My Lily

Крис даже не мог толком понять — тянулось время или бежало, — но с Нового года прошло ещё несколько дней. Мама вернулась на работу. Отец, вопреки собственным слёзным клятвам, вернулся в запой. Пиздёж с его стороны не был в новинку, и всё же неприятно резанул по сердцу.    Парень искренне не понимал, откуда в нём взялся какой-то ресурс надежды, но, когда Евгений не пил на протяжении трёх дней — он реально на секундочку поверил в то, что тот встал на путь исправления; что ситуация, произошедшая в канун праздника, чему-то его научила.    Разумеется, как только сошло щемящее чувство стыда, он споткнулся о первую же попавшуюся бутылку водки, которую Крис не успел выбросить — а только спрятал на антресолях.    Ну, по крайней мере, теперь он точно уяснил, что невозможно спасти того, кто сам изо всех сил стремится себя уничтожить…   Отныне он планировал сфокусироваться исключительно на маме и на том, чтобы вызволить её из этого кромешного проспиртованного тлена — как и планировал изначально.   

***

 

6 января 

  Крису, уже привычно, не спалось, так что он встал, чтобы проводить маму на работу. Молча стоял в коридоре, подпирая стенку, наблюдал за тем, как она укутывается в свою прохудившуюся зимнюю куртку и мечтал о том, как купит ей новую.    Один день.    До получения денег за угнанную тачку оставался всего один день.    «Уже завтра всё изменится» — крутилось в его голове неугомонным веретеном.    Он ждал. Знал, что это неправильно, и всё же изо всех сил мысленно подгонял время бежать быстрее, приближая момент, когда Тренер вложит купюры ему в руки, а вместе с ними и новое — счастливое — будущее: без голода, холода и батиных выкрутасов.   — Ладно, я пошла, — окликнула его Елена, перекидывая сумку через плечо.    — Подожди секундочку, — попросил Крис, вдруг сорвавшись с места и скрываясь в своей комнате.   — Малыш, я опаздываю! — позвала она, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.    — Уже бегу, — крикнул ей сын, приподнимая диван и засовывая руку в ящик, где хранилось постельное бельё.   Нащупав свою шапку, он зашуршал обёртками от шоколадок, которые дал ему Тренер и к которым он так и не осмелился притронуться — потому что было стыдно. Он вытащил один из сникерсов и поспешил вернуться в коридор. Протянул батончик маме, всячески скрываясь от её недоумевающего взгляда.    — Откуда это? — спросила она, не решаясь взять.   — Тренер угостил, — честно признался парень.   — Хороший у тебя тренер, — усмехнулась женщина, — Ты хоть поблагодарил его?    — Конечно! — с натянутой улыбкой согласился Крис, — Ну же, бери!   — Да ты лучше сам съешь, сынок! Зачем мне-то отдавать? — Елена попыталась осторожно оттолкнуть руку сына, но тот настырно тянулся к карману на её куртке.    — Потому что мне хочется тебя угостить, — ответил он, — Съешь на работе, настроение себе поднимешь.   — Ну спасибо, родной! — женщина притянула его к себе и крепко сжала в объятиях, еле сдерживая подступающие слёзы, — Ты у меня самый лучший ребёнок на свете!    — Это ты самая лучшая мама, — Крис поцеловал её в макушку и сам чуть не разревелся, увидев в отблеске светильника несколько седых волос, — Скоро всё наладится, я тебе обещаю.    — Конечно, малыш. Совсем-совсем скоро, — всхлипнула-таки она и, утирая глаза рукавом, поспешила отстраниться, — Всё, побежала я.   — Ты в порядке? — встревоженно уточнил парень.    — Конечно, — солгала она, чтобы не расклеиться окончательно, — Как я могу быть не в порядке, когда у меня такой прекрасный, взрослый и умный сын?   — Может, мне встретить тебя после работы? Я, как раз, с тренировки возвращаться буду, — предложил он.    — Не стоит. Мне после работы ещё по делам нужно сходить.   — Что за дела? — полюбопытствовал Крис.   Ему показалось, что мамино лицо сменило несколько выражений за секунду, мечась в раздумьях, но он ничего не сказал.    — Вернусь – расскажу, — уверила она и потянулась к двери.    Сын нагнал её, ещё раз крепко обнял и поцеловал в щёку. В тот момент он почувствовал себя маленьким дитём, которое не хочет отпускать маму из поля зрения, и сам мысленно поиздевался над собой из-за этого. Как грудничок, ей богу!   Он даже на лестничную клетку вышел вслед за ней и ещё несколько минут стоял в парадной, пока не услышал, как на первом этаже хлопнула дверь. И только потом вернулся назад в квартиру.    Дурак.  

