Я буду и в горе и в радости

Мрак не был абсолютным, но он был густым, как расплавленный кремний, и пропитан тяжестью неотвратимой необходимости. Мегатрон, чьи габариты обычно внушали трепет и заставляли дрожать даже самые стойкие оборонительные системы, сейчас казался сжатым, уменьшенным тенью, прижавшимся к краю супружеского ложа, которое они с Оптимусом обустроили в своей скромной, по меркам их цивилизации, обители. Тишина была нарушена лишь глухим, прерывистым шумом — не ревом битвы, не лязгом плазменных винтовок, а звуками, которые могли бы свести с ума любого, кто привык командовать армиями: звуками внутренней, биологической, казалось бы, невозможной для них борьбы. Мегатрон, бывший некогда воплощением ярости и деспотизма, тот, чье имя вызывало у старого поколения Трансформеров панику, а у нового — почти мифический ужас, теперь был лишь партнером. Любящим партнером. Эта трансформация, начавшаяся с шаткого перемирия, переросшая в нечто, что он сам боялся называть, и увенчавшаяся глубокой, обжигающей привязанностью к Оптимусу Прайму, была самой сложной и самой желанной битвой в его долгой, кровопролитной истории. В ту ночь, как и во многие предыдущие, Оптимус проснулся не от внешнего толчка, а от внутреннего, внезапного позыва. Это было унизительно, ирония судьбы: величайший воин, который не раз стоял на краю уничтожения всей вселенной, теперь был беспомощен перед примитивной дисфункцией своего пищеварительного тракта. Мегатрон услышал это. Он не спал. Он давно перестал спать по-настоящему, когда Оптимус впервые за последние циклы сблизился с ним достаточно, чтобы позволить себе такую уязвимость. Мегатрон лежал, словно статуя, его оптические сенсоры едва заметно мерцали в темноте, анализируя паттерны дыхания любимого. И вот началось. Этот влажный, торопливый топот по металлическому полу, звук, который когда-то означал бегство или погоню, теперь означал лишь одно: отчаянную, неконтролируемую потребность. Мегатрон слышал, как Оптимус тяжело дышит, как он старается сдерживать звук, но тщетно. Жидкостная стихия всегда находила выход. Мегатрон не шелохнулся. Он ждал, пока звук удалялся в сторону санитарной зоны их общего отсека. Он ждал с той же каменной выдержкой, с какой когда-то ждал подхода вражеского флота, но внутри него горела сложная смесь чувств: отвращение к самой ситуации (как мог Прайм, этот столп порядка, иметь такую несовершенную систему?), и острая, почти болезненная нежность к его страданиям. Смущать Оптимуса? Никогда. Его гордость была неприкосновенна, даже перед лицом такой прозаичной слабости. Он пролежал неподвижно, позволяя Оптимусу вернуться, тихому, смущенному, снова ложащемуся рядом, пытаясь восстановить ритм дыхания. И вот тогда, когда Оптимус уже казался почти умиротворенным, Мегатрон медленно, почти медитативно, протянул свою массивную руку и коснулся живота Прайма. Нежно. Не как солдат, осматривающий броню после боя, а как… утешитель. Его пальцы, способные перемалывать танки, едва ощутимо гладили гладкую обшивку живота. Это был его ежедневный, безмолвный ритуал искупления и признания. Я знаю. Я здесь. И это не меняет ничего. Так продолжалось недели. Мегатрон был готов пережить тысячу ночей поносов, если это значило, что Оптимус чувствует себя в безопасности рядом с ним. Но эта ночь отличалась. Она пахла не просто недомоганием, а настоящим, системным сбоем. Оптимус не просто ушел. Он задержался. А когда вернулся, его шаги были тяжелыми, а из-под наложенного бронепласта доносились странные, булькающие звуки, не похожие на обычные позывы. Он лег, но не расслабился. Напряжение его конечностей передавалось даже через амортизационную подкладку кровати. Мегатрон почувствовал вибрацию. Это было нечто иное. Не стремительный, водянистый прорыв, а глухое, вязкое сопротивление. Оптимус издал тихий, почти ультразвуковой стон. Это