В тени Сталинграда

      Зазорно мужчине восхищаться мужской красотой, только если сыновьей. Но сына у Константина Константиновича не было, а вот пленный фельдмаршал был. Высокий, худой, стройный, грациозный как лучший арабский скакун, охотничья борзая, дикая лесная кошка со звёздной синевой в глазах на морском дне которых черно и холодно. Ему бы с гордостью шагать впереди своей легендарной «покорительницы столиц», грациозно и броско, чтоб видели даже без жезла, что ведёт их фельдмаршал с благородной посадкой головы, мудрыми глазами. Лощёный и надменный, холёный любимец фюрера наряду с не менее легендарным Роммелем, блиставшим в Северной Африке, Паулюс неспешным царским шагом гулял по покорившимся странам, колёса его на заказ собранной машины омыли все реки Европы, его имя произносили с трепетом и звучало оно c привкусом холодной ночи, хлестким порывом горького ветра. Звучало так, как и должно звучать имя воплотившейся в реальность легенды, что распишется на страницах истории кровью и золотом, вымажет края гарью, порохом и крошевом из солдатской преданности.       Судьба, эта изменщица и шлюха, благоволила ему слишком долго, она крутилась вокруг его фигуры призрачной серебристой дымкой, ласково тёрлась о согретые солнцем руки, отдавалась по ночам под вой орудий. О, она любила Фридриха, но пока он был на коне, пока мог отдавать губительные для всего живого приказы, пока был победителем.       Сталинград не понравился ей своими обрывистыми речными берегами, серым остовом с изломанными рёбрами, а позже, когда на головы обрушилось белое полотнище, морозы схватили за глотку всех и каждого, вовсе покинула своего любимца, отсмеялась ему прямо в породистое лицо, издевательски помахала шаловливой рукой перед бархатными синими глазами. Мой милый Фридрих, на сим дороги наши расходятся, таких ободранных котов терпеть не могу и, заметая следы пушистым хвостом, унеслась прочь, где-то по пути умудрилась влюбиться в северные ледяные глаза, шелестящий голос, в мощь зверя, фигуру и стать победителя и повелителя. Она влюбилась в него, Рокоссовского, влюбилась и осталась. Как и всякая ветреная девица жеманничала и хохотала на ухо что ещё немного Костенька, ещё чуть-чуть, и ты сможешь прийти и забрать его, ты присвоишь себе его тело, забьёшь ледяные гвозди в грудину, чтоб прижучить сгнившую душу, растопчешь немецкую выскочку и он будет только твой, твой трофей в твоей власти.       Победа оказалась непомерно сладкой, она шёлком ложилась в ладони, уютным клубком сворачивалась вокруг радостно разбухшего сердца, которое теперь успокоилось зная, что никто больше не испустит дух на пепелище Сталинграда. Теперь солдаты, каждый как родной, будут есть чуть больше, спать спокойней, вновь зазвенит чистый юношеский смех, хоть  и все они, волей чёрных тварей, превратились в стариков в свои семнадцать лет. Им бы жить и радоваться, а они погибали, уходили в землю безымянными, не отпетыми, не омытыми слезами. Но больше не будет этого, не сейчас и не ближайшее время, он не позволит, костьми ляжет, но не позволит больше гибнуть понапрасну, гибнуть, потому что одной синеглазой курве не хотелось терять своё сомнительное достоинство, ронять это маленькое и гнилое что он посмел назвать честью.       Фельдмаршал теперь был крепко сжат в руках, пальцы сомкнулись вокруг его стройной шеи и генерал Рокоссовский искренне не понимал что теперь делать. Следовало бы отправить гадину в самый дальний захудалый лагерь, отрезать от внешнего мира, сводить сума одиночеством, чтоб единственный кто с ним говорил, только по-русски и никак иначе, был товарищ из НКВД, большой, злой, пустоглазый. Извести до прозрачности стрекозиных крыльев, надавить и раздавить тонкий щучий хребет, изжить всё человеческое до пустой тонкой оболочки поющей нужные товарищу Сталину песни. Недолго пришлось бы возиться, поднатарели ломать не ломаемое, гнуть не гнущееся, а этот штабной горе генерал уже, ещё даже не успели допрашивать, разнервничался до нервного тика подёргивающего его помертвевшее лицо и правый глаз. Поступать так как они поступали, губить и мучать, не давать есть, пить, спать, зашугать до белого шума в ушах, до дёрганья от малейшего шороха, воплотить всю пропаганду Геббельса в реальность, оправдать внушаемый страх, быть теми степными дикарями насилующими собственных дочерей и ритуально режущими глотки в полнолуние.       