***

  Елена понимала, что, когда вернётся домой — ей снова придётся врать: о том, как себя чувствует; и по каким таким делам ходила после работы. Но и поступить иначе было нельзя.    Весь её рабочий день прошёл, как на иголках — женщина никак не могла найти себе место, а несколько раз едва не прострочила собственную руку на швейной машинке, потеряв фокус внимания где-то между беспорядочно блуждающими мыслями.   Коллеги прожигали Елену любопытными взглядами и перешёптывались за спиной, полагая, что она ничего не заметит. И она действительно не замечала — её голова была занята запланированным походом к врачу. Осознание неотвратимости сдавливало виски так прочно, что хотелось завыть во всю глотку.    Со смены она отпросилась пораньше, сославшись на плохое самочувствие. Работы у них всё равно почти не было, так что начальница без особых вопросов её отпустила. Она знала, что Елена — ответственная сотрудница и не стала бы отлынивать по пустякам.    До больницы женщина решила прогуляться пешком — расстояние было совсем небольшое, а тело нуждалось в свежем воздухе и физической активности. Да и нечего лишние деньги на трамвай тратить — их и так вечно не хватало.   Проходя вдоль дворов, переполненных шумной детворой — от мала до велика, — она притормозила, залюбовавшись чужими детишками. Те бегали, кидались друг в друга снежками и заливались искренним хохотом. Они — ещё совсем юные и не знающие взрослых проблем — выглядели по-настоящему счастливыми. Елену словно окатило ледяной водой при осознании того, что она собственноручно лишит своего нерождённого ребёнка этих радостей. И под действием сентиментов, она оказалась в шаге от того, чтобы отречься от разума и направиться домой. Её рука, уже привычно, потянулась к животу.   Вот только, вместо неосязаемой выпуклости, которой ещё просто не могло быть на сроке около шести недель, она нащупала шоколадку, которую утром ей в карман закинул Крис. То был не эфемерный след от будущего нерождённого малыша, а настоящий — от уже существующего ребёнка, который, хоть и был почти взрослым, но всё ещё нуждался во внимании, заботе, помощи. Ну, или в том, чтобы ему, по крайней мере, не вставляли палки в колёса.    Елена знала, что старший сын бы точно никогда не отправил её на аборт самолично, и не посмел бы даже на секунду допустить мысль о ненависти к братику или сестрёнке, но ему совершенно точно стало бы во сто крат сложнее, чем сейчас. А жизнь у него и так выдалась не из лёгких. К его восемнадцати годам он пережил уже слишком многое, и его мама это понимала. Она просто не могла позволить ему страдать и дальше.    Муж тоже не добавлял уверенности в завтрашнем дне — более того, он нещадно душил её своими собственными руками. Елене бы меньше всего хотелось, чтобы ещё один её ребёнок смотрел на папу с тем презрением, с каким на него в последние годы смотрел Крис.    Евгений, если уж говорить откровенно, не выглядел готовым к новому эпизоду отцовства — он даже с уже имеющимся не справлялся. Он совершенно точно не заменил бы пьянство на ночные бессонницы из-за чьих-то коликов, прорезающихся зубов и всего подобного, что происходит с младенцами на ежедневной основе. Мужчина бы скорее предпочёл, чтобы ему самому кто-то слюнки подтирал, да кормил по часам.   Так, ведомая благими намерениями и жгучей обидой на мужа и жизненные обстоятельства, Елена переступила порог медицинского учреждения. В отделении гинекологии никого не было, так что, пройдя по узкому потёртому коридору под мигающей лампочкой, она оказалась возле нужного кабинета без лишнего внимания. Именно это и было ей нужно — анонимность. Она постучала. И ровно в этот момент вдруг вспомнила о Люсе — соседке с третьего этажа, которая работала медсестрой в этой же самой больнице. По телу пробежал неприятный холодок — приятельница никогда не была заядлой сплетницей, но женщине бы, в принципе, хотелось по максимуму избежать контактов со знакомыми в этот пренеприятнейший день.    И ровно в ту минуту из-за двери показалось округлое лицо приятельницы.    — Лена?! — удивлённо воскликнула она, — Какими судьбами?   Это был уже второй — по правде, гораздо больше, чем второй, — момент за день, когда Елене захотелось развернуться и сбежать. Забыть о злосчастной процедуре и поставить всё на удачу — авось, как-нибудь родит; авось, как-нибудь прокормит.    И всё же она собралась с силами, прочистила горло и произнесла — тихо, но непоколебимо:   — Давай я сперва войду.   Медсестра пропустила её внутрь. Женщину встретил полумрачный кабинет, насквозь пропахший медикаментами и спиртом, а ещё врач — возрастной, почти пожилой, мужчина с выражением тотальной усталости на серовато-поблекшем лице.    — Здравствуйте, — поздоровалась Елена, проходя вглубь комнаты, словно ступая по минному полю.   Сперва ей показалось, что мужчина даже не удостоит её взглядом, но тот внезапно встал из-за стола, точно заводная игрушка и выпрямился по стойке «смирно», оценивающе бегая маленькими опухшими глазками по пришедшей пациентке.    — По какому вопросу? Климакс? Геморрой? — протараторил он абсолютно безучастным голосом, — Но, если геморрой, это не ко мне. Да и вообще…    — Я беременна, — не дав врачу закончить, выпалила женщина и едва не сгорела со стыда. Собственный тон прозвучал слишком громко и надрывно.    — Как?! — шокированная Люся откликнулась быстрее нерасторопного коллеги, одарив Елену столь бурной реакцией, что той захотелось присесть на корточки и расплакаться.     — Ну что ж Вы, Люсечка, не знаете, откуда дети берутся? — усмехнулся мужчина, а затем развернулся к пациентке, — А Вы, значит, подтвердить своё положение пришли?    — Подтвердить и… — Елена замешкалась, подбирая слова. Хотя какие тут могли быть варианты?    — И..? — всем своим видом и жестикуляцией мужчина давал понять, что тратить время на чужие эмоции и рассусоливания не имеет ни малейшего желания.    — Я бы хотела… — женщина осеклась и помотала головой, — То есть, мне нужно… Я должна… — она сделала глубокий вдох и на выдохе прошептала, — Прервать беременность.    Люся так и замерла в оцепенении, а товарищ доктор картинно закатил глаза и едва не цокнул языком, выражая всё своё — предельно точно вырисовывающееся у него на лбу, среди залежей морщин, — отношение к данной ситуации.    — Ох, девки-девки! — запричитал он, — Вы сначала ноги раздвигаете, где непоподя, а мне потом исправляй Ваши залёты…    — Я… просто… Так случайно вышло… Мой муж… И ситуация в стране… Вы же понимаете... — Елена попятилась и, запутавшись в собственных ногах, чуть не рухнула на пол.    — Михаил Иваныч! — шикнула на него Люся, подхватывая бедную приятельницу под руку и усаживая на кушетку.    — Да я ж не со зла, милочка! Врачебный юмор у нас такой, — пожал плечами Михаил, — Решим мы Вашу проблемку.    Он приступил к осмотру — не слишком тщательному, но такому, которого хватило, чтобы заключить: «Да, Вы точно беременна».   Люся всё это время молча стояла рядом, нависая над душой, едва не заглядывая приятельнице в рот, хотя никакой помощи от неё обнаружено не было. Вероятно, она всё ещё находилась в оцепенении.    — Люсь, — окликнула Елена и дотронулась до её ладони, чтобы обратить на себя внимание, — Ты только моим ничего не рассказывай: ни Женьке, ни Крису. Я тебя умоляю!   Женщина мягко улыбнулась ей в ответ и понимающе сжала руку.   — Конечно-конечно, — заверила она, — У нас ведь существует врачебная тайна, как-никак.   Что ж, Елена очень надеялась, что это «как-никак» её не подведёт. Страшно было даже представить реакцию мужа и сына, если бы они узнали, как жестоко она поступила с их родной кровинкой.    Она мысленно нащупала образование внутри себя — размером, наверняка, не превышающее горошину. Свободные пальцы впились в липкую кожаную поверхность кушетки, когда врач позвал: «Усаживайтесь в кресло, сейчас введу Вам наркоз».   «Анюта…» — это было последнее, о чём женщина подумала перед тем, как отключиться.    Ещё почему-то о сникерсе, лежащем в кармане куртки. Ей вдруг ужасно захотелось сладкого. Или нырнуть в объятия сына?    А потом всё окончательно расплылось, и Михаил Иванович приступил к процедуре. Выскабливание. Она чувствовала движение инструментов внутри и чуть притупленную боль на задворках сознания, но не могла ни пошевелиться, ни закричать.    Это была безысходность, не громкая, но разрывающая душу— такая, которую практически не ощущаешь, но точно знаешь, что она останется с тобой навсегда, точно клеймо, выжженное на коже.    Когда всё закончилось, и Елена открыла глаза, рядом была только Люся. Она помогла ей подняться и одеться, потому что собственные силы к ней ещё не вернулись, а конечностипочти не слушались. В таком состоянии даже прямо стоять на ногах — уже было подвигом.    Потерянная и не в себе, женщина начала искать врача глазами. И нигде не находила.    — А..? — попыталась спросить она, но язык был слишком тяжёлым, онемевшим.    — Михаил Иваныч! — позвала Люся и крик её исказился несуществующим эхом.   Мужчина даже не подошёл к ним, продолжая сидеть за своим рабочим столом и перебирать какие-то бумажки.   — Чего? — отозвался он по другую сторону ширмы.    — Елена очнулась. Что дальше? Перевести её в палату?    — Ну в какую палату, Люсечка? — переспросил тот, таким тоном, будто говорил с умственно-отсталой, — Знаете же, у нас переполнено всё. Да и не такое это серьёзное вмешательство, чтобы казённые койки пролёживать. Всё нормально с твоей подружкой, пусть домой чапает – там отлежится.    — Вы уверены? — осторожно уточнила медсестра.    — А какие у нас варианты? Ты того доходягу, которому петардами ногу раскромсало, домой прогонишь? Или деда после инсульта?    — Я…   — Вот и не нужно ставить под вопрос мои слова. Я сказал, что всё отлично, можно идти домой. Значит, всё отлично, можно идти домой.    Женщина молча кивнула и, тяжело вздохнув, обратилась к соседке, которая всё время их припираний сидела и таранила стену взглядом. Светло-зелёный кафель отвечал ей недоброжелательными бликами, слепящими чувствительные глаза.   — Лен, — позвала медсестра и легонько толкнула её в плечо, — Всё хорошо, ты можешь идти.    Та заторможенно подняла голову, глядя мимо приятельницы, а затем, точно робот, встала и поплелась к выходу из кабинета. Последним, что она спросила, было совершенно глупое, но такое обнадёженное:    — Доктор, мне ведь можно сейчас съесть шоколадку… с орехами..? — она нелепо улыбнулась, пытаясь зафиксировать зрение на фигуре Михаила, который поспешно скидывал какие-то вещи в свой портфель, и зачем-то добавила, — Меня сын угостил. Ох, вы бы знали, какой чудесный у меня сын!    — Можно-можно, — безучастно ответил мужчина.   Люся была уверена, что тот даже не слышал, что пациентка ему говорила. Он бы, с такой же уверенностью, мог ответить и на вопрос, вроде «Мне ведь можно сейчас пойти и сброситься с моста?»   Он не был козлом, как могло показаться. Он просто был уставшим. Как и вся система. Как и вся страна. И его практически нельзя было за это винить. Особенно сейчас, когда рабочий день подходил к концу, и ему хотелось поскорее покинуть свой пост. А потому она взяла Елену под руку и помогла вывести её в коридор, чтобы не мешать коллеге.    Никаких «спасибо» и «до свидания», разумеется, произносить никто не стал. Сложившиеся обстоятельства явно не располагали ни к благодарности, ни к желанию повторить встречу.    — Дальше сама дойдёшь? — спросила Люся, подведя Елену к выходу из крыла гинекологии.   Женщина кивнула — почти уверенно, — и отстранилась. Не к чему заставлять приятельницу волноваться.    — Хорошо, — та тоже кивнула и попыталась натянуть улыбку, хотя лицо её всё ещё было искажено сочувствием, — Тогда иди домой и отдыхай. Никаких тяжестей, стресса и активных физических нагрузок. Береги себя!    Ещё один согласный кивок, и Елена Бан покинула здание больницы. Ощущение того, что она оставила в этом здании, в кабинете на третьем этаже, такую важную часть себя — не давала покоя. Она знала, что поступила правильно: так, как будет лучше для всех, включая нерождённого малыша. И всё же чувствовала себя чудовищем. Детоубийцей.    Из кармана куртки она достала сникерс и вскрыла упаковку дрожащими от мороза и нервов пальцами. Откусив кусок, она даже не сразу поняла, что по лицу потекли слёзы. Ей всё ещё было очень больно — не столько физически, сколько морально, — но она была убеждена в том, что ничего большего и не заслуживает.   