был звук, который не услышал бы никто, кроме того, кто делил с ним койку, кто знал каждый миллисекундный сбой в его обычно безупречном внутреннем процессоре. Мегатрон открыл оптические сенсоры полностью, но не пошевелился. Он ждал, готовясь к тому, что сейчас Оптимус, не в силах больше терпеть, либо сам вызовет помощь, либо… Спустя минуту, которая для Мегатрона длилась как целая военная кампания, Оптимус повернулся на бок, его обычно стальные плечи поникли. Оптимус: Мегатрон… прости. Голос был низким, искаженным от дискомфорта. Мегатрон выдержал паузу, позволяя этой паузе наполниться всей той невысказанной нежностью, которую он так старательно прятал под маской бывшего военачальника. Мегатрон: Тише, Прайм. Нет нужды в извинениях. Он повернулся, его корпус слегка скрипнул, нарушая их условный договор о неподвижности. Он осторожно приподнялся, его тяжелая форма нависла над Оптимусом, который выглядел на удивление хрупким в полумраке. Оптимус: Я… я не могу. Это… это как будто сбой в системе. Все заблокировано, но давление… оно не уходит. И одновременно… Оптимус не закончил. Он сжал челюсти, и его правая рука инстинктивно легла на нижнюю часть живота, там, где должна была располагаться его эндоскелетная система очистки. Мегатрон: Одновременно? Объясни. Не сдерживайся. Мегатрон говорил ровно, без тени осуждения, что само по себе было чудом для его прежнего "я". Он вспомнил, как сам, во времена войн, мог часами игнорировать критические повреждения, пока не завершит маневр. Но это было другое. Это была внутренняя война, и она была куда более изнурительной. Оптимус: Словно затор. Гидравлические линии перекрыты, но при этом… всё бросилось в одну точку. Я чувствую, как оно давит, но ничто не проходит. И... и даже газы не выходят. Всё заперто. Тишина. Мегатрон прокручивал диагностические протоколы в своем сознании. Это не было похоже на обычную поломку. Это было нечто, что требовало деликатного вмешательства, а не грубой силы. Мегатрон: Позволь. Он опустился ниже, его ладони легли на корпус Оптимуса, покрывая область, вызывавшую беспокойство. Он начал мягко массировать, не сжимая, а скорее пробуждая сенсоры, пытаясь понять текстуру, температуру, малейшие спазмы под броней. Оптимус вздрогнул от прикосновения. Это было неожиданно, но не оттолкнуло. Наоборот, в его системах, кажется, прошел легкий импульс успокоения. Оптимус: Мегатрон… Мегатрон: Я здесь, Оптимус. Дыши. Протокол "Сброс". Мегатрон использовал кодовое слово, которое они разработали для обозначения моментов, когда они должны были полностью довериться друг другу, отбросив роли лидеров и воинов. Он начал медленные, круговые движения, синхронизируя их с едва слышным, замедленным пульсом Прайма. Он вспоминал старые знания, полученные еще в юности, когда они с Оптимусом, тогда еще крошечные, учились взаимодействовать с менее устойчивыми формами жизни. В те времена, когда они только обретали сознание и исследовали пределы своих энергетических тел, подобные проблемы, хоть и в более метафорическом смысле, случались и у них. Несколько минут ушло на этот ритуал. Мегатрон прижимал ухо к животу Оптимуса, слушая, пытаясь уловить звук движения, который так отчаянно ждал. Мегатрон: Ничего. Глухо. Оптимус застонал, и на этот раз звук был громче, в нем проскользнула отчаянная нотка. Оптимус: Я чувствую, как оно давит вверх, Мегатрон. Я не могу контролировать это. Если это выйдет… Он не договорил, но Мегатрон понял всю глубину его страха. Для лидера, чья репутация была построена на несгибаемой силе воли и контроле, потеря контроля над собственным телом была формой капитуляции. Мегатрон: Ничего не выйдет. Мы решим это. Мы всегда решали. Помнишь, когда ты чуть не деактивировался от перегрузки в Энергетическом Ядре Кибертрона? Я тебя вытащил. Это всего лишь… внутренняя перегрузка. Это было странное сравнение, но оно