподвижные. — Ты чего тут..? — спросил он, чуть запнувшись, но стараясь говорить непринуждённо.  Анна повернулась не сразу. Будто ей нужно было время, чтобы понять, что её зовут. — Смотрю, как день заканчивается, — ответила она наконец и снова улыбнулась, — Красиво, правда? Крис подошёл ближе. На улице не было ничего особенного: серое небо, облезлое дерево, чужие окна напротив. — Ты не замёрзла? — спросил он. — Немножко, — призналась бабушка, — Кости что-то ноют. Парень принёс ей плед и заботливо помог укрыться. Она поблагодарила, погладила его по руке — ласково, но как-то неуверенно, словно руки ей не принадлежали. В тот день она не спросила, как дела в школе. Не рассказала ничего своего. И даже не погрела ему обед.  Крис заметил это сразу, но не стал ничего говорить. Он просто не знал как.

***

ФЕЛИКС. 

Переезд приближался слишком поспешно. Последние полгода австралийского зноя пролетели, как по щелчку пальцев, и сплошь были пронизаны новшествами, не дававшими забыть о грядущих переменах. Воодушевлённые разговоры родителей. Репетитор по русскому языку трижды в неделю. И ежедневная практика дома — мама помогала запоминать новые слова и приучала Феликса использовать их в повседневной жизни.  Нет, время правда пролетело непростительно быстро.  Одно мгновение — и вот уже все вещи упакованы, а на кухне собрались родственники, чтобы устроить прощальный ужин и, заодно, отметить первый феликсов юбилей — десять лет.  Бабушка с дедушкой подарили ему кассетный плеер Sony Walkman — «Чтобы не забывал нас и всегда находил поддержку в хорошей музыке».  И даже тогда всё не ощущалось реальным. Проводы, отъезд — «новая глава в жизни», как выразилась бабушка — казалось чем-то выдуманным. Будто не может быть иначе, чем сейчас.  Когда Феликс точно понял, что всё по-настоящему — так это в первый день в новой школе. В советской школе.  Школьный двор был шумным и серым. Феликс стоял рядом с мамой и сжимал ремень рюкзака так крепко, что пальцы побелели. В Австралии было по-другому. Пространства — больше. Голоса — громче, но как будто мягче. Здесь же всё казалось тесным: асфальт, забор, толпа детей, сбившихся в кучки. Он слышал слова, но они сливались в сплошной поток. Русский язык, который на занятиях с репетитором и дома с родителями звучал спокойно и уже почти привычно, здесь был резким, прерывистым, будто им плевались, а не говорили. — Это он? — спросил кто-то, не понижая голоса. — Ага. Иностранец. — Говорят, из Австралии. — Чё прям там, где кенгуру? Смех не был злым — пока что — но был крайне неприятным, потому что звучал из-за за спины. Учительница вывела Феликса к классу, положив руку ему на плечо. Он вздрогнул — прикосновение было неожиданным, слишком уверенным. — Дети, познакомьтесь. Это… — она на секунду замялась, — Феликс Ли. Он теперь будет учиться с вами. Имя прозвучало неправильно. Слишком твёрдо. С ударением не туда и чрезмерным вниманием к фамилии. Кто-то тут же повторил его шёпотом, растягивая гласные. Кто-то фыркнул. Феликс посмотрел в класс. Десятки пар глаз. Любопытных. Оценивающих. — Проходи, садись, — сказала учительница. Ему указали на свободную парту у стены. Он шёл медленно, стараясь не споткнуться. Рюкзак вдруг показался слишком тяжёлым. Стул скрипнул, когда он сел — звук резанул по нервам. Урок начался, но Ликс почти ничего не понимал. Он ловил отдельные слова, знакомые на слух, но не успевал сложить их в смысл. Учительница писала на доске, класс отвечал хором. Иногда кто-то оборачивался. Смотрел. Шептался. Когда мальчик попытался ответить на простой вопрос, голос подвёл его. Акцент прозвучал отчётливо — чужой, неуместный. В классе стало тихо. А потом кто-то ядовито цокнул языком. С другого конца класса раздался осуждающий шепоток. Несколько голосов синхронно хихикнули. Учительница сделала вид, что ничего не услышала, и строго предупредила Феликса, что ему нужно быть внимательнее. Он опустил глаза и решил, что больше сегодня говорить не будет. Он просто не знал как.

***

КРИС. 