***

  Крис перекинул спортивную сумку через плечо и, практически летящей походкой, направился на тренировку. Все предыдущие дни, после новогодней ночи, он избегал показываться в зале: стрёмно было даже вообразить, что придётся смотреть в глаза тем людям, вместе с которыми он преступил закон. И Тренеру тоже. Но ему показалось, что неплохо было бы показаться им на глаза перед завтрашним днём. Чтобы они не подумали, что он слился, и чтобы сами не надумали его кинуть.   Утренний диалог с мамой — когда та дрожащей рукой пыталась отказаться от шоколадки — всё ещё крутился в голове и отзывался тупой болью в районе груди. Крис твёрдо намеревался сделать так, чтобы она больше не смела экономить на себе и самых минимальных удовольствиях. Никогда в жизни.    Спустившись по лестнице, он оказался в зале и вдохнул резиновый запах напольного покрытия и влажности потных тел — вроде привычно, но по позвоночнику пробежался холодок. Внутри было душно, несмотря на мороз на улице. Хотя, возможно, дело было не в температуре, а в нервах.   Его встретил Серый, который уже собирался уходить.   — Здарова, бандит! — усмехнулся он и хлопнул Криса по плечу, — Я-то уж думал, ты с концами пропал.   — Нет… Я просто… — замялся парень, — Просто дома дела были.    — У мамы всё нормально?    — Да, всё хорошо.   — Значит, завтра будет ещё лучше! Я говорил с Тренером, он сказал, что всё по плану, и завтра бабки будут.   — Да, здорово, — Бан натянуто улыбнулся, не зная, как вообще правильно реагировать.   — Что первым делом купишь?    — Куртку маме… — смущённо ответил он, потирая замёрзшие пальцы.   — Куртка – это замечательно, она наверняка обрадуется. И гордиться тобой будет, думать, какой у неё сын добытчик.   — Наверное…   Проговорив ещё немного и зарядив младшего товарища оптимизмом, Серый поспешил к выходу. Крис же пошёл в раздевалку: переоделся, обул старые заношенные кроссовки и вышел в зал. Тренер встретил его дружелюбной улыбкой и рукопожатием. Тоже оповестил о деньгах. Тоже полюбопытствовал, что парень собирается с ними делать — как тратить.    Было неловко говорить об этом, потому что для Бана это звучало буквально как: «Ну и на что ты, мелкий ворюга, потратишь деньги, которые заработал нелегально, на чужом несчастье?».    Но он заталкивал эти мысли куда подальше и с каждым разом, когда проговаривал вслух: «Я куплю куртку для мамы и продуктов домой» — это давалось всё легче и легче. Он правда уже почти радовался. Ждал.   Он колотил грушу с таким энтузиазмом, какого давно не испытывал. В голове становилось тихо. Не пусто, а именно тихо — как будто кто-то выключил фоновый шум, который гудел там последние дни. Тело становилось лёгким. Каждый удар отдавался приятной вибрацией в мышцах, пот стекал по спине, по вискам, и Крис вдруг поймал себя на том, что улыбается — не натянуто, а по-настоящему. Не только уголками губ, а всем лицом, и самое главное — глазами.   Груша качалась под его кулаками, и каждый точный удар казался маленькой победой. Не над ней. Над самим собой. Над страхом, над стыдом, над той ночью, когда он впервые переступил черту. В перерыве между подходами, Крис жадно присосался к горлышку бутылки и хлебал воду с таким видом, будто провёл несколько суток в пустыне, под палящим солнцем. Кадык ходил ходуном, струи пота, вперемешку с проливающейся мимо рта жидкостью, стекали по шее и дальше. Это ощущалось почти также приятно, как принять ледяной душ в знойный летний день.   Вдруг Миха подошёл к нему сзади и хлопнул по спине холодной ладонью. Контраст температур заставил дёрнуться — слишком уж внезапно. Прямо как получить снежок за шиворот куртки в начальной школе. Крис поёжился и резко обернулся. — Смотри-ка, живой! — усмехнулся старший товарищ и вытянул ногу, демонстрируя новенькие чёрные адидасы с тремя белыми полосками по краям, — Смотри, какие тапки отхватил. Пару недель назад ещё одну тачку увели – бабла хватило и на это, и всей семье на подгоны. Сеструхе мелкой новые джинсы купил! Кроссовки сияли, идеально чистые — почти бархатные — без единой царапины. Пахли новой резиной и роскошью. У Криса почти встал.    Он опустил взгляд на свои старые башмаки — потрёпанные, с разошедшимся швом на боку, с оторванной подошвой, которая хлопала при каждом шаге. Когда-то они тоже были чёрными. Сейчас — серо-коричневые, с разводами от пота и грязи. Он улыбнулся — криво, но вполне искренне. — Классные, — тихо сказал он, — Поздравляю! Миха хмыкнул, потрепал младшего по плечу и наклонился, чтобы стереть невидимую пыль с носочка новой обуви.  — Не ссы, малой. Всё будет чётко. Получишь деньги – мы тебе тоже что-нибудь прикупим. У меня тётка челночница, она из-за бугра всякие ништяки постоянно привозит! И всё фирма. Крис кивнул. И в этот момент он вдруг почувствовал, как внутри что-то отпускает. Не полностью, не навсегда — стыд никуда не делся, он сидел где-то глубоко, как заноза. Но надежда — настоящая, горячая, почти детская — вдруг стала сильнее.    Завтра будут деньги. Новая куртка для мамы. Нормальные продукты. И даже кроссовки для него самого.    Он вернулся к груше.  Удар.  Ещё удар.  И ещё. И впервые за долгое время подумал: «Может, и правда всё будет хорошо».   Тренировка пролетела быстро. Напряжение, скопившиеся в теле, превратились в ничто — растворилось в смеси приятной усталости и эндорфинов.   — Красавчик, отлично поработал сегодня, — похвалил Тренер, небрежно подмигнув своему воспитаннику и кинув в него полотенце, чтобы вытереть пот, лившийся с него рекой.   — Спасибо, — тот быстро кивнул головой и развернулся, направляясь в раздевалку.   По пути домой, он чувствовал, как теплота после физической активности разливалась по телу, мышцы жгло, а улыбка растягивалась до самых ушей. Глядя на заходящее солнце, мысленно он провожал бедную, жалкую жизнь и приветствовал будущее — счастливое и сытое.   