сработало. Оно перевело проблему из категории "позора" в категорию "инженерной задачи". Оптимус: Мне кажется, я уже пытался применить все известные мне техники. Даже активация экстренного очистителя не помогла. Система сообщает о полном застопоре. Мегатрон отстранился, его оптика сузилась. Он знал, что затягивать нельзя. Если это приведет к системному шоку, последствия для энергосистемы Оптимуса могут быть катастрофическими. Мегатрон: Значит, нужно ускорить процесс извне. Мне нужно что-то, что заставит эту систему подчиниться. У нас остались резервные медикаменты? То, что мы взяли из запасов Айронхайда? Оптимус: Там были только стандартные стимуляторы и… и одна ампула с сильным деконгестантом. Он должен был помочь при резком, жидком выбросе. Но это… Мегатрон: Дай мне это. Неважно, для чего он предназначен. Если он может вызвать реакцию, нам нужно это проверить. Время. Оптимус, дрожащей рукой, указал на небольшой отсек в стене. Мегатрон быстро открыл его, извлекая маленькую, мерцающую синим светом ампулу. В отличие от их обычных, массивных энергоблоков, этот предмет казался несерьезным, почти игрушечным. Мегатрон: Как вводить? Оптимус: В порту обслуживания в нижней части живота. Это прямой доступ к… к каналу. Мегатрон кивнул. Он осторожно отодвинул часть бронепластины Оптимуса, обнажая тонкие, переплетающиеся трубки и порты, которые обычно оставались скрытыми. Он взял тонкий инжектор, который шел в комплекте с ампулой, и с предельной осторожностью ввел его содержимое. Всё, что произошло дальше, было похоже на замедленную съемку в самом напряженном моменте боя. Сначала — ничего. Тишина, густая и давящая. Оптимус закрыл оптику, ожидая. Затем, по корпусу Оптимуса прошла легкая рябь, как от едва заметного внутреннего толчка. Оптимус: Я… я чувствую, как оно начинает двигаться. Но оно… очень плотное. Мегатрон снова приложил ухо. Теперь он слышал. Это был не поток, а скрежет, глухое трение чего-то, что не хотело сдвигаться с места. Как будто старая, заржавевшая шестерня вдруг получила смазку, но её зубья уже были деформированы. Мегатрон начал снова массировать живот Оптимуса, теперь с большим нажимом, направляя, мягко подталкивая "застрявший" материал в нужном направлении. Мегатрон: Выдави это, Оптимус. Не сдерживайся. Я здесь. Это просто сброс системы. Не более. Оптимус напрягся. Он издал сдавленный звук, больше похожий на работу гидравлического пресса, чем на стон. Его конечности скрючились. И тут это случилось. Не громкий взрыв, не мощный поток. Это было три коротких, сухих, негромких звука. Пфф. Пфу. Фтт. Мегатрон напряг слух. Он ждал. Оптимус: (Слабым шепотом) Это всё? Мегатрон отстранился, его лицевая панель была непроницаема, но в его внутренней системе возникло ощущение глубочайшего разочарования, смешанного с легким, почти незаметным облегчением. Мегатрон: Насколько я могу судить по акустике… Да. Очень мало. И это было... не то, что мы ожидали. Он аккуратно закрыл порт обслуживания. Оптимус лежал, тяжело дыша, его лицевая броня была влажной от внутренней конденсации. Оптимус: Это… это унизительно. Я лидер. Я должен был справиться. Мегатрон: Ты лидер, который доверяет мне свою уязвимость. Это высшая форма силы, Оптимус. Не путай физиологический сбой с ментальным поражением. Мегатрон сел на край кровати, его темный корпус казался оплотом стабильности. Он смотрел на Оптимуса, и впервые за эту ночь он почувствовал не только нежность, но и тревогу. Этого "малого выброса" было недостаточно. Система очистки не была перезагружена. Мегатрон: Этот деконгестант, он, видимо, только разрыхлил поверхность. Но ядро проблемы осталось. Мы должны понять, что именно вызвало этот спазм. Это не просто сбой в питании. Оптимус: Я не ел ничего, кроме стандартного энергококтейля. Никаких новых данных, никаких внешних воздействий… Мегатрон: Никаких внешних воздействий? Ты