My Lily

25 декабря 1991 года Елена Бан сидела на старом диване перед телевизором и тихо плакала, как и многие другие люди в тот день. Но не из-за отставки Горбачёва, чей голос с экрана звучал монотонно, будто заколачивал гвозди в крышку гроба целой страны. И даже не из-за развала этой самой страны, в которой она родилась и выросла. В которой страдала, любила, смеялась и верила в будущее. Слёзы тихо скатывались по её щекам, стараясь оставаться незамеченными, потому что она уже знала, что беременна. И что никак не сможет оставить этого ребёнка. Только не сейчас.  Завод, где работал муж, закрыли месяц назад. Он не пытался найти новый источник дохода, — лишь продолжал пить, всё глубже погружаясь на дно, будто надеялся однажды не вынырнуть оттуда.    С мечтой отправить сына в институт — уже давно было покончено.   Сама женщина зашивалась на двух работах — швея днём, уборщица вечером, — но денег едва хватало на еду и коммуналку. Она только и думала, где бы ещё урезать траты. Но это было малоэффективно, потому что у них и так уже не было ничего. Никаких новых вещей. Никакого баловства. Даже хлеба иногда не хватало.  А теперь ещё один рот? Ребёнок, который будет жить впроголодь вместе с ними? Нет. Она просто не смогла бы этого допустить. Не смогла бы смотреть на то, как Крис отдаёт свою порцию младшему брату или сестре, как, после, смотрит на неё с этим выражением взрослого понимания и говорит: «Ничего, мам, я не голодный».   Так что она приняла единственно верное, по её мнению,решение — сделать аборт. Срок небольшой, так что никто ничего не узнает. Они продолжат жить, как жили. Это правильно. Разумно. Даже почти гуманно. И всё же что-то в ней надрывалось от боли — молчаливой, но пронзительной.    Елена даже немного обрадовалась, когда на следующий день её не приняли в больнице. Сказали, мол: «У врачей забастовка. Приходите после Нового года», и она прямо-таки выдохнула от облегчения. Понимала, что это лишь оттягивает неизбежное, и всё же почувствовала, как напряжённые с самого утра плечи сами собой опустились, как только она покинула отделение гинекологии.   По дороге домой её ладонь то и дело сползала на живот и заботливо оглаживала. Горькие, почти траурные слёзы лились, не прекращая, так, что застилали глаза солёной пеленой. Женщина практически ничего не видела из-под заиндевевших ресниц. Мокрые щёки щипало на морозе. Прохожие косились на неё, не скрывая любопытства, но она была слишком раздавлена, чтобы беспокоится о том, что они подумают.   Нигде, кроме больничной территории, снег на тротуарах совсем не чистили — возможно, у дворников тоже была какая-то забастовка, — и ей приходилось пробираться сквозь грязную мешанину, изо всех сил стараясь не наступать мимо протоптанной тропинки. Ноги ощущались ватными и едва слушались. Зато плачь утих — мозг сосредоточился на другой задаче.    Ещё и в магазин нужно было зайти. Там продавщица —Тамарка с третьего этажа. Перед ней точно нельзя было с зарёванными глазами появляться — всем соседям растрепала бы.    Прилавок. Деньги. Сдача. Долгая и никому не нужная беседа. Ещё несколько дворов сквозь сугробы. Пеший подъём на пятый этаж.    В общем, в квартиру Елена вошла абсолютно измотанной.   — Ох, ну и намаялись мы с тобой, Анюта,— прошептала Елена, захлопнув за собой дверь и повесив ключи на крючок. Голос, всё ещё запыхавшийся после лестницы, вновьнадорвался; знакомый ком схватил за горло, — Прости меня, моя девочка…    Её тело безвольно стекло по стене — она, даже не сняв куртку, осела на пол и зарыдала вслух. Навзрыд. Купленныепо пути чёрный хлеб и соль прижала к груди и принялась раскачиваться из стороны в сторону вместе с ними, словно убаюкивая.   