***

  Елена вернулась домой около половины шестого. Ключ в замке повернулся с привычным скрипом, дверь открылась тяжело, будто сопротивляясь. В коридоре пахло сыростью и залежавшейся картошкой. Свет горел тускло — одна лампочка перегорела, вторая снова мигала, но сил идти на кухню за новыми не было. Она сняла верхнюю одежду — движения были медленными, осторожными, как у человека, который боится сделать что-то не так. Попыталась повесить куртку на крючок, но именно в этот момент петелька решила оборваться. Куртка с шуршанием упала на пол, но Елена проигнорировала этот факт. Её сознание всё ещё было затуманено.    В ванной она умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало — лицо бледное, под глазами тени, губы сухие. На секунду задержала взгляд на своём отражении, будто хотела убедиться, что это всё ещё она. Потёрла щёки, надеясь придать им хоть сколько-нибудь здорового румянца. Потом отвернулась и вышла. На кухне она включила газ под чайником — привычно, почти автоматически. Достала из мешка картошку, морковь, лук. Положила всё на стол. Достала нож.  И вдруг почувствовала, как пол будто попытались выдернуть из-под неё. Ноги стали ватными, в глазах потемнело. Она опёрлась ладонью о стол — пальцы скользнули по клеёнке, оставили влажный след. Сердце стучало неровно, тяжело, где-то в горле. Дыхание сбилось, став коротким и поверхностным. «Переутомилась», — подумала она, — «Просто день тяжёлый. Нужно прилечь. Минут на десять. Потом встану и закончу с готовкой». Она выключила газ. Прошла в комнату — медленно, держась за стену. Дошла до дивана, опустилась на него, тапочки сами соскользнули и с негромким шлепком приземлились на ковёр. Она положила голову на подушку, подтянула колени к груди, как в детстве, когда было страшно. Комната плыла. Потолок казался то слишком высоким, то почти давяще низким. В ушах звенело — тихо, но настойчиво. Она закрыла глаза. «Только на минутку», — подумала она.  «Скоро встану и сделаю ужин. Крис придёт голодный. Нужно, чтобы он поел нормально. Чтобы не волновался». Она не заметила, как дыхание успокоилось. Как пальцы, стиснутые до рези в ладонях, разжались. Как напряжённое лицо разгладилось — будто боль, которую она носила в себе весь день, отпустила. Она просто уснула— маленькая, уставшая женщина в старом свитере, в своей комнате.   А на кухне мёрз остывающий чайник, и лежала недочищенная картошка.   