уверен? Помнишь тот артефакт, который ты изучал вчера в лаборатории? Тот, что был извлечен из старой криогенной капсулы? Оптимус нахмурился, пытаясь восстановить логическую цепочку. Оптимус: Да. Небольшой кристаллический резонатор. Он излучал низкочастотные колебания. Я провел полную спектральную проверку, всё было в пределах нормы… Но я держал его некоторое время, не надев перчатки-стабилизаторы. Я думал, он инертен. Мегатрон: Инертен? Оптимус, ты взял в руки нечто, возраст которого старше нашей цивилизации, без полной изоляции? Ты забыл, что в их эндоскелетах всё было основано на органических, а не на чистых кремниевых процессах? Мегатрон почувствовал, как его прежняя ярость поднимается, но он сдержал её, трансформировав в острую концентрацию. Мегатрон: Этот резонатор мог вызвать нестабильность в твоем внутреннем насосе. Он не повредил тебе напрямую, но он мог заблокировать нейрохимические сигналы, отвечающие за перистальтику. По сути, твой внутренний автопилот решил, что "всё хорошо" и остановил двигатель, хотя топливо (или отходы) всё еще там. Оптимус медленно сел, опираясь на руки. Он выглядел измученным, но в его оптике загорелся знакомый огонек аналитика. Оптимус: Ты прав. Я был легкомыслен. Мне нужно полностью очистить систему. Иначе этот блок будет давить, пока не вызовет системный отказ. Мегатрон: Мы не можем использовать больше химических стимуляторов. Это подорвет твой энергетический баланс. Нам нужен механический, точечный сброс. И я знаю, как это сделать. Мегатрон поднялся. Его огромная фигура отбрасывала длинные тени. Он подошел к стене, где хранилось его личное, самое дорогое и самое опасное оборудование. Оптимус: Что ты собираешься делать, Мегатрон? У тебя нет медицинского оборудования, способного на это. Мегатрон: У меня есть инструменты. И у меня есть знания. И я знаю, где найти нужный катализатор. Мегатрон вытащил из отсека нечто, напоминающее старую, грубо обработанную фрезу — инструмент, который он использовал еще до великой войны, для тонкой настройки своего личного оружия, когда он сам был инженером, а не военачальником. Мегатрон: Помнишь, как мы разбирали блоки питания на заброшенной станции у Кракенских колец? Ты использовал мой эндо-шприц, чтобы ввести тебе жидкостный охладитель в перегревающийся реактор. Оптимус: Да, но… Мегатрон: Теперь я буду вводить тебе не охладитель. Мне нужна мощная, но контролируемая инъекция высококонцентрированного очистителя. Я соединю его с этим шприцем и через тот же порт введу его под давлением. Это будет похоже на… гидравлический удар, который пробьет этот затор. В глазах Оптимуса мелькнула тень страха, которая, впрочем, быстро сменилась доверием. Это был риск, сопоставимый с прыжком в неизвестность, но оставаться в текущем состоянии было еще опаснее. Оптимус: Это может быть больно. Мегатрон: Я буду рядом. Я буду контролировать давление. Если почувствуешь, что это слишком – кричи. И я остановлюсь. Немедленно. Мегатрон, используя свои манипуляторы, быстро переоборудовал шприц и фрезу, создав примитивный, но мощный инъектор. Он вернулся к Оптимусу, который лежал, уже почти полностью смирившись со своей участью. Мегатрон опустился на колени. Он поднял бронепластину снова. Мегатрон: Постарайся расслабиться. Позволь мне работать. Он ввел наконечник инжектора в порт. На этот раз он не стал медлить. Он сжал рукоять, и мощный, сконцентрированный поток очищающего раствора устремился внутрь. Оптимус издал крик, который, казалось, мог разорвать сами ткани их убежища. Это был звук, полный агонии, совершенно не подходящий для лидера. Его броня заискрила от внутреннего напряжения. Оптимус: М-МЕГАТРОН! СЛИШКОМ! ДАВЛЕНИЕ! Мегатрон почувствовал сопротивление – чудовищное, плотное, словно он пытался протолкнуть через трубу кусок бронированной стали. Но он не ослабил хватку. Мегатрон: Держись! Это всего