Она не знала, что это было — шестое чувство, материнская интуиция или нечто ещё, — но точно знала, что эмбрион внутри неё женского пола. А ещё знала, что, если бы всё сложилось иначе: в стране, в семье — она бы назвала ребёнка в честь покойной свекрови. Той, кто приняла её, как родную дочь, помогла справиться с ранней потерей родителей и вынужденным переездом в чужой город. Той, кто познакомила её с Евгением — любовью всей её жизни. И той, без кого их привычное существование сложилось пополам, словно карточный домик.    Вот только всё сложилось так, как сложилось, и ничего другого не предвиделось. Сегодняшнее стечение обстоятельств было лишь подарком судьбы — возможностью провести с дочерью лишние несколько дней. И это было больно — ровно настолько же, насколько и радостно. Она знала, что не заслуживала радости, как и этих дней, но ей хотелось, чтобы они тянулись подольше.    Проплакав ещё около получаса, она внезапно опомнилась и подняла голову на часы — они показывали 19:30. Это значило, что Крис скоро вернётся. Он не должен был застать её в таком виде, так что женщина наскоро стащила с себя верхнюю одежду и скинула обувь, направляясь вглубь квартиры.   Первым делом, она зашла в ванную, чтобы умыться. Глаза и губы опухли, но это можно было заметить, если вглядываться. Сын вглядываться не станет — она точно это знала. Тот, в принципе, в последнее время избегал зрительного контакта. Случайно или нарочно — сказать было сложно.    После, она поспешила на кухню. Поставила суп на плиту разогреваться и параллельно репетировала свои обычные фразы, чтобы удостовериться, что голос больше не дрожит.    Когда Крис вернулся с тренировки, мама уже успела взять себя в руки и встретила его с улыбкой — вымученной, но правдоподобной. Она была искренне убеждена в том, что родителям необходимо уметь создавать видимость благополучия, даже если внутри всё рушится. Детей не должны касаться взрослые проблемы.    — Как бокс, сынок? — поинтересовалась она, ставя передсыном тарелку с щами и кладя рядом кусок хлеба, разрезанный пополам, на два треугольника.    — Хорошо, — коротко ответил он, берясь за ложку, — У тебя как дела? Как на работе?    — Тоже всё хорошо, — солгала она и поспешила перевести тему на что-то хоть чуточку менее печальное, чем её «дела», — Уже через четыре дня Новый Год, представляешь? Кажется, только прошлый отмечали, правда ведь?    — Ага, — Крис кивнул, соглашаясь.   — Ты не рад? — с напускным, почти карикатурным, удивлением спросила Елена и тут же осознала, что переборщила с актёрской игрой.  К тому же, она и так прекрасно знала ответ.    Энтузиазма эта «новость» действительно не вызывала. Было бы, что праздновать…    Парень был уже достаточно взрослым не только для того, чтобы понять, что Деда Мороза не существует, но и для полного смирения с тем фактом, что 31 декабря — лишь очередной день, когда они будут притворяться, что всё хорошо — по крайней мере, до тех пор, пока отец не набухается в слюни и не устроит пьяный дебош.    Разница между обычным днём и этим только в том, что в своём привычном театре одного актёра он сможет использовать особую сезонную декорацию — печального вида ёлку с наполовину осыпавшимися иголками. Он, как раз, поможет осыпаться оставшейся части, когда споткнётся и упадёт на неё, как безвольный мешок с костями.    И это, кстати, будет его единственный подарок — когда на утро они найдут его спящего под несчастным деревом в луже блевоты.    — Да нет, почему же? Рад, — заверил парень и, наспех допив бульон прямо из тарелки и вытерев рот тыльной стороной ладони, встал из-за стола. Мама собиралась подорваться вслед за ним, но он её остановил, — Посиди отдохни. Я уже не маленький, сам помою за собой посуду.    — Спасибо, родной!  