***

  Возвращаясь с тренировки домой, Крис обнаружил отца сидящим во дворе с бутылкой водки и, так называемыми, корешами. Не желая тратить на него лишние нервы, он просто взял его за шиворот и, без лишних слов, потащил к парадной. Евгений только и делал, что мычал что-то нечленораздельное и болтался в сыновых тисках, словно безвольная тряпичная кукла. Зайдя в квартиру, парень выпустил отца из рук. Тот скатился по стене и растёкся по полу, чавкая слипающимися губами и постепенно засыпая, разморенный домашним теплом и градусом в крови.   Оглядевшись, Крис обнаружил, что их жилище находится в состоянии в лёгкого хаоса: мамина куртка валялась на полу, на кухне горел свет, а на столе лежали немытые клубни, чуть пошкрябанные ножом. Сама Елена спала, свернувшись калачиком. Он разбудил её мягким касанием, чтобы вместе поужинать, и ушёл на кухню доготавливать еду.    Помыл овощи, снял с них кожицу, вычистил все несовершенства и нарезал кубиками, чтобы пожарить. Раскалённое масло уютно шкварчало. Полукольца лука отправились в сковороду первыми, за ними — морковь, и только потом картошка. Запахло чем-то отдалённо похожим на то, что обычно готовила мама. Сколько бы парень не пытался, у него никогда не получалось так вкусно, как у неё.    Он слышал, как она встала — диванные пружины заскрипели под весом тела, а после раздалось шарканье тапочек по полу от родительской спальни до ванной. Выключатель щёлкнул, а дверь со скрипом открылась и прикрылась.   Зашумела вода в раковине — но не так, как, когда под ней моют руки. А так, будто её включили для того, чтобы заглушить другие звуки. Крис не параноик, но, живя под одной крышей с несамостоятельным отцом-алкоголиком, хочешь-не хочешь — начинаешь прислушиваться к происходящему. Как минимум, чтобы, в случае чего, помешать ему захлебнуться в собственной блевоте.    Заметив, что Елены долго нет, а вода всё ещё плескается, парень окликнул её. Ответа не последовало. Он решил, что, возможно, она не услышала его из-за шума, так что постучался. Вновь не получив ответа, он дёрнул ручку двери на себя. Она не была заперта, так что распахнулась без сопротивления.    Заглянув внутрь, Крис в миг лишился твёрдости в ногах и трезвости сознания — мама лежала на полу в луже крови и едва заметно подёргивалась. Его сердце, пропустив несколько ударов, упало в пятки. Перед глазами всё поплыло.   А дальше всё развивалось так стремительно, что он едва успевал соображать. Парень закричал. Заорал. Попытался позвать отца — но тот уже валялся в отключке где-то посреди коридора. Крис сам вызвал скорую. Сам схватил первое попавшееся полотенце и попытался остановить кровотечение, ощущая, как тряпка в его руках пропитывается липкой влагой и тяжелеет. Запах железа ударил в носовые пазухи, переносицу защипало от накатывающей пелены слёз. Он держал мамину голову, просил не отключаться.  — Пожалуйста, держись! — умолял он, пытаясь нащупать пульс, но не мог ничего разобрать сквозь молотёж собственной паники. — Прости, сынок… Скорая приехала слишком поздно. Женщина перестала дышать ровно в ту минуту, когда бригада вошла в дом — словно не хотела, чтобы её спасали. Один из медиков встряхнул Криса, чтобы привлечь его внимание.    — Парень, ты меня слышишь? — эхом отразилось от кафеля, но так и не достигло его ушей.   Он так и продолжил тупо пялиться на свои руки, по локоть перепачканные в крови — она засохла в складках кожи, под ногтями, — и на мамину алеющую ночнушку.  Отец за всё это время так и не удосужился проснуться: ни когда его жену увезли в морг, ни когда Крис вернулся домой один, ни когда он снова ушёл, прихватив спортивную сумку.  Зал уже не работал, но Тренер его впустил. Увидев, в каком состоянии находится его подопечный, он не проронил ни слова — сунул ему под нос рюмку водки. Он выпил. Потом ещё одну. А после несколько часов с остервенением колотил грушу.  «Внутреннее кровотечение — так бывает. Может, ударилась где-то» — назойливым воспоминанием крутилось в голове заключение патологоанатома.  