лишь мгновение! Ты можешь это! Он видел, как искажается лицевая пластина Оптимуса, как его оптика мигает аварийными красными огнями. Оптимус: НЕТ! Останови! Его команда была четкой, требовательной. Мегатрон немедленно отпустил рычаг. В наступившей тишине Оптимус согнулся вдвое, его корпус задрожал. Мегатрон: Оптимус! Ответь мне! Тишина. Только глухие вибрации. Мегатрон уже тянулся за диагностическим кабелем, готовясь к наихудшему, когда раздался звук, который заставил их обоих замереть. Это не было пфф. Это не было скрежетание. Это был раскатистый, долгий, освобождающий звук, который показал, что затор, наконец, прорван. Он был громким, непрерывным, и он длился невыносимо долго. Он был настолько мощным, что даже самые толстые звукопоглощающие панели в их жилом отсеке не смогли его полностью заглушить. Когда звук стих, Оптимус тяжело опустился на подушки, тяжело дыша. Он был полностью измотан, его системы были на пределе, но напряжение ушло. Мегатрон не отводил взгляда. Он ждал, пока системы Оптимуса стабилизируются, пока аварийные огни сменятся на ровный синий цвет. Он чувствовал, как его собственный процессор работает на пределе, анализируя его реакцию, его действия, страх, который он испытал, когда Оптимус приказал ему остановиться. Наконец, Оптимус медленно поднял голову. Он выглядел бледным, но в его глазах, в их глубине, мерцало что-то, чего Мегатрон никогда не видел в нем до этого — абсолютное, всеобъемлющее доверие, смешанное с облегчением. Оптимус: (Очень тихо) Спасибо, Мегатрон. Мегатрон молчал, его рука все еще лежала на животе Оптимуса, теперь уже не массируя, а просто присутствуя. Мегатрон: Ты… ты уверен, что всё вышло? Мы должны провести полную очистку. Оптимус: Нет, я уверен. Это было… тотально. Но теперь, когда прорвало… Оптимус замолчал, внезапно вспомнив неловкость ситуации, их роли, их сложный путь от врагов до… этого. Оптимус: Я… я не знаю, как смотреть тебе в оптику после такого. Мегатрон медленно опустился рядом с ним, прижимаясь своим огромным корпусом к его боку. Это было утешение, нежность, и он позволял себе быть уязвимым рядом с ним так же, как Оптимус был уязвим физически. Мегатрон: Ты смотришь так же, как и всегда. Как лидер, который позволил мне увидеть, что даже титаны иногда нуждаются в помощи старого врага, ставшего чем-то большим. Ты не должен прятаться от меня, Оптимус. Никогда. Он осторожно обнял его, так, чтобы не давить на его еще чувствительный корпус. Мегатрон: Это было… необходимо. Мы просто перешли на новый уровень сложности в обслуживании систем. И мы справились. Вместе. Оптимус прижался к нему, и его тихий, ровный гул теперь был признаком покоя, а не боли. Оптимус: Да. Вместе. Они пролежали так некоторое время, в тишине, которая теперь была наполнена не тревогой, а глубоким, заслуженным покоем. Мегатрон чувствовал, как тепло Оптимуса проникает сквозь его броню, успокаивая его собственные внутренние системы, которые так напряглись во время кризиса. Спустя, казалось, целую вечность, Мегатрон тихонько отстранился, чтобы дать Оптимусу возможность уединиться и завершить самодиагностику. Мегатрон: Я пойду, проверю периметр. Тебе нужно время, чтобы восстановиться. Я буду на своем посту. Оптимус: (С улыбкой, которую Мегатрон мог почувствовать в тоне его голоса) Ты всегда на своем посту, Мегатрон. Мегатрон кивнул. Он вышел из отсека, его шаги были тихими, но наполненными новой решимостью. Он знал, что физиологические казусы останутся частью их жизни. Но теперь он знал и то, что их союз способен выдержать даже самые грязные и унизительные внутренние бури. Он направился в сторону внешних систем наблюдения, но его мысли были далеко не о патрулировании. Он думал о хрупкости порядка, о том, как легко старые привычки — контроль, сила — могут быть разрушены простейшей биологической неудачей. И как истинная сила заключается