***

  Сколько бы Крис ни готовился к худшему, отец, как обычно, оказался на шаг впереди. В канун Нового Года он умудрился устроить такое шоу, какое сыну и не снилось.    Утром всё было нормально: позавтракали, начали рубить салаты — готовкой занимались только Крис с мамой, а отец валялся на диване перед телеком, прохлаждаясь. Впрочем, ничего необычного в этом не было.    И вдруг Елена обнаружила, что забыла купить горошек для оливье. А какое же оливье без горошка, правильно? Вот и отправила мужа к соседке — та только вчера хвасталась, что по блату достала несколько коробок и готова поделиться по доброте душевной (не за бесплатно, разумеется). Дала денег и специально несколько раз повторила свой «заказ», чтоб уж наверняка.    Евгений не спорил — только пробубнил что-то невнятное, оделся, взял купюру с тумбочки и ушёл.    Ни его, ни горошка они больше так и не увидели — ни через час, ни через два…    — Ну где же он? — мама суетливо носилась по кухне, заглядывая в духовку уже пятый раз за несколько минут.    — А я говорил, что не надо было давать ему денег, — пожал плечами парень, продолжая методично нарезать картошку кубиками.   — Всё время ты плохо об отце думаешь… — женщина тяжело и печально вздохнула, — Мало ли, что могло случиться?    — Что, например? Ты забыла ему сказать, что нам не нужен сорокаградусный горошек в стеклянной бутылке? —огрызнулся он, раздражённо закатив глаза.    — Кристофер! — прикрикнула на него мать.   — Что «Кристофер»? — также, на повышенных тонах, воскликнул он, — Я не виноват, что ты игнорируешь очевидные вещи. Он алкаш, мам! Последний пропитый алкаш. Ему насрать на этот долбанный горошек! И на нас, кстати, тоже...   Парень ждал, что мама цыкнет на него, отчитает за «некультурные слова» или просто горько промолчит. Но она лишь печально выдохнула и отвернулась. Ощутила под пальцами жгучий холод подоконника и ледяные дуновения ветра из сифонящего окна.    Ответ последовал не сразу — какое-то время женщина стояла и вглядывалась в городскую серость, вероятно, что-то обдумывая. И ожидание сделало ситуацию только хуже, ведь они оба понимали — всё, что будет озвучено дальше это не случайная реплика, не порыв эмоций. Это правда. Правда, о которой не кричат. Которую произносят размеренным тоном — вот так, стоя спиной и боясь посмотреть в глаза, — и она звучит громче любого крика, звона разбитой посуды или шлепка пощёчины. Потому что человек, что произносит эти слова уже настолько давно варится с ними в одном котле, что они больше не кажутся ненормальными. И это самое страшное — смирение.    — Ты думаешь, у тебя мама совсем глупая? Думаешь, я не вижу, что мы все по уши в дерьме? Извини, за мой французский, — горько усмехнулась женщина, — Я всё прекрасно вижу… И я много раз порывалась уйти, но нам просто некуда идти, Крис. Сам же знаешь, тех денег, что я зарабатываю, едва хватает, чтобы выжить. Мы не сможем позволить себе снять даже самую маленькую комнатку в коммуналке.    — Мам, — он подошёл к ней и крепко обнял со спины, —Прости меня, мам… Я не хотел… всего этого… Кричать не хотел, ругаться тоже, — его руки осторожно гладили её по голове, отлепляя от потного лица прилипшие пряди волос, —Я заработаю много-много денег и заберу тебя отсюда. Я обещаю! Клянусь…   Простояв так несколько минут в неловком молчании, они продолжили готовить — тоже молча. Елена сожалела, что сорвалась и вывалила на сына весь негатив, что копился долгие годы. Правда. Но она вдруг подумала, что тот уже достаточно взрослый, чтобы понять. К тому же, шалящие гормоны и нервное истощение удержать под контролем оказалось не так-то просто. Ей просто захотелось, чтобы хоть кто-то её услышал и пожалел.    А у Криса впервые за долгое время появилась надежда — он вдруг понял, что мама, на самом деле, не смирилась и не прогнулась под отца, а, значит, её ещё можно спасти. И тогда он решил, что сделает всё, чтобы это осуществить. Потому что она — единственная семья, что у него осталась.    Он думал об этом весь оставшийся вечер, перебирая варианты работ, на которые его могли бы взять. В конечном итоге, решил, что поспрашивает у тренера и ребят из зала. Они наверняка что-то предложат: лесопилка, стройка, разгрузка вагонов — он был согласен на всё.  