Крис смотрел на него и не верил. Просто не мог поверить. Он видел эту кровь. Видел, как она истекала. Он слышал, как мама прошептала: «Прости меня, сынок». За случайные кровотечения так не извиняются.  К двум часам ночи он просто отключился, упав на аккуратно сложенную стопку матов, и проспал до утра. До самого открытия зала.   Тогда начали подтягиваться пацаны, все выражали свои соболезнования, трепали по плечу. Это ощущалось неправильным. Не он ведь умер — чего его жалеть?  Миха с Серым предложили отдать ему свою часть заработка за угон, но Крису не хотел видеть даже собственную долю — его буквально выворачивало. От всего. От того, что эти деньги больше некому принести, что мама больше не улыбнётся, не порадуется. На что он их теперь потратит? — Бери, не скромничай, — серьёзным голосом посоветовал тренер, — Похороны - дело нихрена не дешёвое. Серый засунул три конверта во внутренний карман крисовой куртки, застегнул его и хлопнул по груди. У парня даже не нашлось слов, чтобы возразить или поблагодарить. В голове крутилось только тошнотворно-болезненное слово — «похороны».

***

Вечером ему пришлось-таки вернуться домой. Там всё было ровно так, как он оставил. Окровавленный пол в ванной. Куча перепачканных тряпок. Следы от маминых пальцев на белоснежной ванной.  Отец даже не удосужился прибраться.  «Интересно, он вообще понял, что произошло? Что он теперь вдовец?» — будто чужим голосом звучало в голове парня, пока он отдраивал последние следы своего детства и надежды. Следы единственного человека, благодаря которому он держался все эти годы после смерти бабушки. Человека, который подарил ему жизнь и, вместе со своим уходом, забрал её смысл. В дверь позвонили. Крис сразу насторожился — понял, что это не отец. Тот обычно либо выносил дверь с полпинка, либо падал прямо у порога. Он вышел в коридор, глянул в глазок.  Соседка — тётя Люся — стояла на пороге и нервно оборачивалась, словно ей нельзя было здесь находиться. Парень наскоро повернул ключ в замке и впустил её.  Женщина долго выражала соболезнования, опустив глаза в пол, а потом сказала самое главное — это было не какое-то там случайное кровотечение, а невнимательность врача, который не заметил, что аборт прошёл неудачно.  «Аборт?» — возмутился про себя Крис, не готовый поверить в услышанное.  — Что за ерунду Вы несёте? — огрызнулся он. — К сожалению, это правда… Твоя мама просила не рассказывать вам об аборте. Но какой теперь толк от моего молчания, когда она..? — Людмила всхлипнула и, вопреки протесту парня, заграбастала его в свои объятия, жалея. Он вдруг вздрогнул и замер. Слёзы сами хлынули из глаз, выпуская всю горечь и боль, которые внезапно свалились на голову. Всё это звучало инородно — как нечто, что никак не могло приключиться с его семьёй, которая и так натерпелась. И всё-таки он извинился перед соседкой, понимая, что ей нет смысла лгать. Он даже нашёл в себе силу на благодарность. Конечно, сопливое «спасибо» в ответ на такую новость казалось абсурдным и неуместным, но Крис реально был благодарен. Не зря ведь говорят: «Горькая правда лучше сладкой лжи». Похозяйничав на кухне, тётя Люся заварила ему горячий сладкий чай. Она сидела рядом, стараясь держать лицо, чтобы не угнетать мальчика ещё сильнее. Но, в какой-то момент, она не выдержала и дрожащим голосом произнесла: — Прости, я должна была её отговорить… — Это не Ваша вина. Во всём виноват тот ублюдок - врач, — прорычал Крис, — Его ведь накажут? — Нет… — едва слышно ответила женщина, — Это была страшная ошибка, но Михаил Иванович - хороший специалист. К тому же, кроме него, работать сейчас некому. Парень не знал, пыталась ли Людмила успокоить его или саму себя, но получилось у неё весьма паршиво. Он едва сдержал негодующий выкрик: «С каких пор хорошие специалисты убивают людей?» Вероятно, и сама осознав, что наговорила лишнего, женщина поспешила удалиться.