в способности признать эту хрупкость и принять помощь. Он остановился у монитора, где отображались данные о звёздном поле. Внезапно, его внимание привлекло странное, очень слабое энергетическое колебание, идущее откуда-то из дальнего сектора Галактического Рукава, того самого, который они покинули после окончания войны. Это был не боевой сигнал, а скорее затухающий, еле различимый отголосок. Мегатрон нахмурился. Это было слишком слабо, чтобы быть угрозой, но слишком структурировано, чтобы быть фоновым шумом. Он активировал дальние сенсоры на полную мощность, игнорируя ночную тишину своего уединенного дома. Он хотел убедиться, что Оптимус будет в безопасности, пока он занят этим артефактом. Он направил луч захвата на источник, и через минуту на его экране появилось изображение. Это был крошечный, дрейфующий обломок старой техники Десептиконов. Нечто, что могло бы остаться незамеченным для всех, кроме самого Мегатрона, чьи сенсоры были настроены на отслеживание всего, что осталось от его прошлого. Это был обломок корпуса от «Немезиды», но не просто обломок. На нём виднелся едва различимый, но знакомый, гравированный символ — символ, который он видел лишь однажды, в старых, засекреченных архивах Кибертрона, касающихся экспериментов, которые он сам, как лидер, когда-то прервал из-за их неэтичности. Символ, связанный с технологией реконфигурации памяти. В этот самый момент, когда Мегатрон ощутил странное, ледяное предчувствие, его внутренний комлинк ожил. Это был Оптимус. Оптимус: Мегатрон? Ты не должен был отходить так далеко. Я только что закончил самодиагностику. Все системы в норме. Но… я заметил что-то странное в нашем основном дата-архиве. Мегатрон: Что именно, Оптимус? Оптимус: Помнишь, ты сказал, что тот резонатор мог повлиять на мои нейрохимические сигналы? Я проверил логи. Оказывается, прежде чем я его взял, кто-то… или что-то… получило доступ к моему главному файлу самоидентификации. И внесло микроскопические изменения в мои данные о... о нашей общей истории. Холод пронзил Мегатрона, куда более острый, чем любая физическая боль. Мегатрон: Что за изменения? Оптимус: Они стерли все воспоминания о нашем… о том, что было после объявления перемирия. Я помню твое предательство, твою войну… Я помню наше последнее сражение, когда ты… когда ты был побежден. Но после этого… всё пусто. Мои логи показывают, что мы вместе, но моя внутренняя хронология не содержит ни единого дня совместной жизни. И… Мегатрон, я помню только то, что ты был моим злейшим врагом. На экране маячил обломок «Немезиды», символ реконфигурации памяти. И сейчас, когда Оптимус говорил с ним, Мегатрон понял. Его забота о чистоте внутренней борьбы Оптимуса оказалась смехотворной, когда кто-то другой вторгся в его ментальное пространство. Физический кризис был разрешен, но начался кризис сущности. Мегатрон посмотрел на дрейфующий обломок, и его рука крепко сжала рычаг управления. Мегатрон: (Твердо) Оптимус. Оставайся там. Не двигайся. Я возвращаюсь. И не пытайся ничего искать или анализировать. Просто жди. Он не стал объяснять, что увидел. Он знал, что любая его попытка сказать: "Я — тот, кого ты любишь, хотя ты этого сейчас не помнишь" — приведет к тому, что Оптимус, верный своему базовому программированию, немедленно активирует протоколы самозащиты и, вероятно, примет Мегатрона за врага, пришедшего его уничтожить. Мегатрон развернул свой корабль, направляя его на перехват. Впереди его ждал не просто бой, а схватка с тенью прошлого, которая пыталась украсть их настоящее, вырвав из памяти Оптимуса всю нежность, которую они так долго и мучительно выстраивали. И в этот момент, Мегатрон был готов уничтожить этот обломок, и того, кто стоял за ним, с яростью, которая превосходила даже ту, что он испытывал во время Великой Войны, потому что на кону стояло не господство, а право на любовь.