***

  Отец семейства вернулся домой ближе к ночи — всего за час до Нового года. Завалился в квартиру неприлично пьяный, шумный и окутанный разящим ароматом чего-то кисло-тухлого. Притащил водку и непонятного вида шампанское.   — Встречайте кормильца… то есть, поильца! — по-идиотски улыбаясь, он протянул звенящие бутылки жене.    — Женя, где ты был? Мы тебя потеряли! — полушутя произнесла Елена.   — Ты горох купил? — вмешался Крис, не давая отцу пройти на дальше.    — Чего? — недоумённо протянул тот, будто сын требовал от него космическую ракету, и попытался прорваться в туалет, —Пусти, ссать охота!   Парень не отошёл. А тон его стал грубее, почти стальным:   — Мать утром дала тебе денег и отправила за горохом к соседке. Где он?    — Вот ваш горох, — мужчина пошатнулся, недовольно поморщился и трясущимся пальцем указал на жену, держащую алкогольные бутылки.   — Ладно, ничего, сынок! Пойдёмте уже за стол, до Нового года меньше часа осталось, а мы ещё старый не проводили.   Мама попыталась успокоить Криса, осторожно уложив руку ему на плечо, но он отдёрнулся и вспыхнул только сильнее. Они ведь всего пару часов назад говорили о том, что им обоим надоело терпеть всю эту пьяную вакханалию. Он не понимал, почему мама опять ведёт себя так, будто всё в порядке.    — Какого чёрта?! Он шлялся где-то весь день, спустил твои деньги на бухло, припёрся ужранным. И ты просто возьмёшь и снова проглотишь это? За стол его усадишь? Оливьешкой с ложечки кормить будешь?    — Не ори на мать! — гаркнул Евгений, проглотив половину звуков.    — «Не ори на мать»?! Это ты мне сейчас говоришь? Ты клал большой и толстый на неё, на меня, на наши нужды. Тебе плевать на всех, кроме себя. Не тебе меня учить! —раздражённо выплюнул парень и развернулся к матери, —Как хочешь, я с ним за один стол не сяду!    — Не больно-то и хотелось, — промямлил отец, сражаясь с заплетающимся языком, оттолкнул сына и, не снимая телогрейки, зашаркал в спальню.    Крис выдохнул — он впервые по-настоящему защитил мать, даже если та не оценила столь широкого жеста.    Узнать о её истинных чувствах у парня так и не вышло, потому что, после всего увиденного и услышанного, Елена только, как обычно, тяжело вздохнула и жестом пригласила сына на кухню. Там они вместе «проводили» старый год: поели, выпили по бокалу шампанского, принесённого Евгением — не пропадать же добру. Оно оставило после себя неприятное послевкусие — прямо как любое взаимодействие с отцом. Крис нашёл это весьма ироничным.   На столе стоял шипящий радиоприёмник. Ведущий передавал привет и поздравление с Наступающим от Дмитрия из Уфы — Екатерине из Москвы. Потом зазвучала заказанная песня — «Белые розы» группы Ласковый Май, — и мама потянула сына за руку.   — Потанцуй со мной! — задорно воскликнула она, будто надеясь, что, если достаточно старательно притворится, то хорошее настроение действительно придёт.    Крис не стал отказываться — поднялся со скрипучей табуретки, ногой толкнул её под стол и обхватил маму за талию одной рукой, а второй поглаживал её по волосам.   Елена вдруг поймала себя на осознании того, настолько вырос её мальчик — когда-то она могла поднять его и укачивать по несколько часов без особых усилий, а теперь его массивная фигура нависала над ней. Он стал совсем взрослым. Несколько тяжёлых капель скатились по её щекам, и она прижалась к сыну крепче.    Парень этого не заметил, только продолжал покачиваться, переступая с ноги на ногу, и уверенно вёл медляк. Его голова была полностью занята мыслями о будущем, а тело двигалось само собой — на автопилоте.    Настенные часы отбивали свой ритм, приближая стрелки к отметке 0:00, а очередной непростой год — к его логическому завершению. Когда музыка закончилась, мать и сын направились в комнату, к телевизору — они ждали поздравления и впервые не знали, кто будет его произносить. Бывший глава государства ведь подал в отставку.    Отец семейства, спавший на диване, недовольно выругался, когда услышал, что его спокойствие посмели нарушить.   — Жень, ну потерпи пару минут, пожалуйста, — попросила Елена, — Мы новогоднюю речь послушаем и уйдём.    Евгения такой расклад, очевидно, не устроил, а потому он, лениво кряхтя, скатился со своего спального места и убрался восвояси. Щелкнул выключателем, споткнулся о порожек между коридором и туалетом, громко опорожнил мочевой пузырь, даже не удосужившись закрыть дверь. Потом, не смыв за собой, поплёлся на кухню.   — Лен, а чё пожрать есть? — раздался его хриплый голос.   — Что найдёшь – всё твоё, — шутливо ответила она.   Крис запрокинул голову и раздражённо выдохнул. Пальцами вцепился в обивку дивана. Кулаки так и чесались, но он пока терпел.   — В смысле «что найдёшь»? А жена мне зачем нужна тогда? — вновь прохрипел отец.   Крис не выдержал — подорвался с места и заорал:   — А у тебя что, своих рук нет? Скажи спасибо, что мы от тебя холодильник на замок не запираем! Ты ни копейки в дом не приносишь! А, кто не работает – тот не ест!   — Тише-тише, сынок, — попыталась осадить его мама, —Подожди минутку, я ему положу поесть и вернусь. Он ведь иначе не даст нам спокойно посидеть.   Она торопливо засеменила на кухню, а сын лишь выплюнул в след:    — Конечно, и не забудь с ложечки его покормить!    В эфире Первого канала появилось лицо Михаила Задорнова — не главы государства, не диктора, — а писателя-сатирика. Клоуна, по сути. Он начал произносить поздравительную речь: такую же абсурдную, как и прошедший год. Как и всё, что происходило в стране прямо сейчас.    Мама вернулась с двумя бокалами мерзкого шампанского и один из них протянула Крису в знак примирения. Он не стал продолжать ссору — взял.    — Это чё, Задорнов, что ли? — чавкая, переспросил отец, вошедший в спальню с тарелкой еды и гранёным стаканом с водкой. Никто ему не ответил, но он всё равно продолжил бубнить над ухом, — Они бы туда ещё шавку бездомную притащили! Дебилы!    — Зато ты у нас самый умный, — еле слышно, сквозь зубы, процедил Крис.    Мама пихнула его локтем в бок и шикнула. Парень закатил глаза.    В тот год даже куранты пробили на минуту позже, и ничего хорошего это не предвещало. Не зря ведь говорят: «Как год встретишь — так его и проведёшь». Всё свидетельствовало о крахе системы, беспорядке и хаосе.    Родители чокнулись и поздравили друг друга с Наступившим — будто было, чему радоваться. Встреча хрустального бокала из старого бабушкиного сервиза, который держала в руках мама, и папиного гранёного стакана ощущалась чем-то тошнотворно-неуместным.    Крис замер, наблюдая за происходящим со стороны. Будто всё это — кошмарный сон. Будто всё это — не с ним.    — Выпей со мной, сынок! — Евгений протянул ему свой стакан с водкой, возвращая в реальность. Парню в нос пахнуло отцовским перегаром и руками, пропахшими дешёвым табаком.    Парня чуть не вывернуло наизнанку.    — Пожалуйста, не трогай меня! — он отшатнулся и чуть не рухнул с дивана.    — Да чего ты выкаблучиваешься? Сложно, что ли, с отцом выпить: за здоровье, за любовь, за будущее?    — Ты хоть помнишь, что значат все эти слова? Или думаешь, если прикроешься любовью, то можно и дальше бухать, не просыхая? Какое здоровье? Какое будущее? Ты не сегодня – завтра сдохнешь от цирроза печени, — на одном дыхании проорал сорвавшийся Крис.    Он выбил из трясущихся рук отца стакан с алкоголем, и тот, ударившись о пол, со звоном разлетелся на мелкие осколочки — прямо как его собственное терпение.    А после, игнорируя причитания суетящейся матери, парень наспех нацепил на себя пуховик и ботинки и выбежал из дома, хлопнув дверью.    К чёрту это всё!

