Краски без цвета

Тишина — вот что она любила больше всего. Не полную, конечно — такую в городе не найти. А ту, что прячется между звуками: между гудком автобуса и смехом из кафе, между скрипом вывески и шагами прохожих. В этой щели Элис могла дышать. Быть просто белым пятном на фоне городского шума. Именно поэтому она шла через промзону. Здесь было больше тишины. Грязной, пропахшей машинным маслом и пылью, но тишины. Она смотрела под ноги, слушая собственные шаги, и не подняла голову, даже когда впереди что-то грохнуло. Второй удар заставил её вздрогнуть. Это был не просто звук — он был металлическим, резким, как будто рвали саму ткань реальности. Она остановилась, сердце заколотилось. Уйди, — шепнул внутренний голос, привычный и безвольный. Стой, — ответил он же. Из-за угла вылетел человек. Он почти врезался в неё, но в последний момент замер. Его глаза — широкие, дикие — на секунду встретились с её пустым взглядом. Он был молод. Светло-серая кофта, почти как у неё. Запах пота, дыма и чего-то резкого, химического. В его руках был небольшой металлический цилиндр — контейнер, похожий на термос для еды, только слишком тяжёлый, слишком холодный. «Держи!» — его голос сорвался на хрип. Он не просил, не спрашивал — сунул контейнер ей в руки. Пальцы Элис сомкнулись вокруг гладкого металла сами собой, от неожиданности. «Не отдавай им. Просто беги». Он уже собирался рвануть дальше, но из переулка вырвалась вспышка — не огненная, а фиолетовая. Словно кто-то зажёг лампу из другого мира. Молодой человек взвыл от боли и отшатнулся, ударившись плечом о стену. Контейнер выпал из её рук. Он упал на асфальт, отскочил и раскрылся. Внутри, в мягких ложементах из чёрной пены, лежали две стеклянные капсулы. Толстостенные, герметичные. В них колыхалось что-то густо-фиолетовое, живое и злое. Оно светилось изнутри, и этот свет бил в глаза, заставляя щуриться. Одна капсула, та, что была ближе к удару, треснула. Трещина побежала по стеклу паутиной — и капсула взорвалась. Это не был оглушительный взрыв. Это был хлопок, сухой и резкий, как лопнувший воздушный шар. Но то, что вырвалось наружу, не было ни огнём, ни дымом. Это был яд. Фиолетовая дымка, густая, как сироп, выплеснулась наружу. Брызги острой, ледяной жидкости попали ей на руки, на лицо. Один осколок стекла впился в щёку, другой — в предплечье. Боль была острой, чисто физической, но мимолётной. Потому что потом пришла другая боль. Туман накрыл её. Она вдохнула — и мир перевернулся. В груди что-то зажглось. Холодный, обжигающий холод комок, который тут же начал расползаться по жилам, по нервам, по чему-то глубже нервов. Её левый глаз взорвался изнутри. Не физически — там, за яблоком, в самой глубине, где, казалось, живёт её бесцветная душа, что-то схватилось когтями и начало перекрашивать. Она упала на колени, не в силах крикнуть. Перед глазами плыли пятна, и все они были разных оттенков фиолетового. В ушах звенело. Где-то далеко кричали люди, визжали тормоза, кто-то звал на помощь. Вторая капсула — целая, невредимая — выкатилась из контейнера и упёрлась в её колено. Стекло было ледяным, но внутри что-то стучалось, как сердце. Элис, почти без сознания, схватила её. Не думая. Просто чтобы удержать. Чтобы что-то держать, пока мир разваливается. И тут кулон на её груди — простой, металлический, в форме сердца — дёрнулся. Тепло. Резкий, болезненный импульс, пронзивший туман боли. Брат. Он чувствовал. Он кричал без звука где-то в темноте, куда она не могла до него дотянуться. Его паника, его ужас ударили в неё, чище и острее, чем яд. Она подняла голову, из последних сил. Сквозь слёзы и фиолетовую пелену она увидела: молодого человека в серой кофте волокут к чёрному фургону. Он вырывался, кричал что-то, указывал в её сторону. А потом его взгляд упал на неё. На её лицо. На её серую кофту, почти идентичную его собственной. В его глазах мелькнуло понимание. Ужасное, безвыходное понимание. Он крикнул что-то последнее — и его затолкали внутрь. Двери фургона захлопнулись. А на неё уже смотрели другие люди. Не в форме, но с одинаковыми пустыми лицами и быстрыми, точными движениями. Они смотрели на разбитый контейнер. На фиолетовые пятна на асфальте. На неё — девушку в сером, с порезанным лицом, сжимающую в руке целую капсулу с тем же ядом. Их взгляды скользнули с неё на уезжающий фургон и обратно. Произошло мгновенное, безошибочное вычисление. Он в сером. Она в сером. У неё в руках причина всего этого бардака. Логика системы сработала безупречно. Один из них сделал шаг в её сторону. Его рука потянулась к куртке не для оружия, он начал доставать оружие. Кулон на груди Элис запылал. Не фиолетовым — а чужим, яростным, зелёным огнём решимости, который не принадлежал ей. Импульс был таким сильным, что её тело среагировало само. Она вскочила. Повернулась. И побежала. Не думая о боли в глазу, о крови на щеке, о леденящем комке яда в груди. Просто побежала, сжимая в потной ладони холодное стекло, которое теперь было её проклятием, её уликой и единственной нитью к тому, что с ней случилось. Позади раздался крик: «Стой!» Но она уже нырнула в первый попавшийся проулок, натыкаясь на мусорные баки, спотыкаясь о трещины в асфальте, слушая, как её собственное дыхание сливается со свистом ветра в ушах. Она бежала. От яда в своей крови. От людей, которые теперь видели в ней не невидимку, а мишень. От города, который внезапно стал ловушкой. И где-то в глубине, за накатывающей волной паники, теплилась одна мысль, ясная и страшная: Я никогда не выйду отсюда прежней. И они меня не оставят.