Слово «больница» вошло в дом семьи Бан тихо. Не с криком, не с паникой — его просто произнесли вслух за ужином, между супом и хлебом. — Мам, тебе надо показать врачу, — сказал папа, глядя не на бабушку, а в тарелку, — Ты сама на себя не похожа. Уже несколько месяцев ходишь осунувшись. Похудела, кашляешь постоянно.  Бабушка попыталась отмахнуться. — Да что ты выдумываешь, — пробормотала она, махнув на сына рукой, — Простыла, поди. Но в голосе не было прежней уверенности. И Крис это услышал. На следующий день они поехали в поликлинику. Криса хотели оставить дома, мол: «Нечего таскаться, бациллы цеплять». Но мальчик настоял.  Очереди, запах хлорки, облупленные стены. Он сидел на жёстком стуле в коридоре и нервно болтал ногами в бахилах. Рядом сидели родители — их шёпот звучал тревожным шелестом, но разобрать слов Кристофер не мог. Он пытался читать плакаты про «здоровый образ жизни», но буквы расплывались. Бабушка сидела напротив. Она выглядела маленькой. Не старой — именно маленькой. В своём пальто, которое теперь было на несколько размеров велико. С шарфом, завязанным слишком туго, чтобы хоть как-то удержать тепло в бесконечно першащем горле.  — Не бойся, Кристи, — сказала она, заметив, как он косится на закрытую дверь кабинета, — Это я так… для профилактики. Он кивнул. Хотя знал, что в их семье не принято ходить к врачам только «для профилактики».  Когда врач наконец пришёл, Криса попросили остаться в коридоре. Дверь за взрослыми закрылась. Время тянулось долго.  Мальчик считал плитки на полу. Рассматривал трещины в стенах, пытаясь разглядеть в них знакомые силуэты: буквы, геометрические фигуры, порой даже целые картинки. Мерил частоту своего пульса, как учили на уроке физкультуры. Тихонько подслушивал разговоры других посетителей.  Но особенно был сосредоточен на происходящем в кабинете, куда зашли его родные. Из-за двери доносились обрывки фраз — глухо, неразборчиво. Иногда — бабушкин голос, зачастую ограничивающийся коротким «угу».  Когда дверь снова открылась, врач говорил уже с родителями. Тихо. Слишком тихо. Крис пытался уловить слова, но понимал только интонации. Мама побледнела. Отец нахмурился так, как хмурился только в редкие, по-настоящему тяжёлые моменты. — Кристи, я ненадолго лягу в больницу, — сказала бабушка, уже в коридоре, словно оправдываясь, — Подлечусь и вернусь. Не успеешь соскучиться. Она подмигнула внуку.  Сказанное на прощание «Viva la Vida» эхом врезалось в стену — слова будто так и застряли в трещинах побелки.  Отчего-то жизнеутверждающий девиз прозвучал неубедительно.  Крис думал об этом всю дорогу, пока они с родителями возвращались домой на автобусе. В тот вечер он впервые поймал себя на мысли, что боится возвращаться в пустую кухню без бабушкиных шагов и голоса.  А ещё, что боится спрашивать у мамы с папой, что сказал врач. 

***

ФЕЛИКС. 

Сначала Феликс убеждал себя, что всё не так уж плохо. Что это просто дети — такие же, как он сам. Просто шутки. Просто интерес к новенькому.  Но «просто» закончилось быстро. Его имя коверкали специально. Растягивали. Перешёптывались, когда он проходил мимо. Иногда кто-то задевал плечом — якобы случайно. Однажды он обнаружил, что его тетрадь исчезла. Нашёл её позже — в мусорном ведре, измятую, истоптанную, с разорванной обложкой. — Мы думали, это мусор, — пожали плечами одноклассники. Учительница вздохнула и сказала быть внимательнее. На перемене его окружили у стены. Не вплотную — так, чтобы всегда оставалось ощущение выхода. Которого на самом деле нет. — Скажи что-нибудь по-австралийски, — попросил один из мальчиков. — Он не знает, — хмыкнул другой, — Он вообще тупой. Феликс почувствовал, как к горлу подступает знакомый ком. Он знал, что если заговорит, попытается объяснить, что в Австралии говорят на английском — выдаст свой акцент, и ребята будут издеваться. Если промолчит — подтвердит их правоту. — Leave me alone, — вырвалось само собой. Смех был громким. Ядовитым. Кто-то повторил слова, коверкая произношение. — Слышь, кенгуру, — сказал уже новый голос, — Вали обратно в свой зоопарк!  Чьи-то руки ещё несколько раз небрежно толкнули его в грудь, но когда прозвенел звонок, обидчики разбежались так же быстро, как и собрались.  А Феликс остался стоять на месте, как вкопанный, пока ноги не подкосились, и он не скатился вниз по стене — на липкий пол, истоптанный чужими грязными ногами.  Прямо, как его тетрадь.  Прямо, как его надежды на лучшее.  В тот день он пришёл домой молча. Мама встретила его в коридоре — в фартуке и с засученными рукавами, — и спросила, как дела в школе. — Good, — ответил он автоматически и ушёл мыть руки, чтобы за шумом воды скрыть всхлипы и красные от просящихся слёз глаза.  В своей комнате Феликс плюхнулся на кровать и уставился в потолок. Перед глазами всплыл австралийский школьный двор — солнце, весёлые лица друзей, голоса без насмешки.  Он впервые подумал, что, возможно, родители не всегда правы. Что переезд — это не перспектива, а потеря. От этой мысли стало по-настоящему холодно и страшно, ведь он уже не мог попросить вернуть всё обратно.