*** 

Крис сам не понял, как ноги принесли его к единственному убежищу, которое спасало его на протяжении последнего года — спортивному залу. Он пару раз постучал носами ботинок о крыльцо, стряхивая налипший снег, и шагнул вниз по лестнице — в излюбленное полуподвальное помещение, где всегда пахло сыростью, резиной и потом. Распахнув входную дверь, он втянул этот аромат полной грудью, словно давая себе понять, что он в безопасности. Не «дома», а там, где просто нет бухого бати и этого достаточно, чтобы чувствовать себя уютно.    Заметив его, все парни и мужчины, собравшиеся за столом, подали голос: радостный, ликующий — будто младшенький, почтивший их своим присутствием, стал недостающим пазлом в композиции.    — Здорова, малой! — Игорь Вячеславович, которого все звали просто «Тренер», протянул ему руку, — Ты же говорил, что не сможешь прийти, что с родителями отмечать будешь. Случилось чего?   Парень коротко кивнул и протянул руку в ответ. Тренер пожал её и по-отечески потрепал Бана по кучерявой макушке. Остальные присутствующие — Серый, Миха, Влад и много других, кого он видел редко или вообще впервые, — тоже приветственно давали «краба», хлопали по плечу в знак поддержки.   Практически моментально и, по ощущениям, из неоткуда для него достали ещё один табурет и усадили за стол.    — Шампанское, коньяк, водка? — спросил Серый, парень на несколько лет старше самого Криса и его самый близкий кореш, по совместительству.    — Я не пью, — отрезал тот, — Я лучше сока выпью, — он указал на графин, в котором был разведён порошок Zuko со вкусом апельсина.    Серый пожал плечами и плеснул другу напитка в пластиковый стакан.    Только смочив горло и переведя дух, Крис обратил внимание на накрытую «поляну» — сырные, колбасные, мясные нарезки, несколько запечённых куриц, даже целая свинья, а ещё «забугорные» сладости, ссыпанные в кучу: сникерсы, марсы, йогурты в пластиковых баночках, жвачки… Он такого разнообразия даже в мечтах вообразить стеснялся.    — М-можно? — полушепотом уточнил он, одним лишь взглядом указывая в сторону шоколадок.   — Это? — Тренер указал куда-то пальцем, а Крис, даже не проследив за его жестом, согласился, — Конечно, бери всё, чего душе угодно. Шапка есть? Давай сюда.    Парень с недоумевающим выражением протянул ему свой головной убор, и Игорь Вячеславович, точно ковшом экскаватора, зачерпнул побольше всевозможных батончиков и запихнул их в него, как в мешок.   — Налетай! — он подмигнул своему воспитаннику и вернул шапку обратно.    Крис ещё несколько минут сидел, не смея поверить в это новогоднее чудо.  В магазинах полки пустые и зарплаты людям по полгода не платят, а тут — настоящее изобилие.    «Неужели так бывает?» — промелькнуло в его мыслях.    — Это кем же нужно работать, чтобы так жить? — неловко поинтересовался он, обращаясь к Серому, стыдливо опустив взгляд в пол.    — Всё благодаря Тренеру, — ответил тот, — Он нам работёнку всякую подкидывает, непыльную.    — Разве за непыльную работу столько платят? — ещё тише произнёс Бан, боясь, что его услышат.    — Ещё как платят! Главное – места знать надо, —заговорщически подмигнул молодой человек, — У нас даже сегодня одно дельце есть. Цена вопроса – три тысячи рублей на нос. Нам, как раз, одного человека не хватает. Хочешь с нами?    — Три тысячи, в смысле, новых?    — Ну, не советских же! Вся страна скоро на новые перейдёт. Так что, ты в деле? — подгонял с решением Серый.    — А что делать нужно?    — Машинку одну угнать. Металлолом, по правде говоря, а не тачка, поэтому и платят так мало, — усмехнулся он.    — Угон?! — ужаснулся Крис, оглядываясь по сторонам так, будто вот-вот в зал ворвётся наряд милиции и его повяжут за одни только мысли о преступлении.    Но фраза друга о том, что три тысячи — это мало, не выходила из головы. Его матери столько платят за целый месяц работы уборщицей. Если бы он мог заработать такие деньги всего за несколько часов — это было бы даже большим чудом, чем сникерсы в шапке.    Но это ведь незаконно…   — Ты в деле или нет?    В голове всплыли образы: мамино осунувшееся лицо всё в слезах; её усталые руки, что тащат на себе всю семью, работая без продыху; её «нам некуда идти». А потом его —крисово — обещание: «Я заработаю много-много денег и заберу тебя отсюда».    И это оказалось тяжелее страха. Важнее совести. Выше закона.    — В деле, — выпалил он.  