***

Тем вечером Крис рассказал обо всём парням из боксёрского зала. Они ничего не говорили — только наливали и давали закусывать.  Ночью ушли. Вернулись через несколько часов. Тихо сообщили:  — Врач, убивший твою маму, больше не работает. И не будет.  Крис посмотрел на них. Не спросил, что они сделали, потому что страшно было услышать кривую, жестокую правду и обрадоваться ей — только кивнул.  И в этот момент он впервые понял: закон — это ничто. Справедливость — это когда твои друзья идут и делают то, что система делать отказывается. И это не хорошо. Это не правильно. Но это единственное, что остаётся. Он не плакал. Просто сидел и смотрел в прорезиненное покрытие пола. И внутри него что-то окончательно сломалось. Не с треском. Не с криком. А тихо. Как будто кто-то просто выкрутил все лампочки.  

***

  Вернувшись домой, Крис обнаружил отца в том же состоянии, в каком и оставил — сидящим с бутылкой за столом. Он вошёл на кухню, окинул его ненавидящим взглядом. Вдруг в его голове что-то перещёлкнуло. Он подлетел к Евгению, схватил за грудки и встряхнул.   — Лучше бы ты сдох, вместо неё! — сквозь зубы прорычал он, занося руку для удара.  — Ты прав, сынок, — ответил тот, даже не пытаясь уйти от замаха, — Так было бы лучше для всех. Прости… Парень вдруг осёкся, опустил кулак и выпустил ворот его засаленной рубашки из собственных крепких тисков. Отец, будучи не в силах держаться на ногах, обрушился на скрипящую табуретку и громко запыхтел, выравнивая дыхание. В его помутневших зрачках читалось непонимание — «Почему не врезал? Мог ведь».  Крис взял из шкафчика второй гранёный стакан и с грохотом поставил его на стол. Без спроса плеснул в него водку из батиной бутылки — залпом осушил, поморщился и выдохнул в сгиб локтя. Глаза заслезились, от крепости алкоголя или от эмоций — толком было непонятно. Горло выжгло спиртом, но он держался — не закусывал. Хотя закусывать, в общем-то, было и нечем.  Евгений происходящее никак не прокомментировал, только подлил ещё — себе и сыну, — и дождался, пока тот поднимет стакан. Затем вскинул свой, дрожащей рукой, и произнёс: — За твою маму, — почти беззвучно, одними лишь губами, добавил, — Прости меня, Леночка… И внезапно взорвался — впервые с бабушкиных похорон разрыдался так, что Крису даже почти стало его жаль. Так, что он почувствовал — по его щекам тоже текут слёзы.  Они сидели так до рассвета — ни о чём не говоря, но иногда перебрасываясь взглядами из-под слипшихся ресниц. Молчание говорило громче слов: «У нас остались только мы».  Они оба чувствовали свою вину за случившееся, оба не знали, как жить дальше. Но оба понимали, что жить всё-таки придётся. Вместе. Как сын и отец — дерьмовые, но всё ещё родные.   На столе рядом стояло радио и, точно издеваясь, шипело, транслируя песню Павла Смеяна и Татьяны Ворониной — «Ветер перемен».    «Завтра ветер переменится Завтра, прошлому взамен Он придёт, он будет добрый, ласковый Ветер перемен».   Каждое слово звучало мерзким лицемерием. Теперь Крис точно знал — всё кончено. Для его семьи. И для него самого. Больше ничего хорошего не будет. Никогда.    В горле стоял ком, но слёз больше не было. Только фантомный медный запах крови и вполне реальный — водки.