***

КРИС. 

Квартира стала другой. Не пустой — нет. Просто неживой. Бабушкины тапки всё ещё стояли у входа. Платок висел на спинке стула. В шкафчике её чашка — с трещинкой на боку и облезшей краской.  Никто не убирал эти вещи — словно боялись, что, если убрать, бабушка исчезнет окончательно. Крис ловил себя на том, что ждёт её шагов. Каждый вечер. Каждый раз. Он делал уроки на кухне, как обычно, но тишина давила. Раньше бабушка всегда что-то говорила: спрашивала, проверяла, ворчала, рассказывала. Теперь — только радио. И мамины вздохи. Однажды он автоматически сказал: — Ба, смотри, я задачу решил… И только потом понял, что обращается в пустоту. Мама отвернулась к окну. Отец сделал вид, что не услышал. В больницу его пускали редко — «нечего ребёнку там делать». Но каждый раз, когда он всё-таки видел бабушку, она казалась чуть менее собой: всё более худой, со впалыми щеками и серым тоном кожи.  — Всё хорошо, Кристи, — говорила она, поглаживая его по голове, — Учись, не ленись. Он кивал. Он всегда кивал. Но однажды, выходя из палаты, он услышал, как врач сказал родителям: — Надо готовиться.  И Крис впервые понял, что взрослые умеют бояться так, как детям и не снилось.

***

ФЕЛИКС. 

Травля перестала быть активной, и от этого стало только хуже — его просто перестали видеть. С ним не здоровались. Не дразнили. Не звали. Просто обходили стороной — как мебель. На физкультуре его ставили последним. В группе — оставляли без пары. Если он поднимал руку — учительница смотрела мимо. Однажды на его парте появилась надпись. Карандашом. Криво.  Ликс не знал, что значили эти слова, но понимал, что ничего хорошего. Он стер их ластиком, пока не остался один лишь серый след. Но на следующий день надпись появилась снова.  Мальчик перестал говорить на переменах. Пытался «стать как все»: тише, незаметнее, без акцента. Но язык всё равно выдавал его. Лицо. Манера стоять. Смотреть. Он будто был другим абсолютно во всём. И это неизменно становилось причиной для насилия — всё чаще физического.  Однажды он не выдержал и толкнул одноклассника, который со всего размаха ударил его портфелем по голове.  Ничего страшного — только толчок. Он всего лишь защищался. Но именно в этот момент, как по закону подлости, вошла учительница. — Что здесь происходит?! — рявкнула она.  Феликс попытался объяснить. Запнулся. Смешал слова. — Опять ты, — устало вздохнула она, — Всегда от тебя проблемы… Его поставили в угол перед классом. Все пялились на него и гадко смеялись.  И мальчик вдруг понял: здесь он всегда будет чужим, сколько бы ни старался. В тот вечер он долго стоял в душе, позволяя воде стекать по лицу. Он не плакал. Просто хотелось смыть себя — целиком.

***

Весна 1987 года. 

Крис сидел на бабушкином диване в их комнате, прижимая колени к груди. На улице шёл мелкий дождь. Весна больше не пахла надеждой. Он вспоминал бабушкин смех. Её «Viva la Vida». Её уверенность, что всегда есть свет. И вдруг подумал: «А если нет?» В это же время Феликс, сидя на подоконнике со словарём, глядел на осточертевшую серость снаружи. Он повторял про себя русские слова, заучивая. Чтобы не забыть. Чтобы выжить. «Если я стану другим — они перестанут меня ненавидеть?» Они не знали друг о друге. Не могли знать. Но в этот момент оба сделали один и тот же вывод: любовь к жизни не всегда взаимна.