***

  Ещё какое-то, довольно продолжительное, время все спокойно сидели за столом: общались, смеялись, пили и закусывали. Но, как только стукнуло пять утра, один из взрослых мужчин — Крису он пока был не знаком —окликнул Серого и жестом указал ему на часы. Тот нетерпеливо дёрнул младшего за рукав, треснул прикумарившего Миху по руке, и вся их небольшая компания направилась к заднему выходу из зала.    Они загрузились в старый поржавевший Жигуль — «для конспирации», как объяснил Миха. Самый старший мужчина — за руль, сам Миха — на пассажирское, а Серый с Крисом — сзади.   — Сан Саныч, это Кристофер – наш новенький. Крис, это Сан Саныч – правая рука нашего Тренера, — произнёс Серый, как только они тронулись с места, и пихнул остолбеневшего товарища в бок.    — А, да… — промямлил Бан, заикаясь от страха, — Я Крис…    — Да не ссы, малой! — Сан Саныч улыбнулся ему, глядя в зеркало заднего вида, — Первый раз всегда сложно, но мы с тобой, если чё, не бросим. Да и заказ у нас сегодня не сложный – самое то для тебя: Волга 80-ого года, на окраине, без сигналки. Хозяин – старый пердун, до завтра точно не хватится.    Бана это не сильно успокоило. Он так и сидел всю дорогу —вжавшись в сиденье. Руки, изо всех сил впившиеся в колени, дрожали.    «Что мы делаем? Что я делаю?! Это угон. Преступление. Меня посадят. Мама узнает и умрёт от стыда» —безостановочной бегущей строкой проносилось в мыслях.    Но дороги назад не было.    Там, где на одной чаше весов стояла реальная возможность помочь маме выбраться из ада — вторая больше не имеланикакого значения. Крис обещал. И он намеревался выполнить своё обещание любой ценой.    «Три тысячи. Целых три тысячи новых рублей! Это еда. Это возможность переехать. Я должен. Деньги не пахнут» — звучало в параллель с душевными терзаниями.   Машина остановилась в тёмном переулке — действительно окраина: дома стояли покосившиеся, фонари не работали вовсе. Парни вышли — неторопливо, уверенно, как будто направлялись за хлебом. Сан Саныч сразу же уехал, чтобы не привлекать лишнего внимания.    Нужную Волгу разглядеть оказалось несложно — она единственная была припаркована на этом нелюдимом отшибе.    Серый сунул Крису тонкую проволоку, согнутую крючком.    — Давай, мелкий, — старший товарищ подтолкнул его ближе, — Просто суй в щель между стеклом и рамой, цепляй за ручку и тяни вверх. Эта железяка открывается легче консервой банки.    Задеревеневшими от холода и стресса пальцами парень обхватил проволоку посильнее и подошёл к автомобилю. Сердце колотилось как ненормальное, вина жрала изнутри —но он расчистил небольшой зазор от снега и пихнул «отмычку» в щель, как и объясняли парни. Трясущимися руками потянул.    Щёлк.    Дверь открылась. Просто. Слишком просто.    — Красава, — вполголоса похвалил Миха, — Теперь отойди. Нужно сломать замок.    Серый достал отвёртку и сунул в замок зажигания. Резко крутанул — раздался хруст.    Готово.    Потом снял панель под рулём. Так легко, будто делал это тысячу раз до этого. Хотя, возможно, так и было.    — Смотри, — сказал он, вообразив из себя учителя, — Красный – это питание. Жёлтый – зажигание. Соедини их, а потом чиркни чёрным по красному. Это даст искру и мотор заведётся. Давай, всё легче, чем кажется!   Крис посмотрел на него округлившимися глазами, дышать стало ощутимо тяжелее. Но парни, стоявшие на расстоянии вытянутой руки — спокойные, взрослые — верили в него. Он не мог подвести их. Не мог подвести Тренера. Сан Саныча.    Маму.   Пальцы скользили от пота, но он соединил проводки. Чиркнул. Искра на долю секунды осветила предрассветную темноту. Мотор кашлянул, ожил, зарычал.    — Получилось! — громче, чем следовало бы, воскликнул парень.    — Тихо ты! — шикнул на него Серый, — Садись давай в машину.    Крис прыгнул на заднее — сердце громыхало так, будто вот-вот собиралось проломить рёберную клетку. Он реально это сделал.    Машина тронулась — сперва медленно, чтобы не шуметь. Снег лениво хрустел под колёсами, пока они покидали двор. Но, стоило им выехать на трассу, Серый разогнался почти до ста километров в час. Пейзаж, мелькавший за окнами, проносился всё быстрее. А вина, сжимавшая грудь Бана, внезапно сменилась чем-то новым.    Скорость. Ветер, обдувающий разгорячённую голову через опущенное стекло, разогнал оставшийся осадок стыда и страха. Адреналин ударил по венам и разлился по ним, как ток. Как давно забытое «я могу всё». Он осознал, что впервые за долгие годы не просто терпит или пытается абстрагироваться — он действует. Меняет.    «Это плохо, — думал он, глядя в рассеивающуюся темноту, — Но, блять, я всё ещё живой».    Пацаны громко ржали, хвалили его — «Красава, малой! Справился!»    Миха включил радио — там снова играли «Белые розы» —любимая мамина песня. Крис улыбнулся — широко, сквозь катящиеся по щекам слёзы.    Три тысячи.    И это только начало.