Константин Константинович волей Сталина, бога и не пойми кого ещё, был обличён властью куда большей чем его собственное начальство. Второй донской фронт был его вотчиной, оглаженный, откормленный последним с собственного стола, солдаты одарены генеральской лаской, любовно отлажена техника и теперь вся эта громада сдерживалась его железной рукой. Падение шестой армии подстегнуло внутренние резервы, дало новые силы людским сердцам, отогрела их промёрзших до остова и теперь как первые весенние птицы, всё живое рвалось в бой, стремилось вцепиться в глотку брехающей на своём ядовитом горьком языке чумной гиене. Да он и сам с трудом удерживал себя от того чтобы встать и пойти куда-то вперёд, громко отдать приказ рвануть всем сразу, чтобы утопили подлую тварь в крови, удерживался и от похода в дом, где был заперт подбитый тощий ворон.       Пальцы чуть согревались маленьким болезненным теплом, Рокоссовский почти не курил, но предавался размышлениям исключительно под сигарету. Кручёный лист медленно тлел, иногда чуть затухал, тогда генерал затягивался и сигарета вновь впадала в агонию. Бекетовка лениво просыпалась, стояло теплое утро. Едва начинался рассвет, а ему не спалось уже давно, всё это спокойствие и безмятежность после победы пугали. Константин Константинович привык слышать нескончаемый грохот, пулемётный свист, видеть пылающее небо совсем рядом, а в нём мечутся подбитыми ласточками милые сердцу илы. Война коварно не давала расслабиться, отпустить себя хоть на мгновение, тело закаменело в напряжении, в голове давно не было лёгкости. Поспать бы, хоть немного, но каждый час его сна преступен, это недоделанные дела в штабе, не просчитанные дальнейшие действия, не отданный  вовремя приказ. Нет, они и так все слишком многое проспали, обленились и безалаберно не замечали, как под боком свернулась блестящая хитрая гадюка подло укусившая в живот.       Время сыпалось мелким крошевом, им укрылись большие генеральские звёзды, они не остывали и не гасли, жгли усталые плечи. На них ярмом висела ответственность от которой уйти можно только в могилу, Костя стряхивать её не пытался, лишь иногда поводил затёкшими костьми и вроде чуть легче становилось. А нервы были ни к чёрту. Всякий раз дёргало за ухом, много для этого не надо было - пара фраз про немцев да сам немецкий. Совсем недавно допрашивали полковника Адама, улыбчивый и голубоглазый, спокойный, степенный, он даже голову в знак согласия склонял как благородный винторогий зверь,  его немецкий звучал чисто, излишне мягко, у него был акцент схожий с польским, однако прислушиваться Константин Константинович не стал. За ухом дёрнуло до боли. Адам упомянул своего ненаглядного фельдмаршала, отчаянно запросился увидеться, совершенно поник когда в ответ рявкнули отказ, грубо усадили на место, глазами поискали Рокоссовского вопрошая всё ли правильно делают. Костя кивнул, что ещё оставалось. Они здесь не на курорте, спуску не должно быть ни кому, особенно говорливым генералам, особенно приближённым виновника всех сталинградских бед. Пусть спасибо скажут что не расстреляли за поленницей как чумных собак, кормят и поят, даже лечат. Маленькие, уже не боящиеся взрывов, сестрички и врачи, все сплошь девушки и женщины, захлёбываясь слезами заходят в казармы с больными немецкими солдатами, перешагивают через себя, ломают и всё ради того чтобы заставить руки прикоснуться к этому зверью.       Галя среди них тоже затерялась, светлая и добрая, о ней Костя вспоминал часто. У неё волосы светятся точно луна под косой висит, она ласково улыбается ему, такому совсем не красавцу, шепчет кроткими губами, что всё закончится, и война эта проклятая и любовь их скорая, ненастоящая. На его сердце она не претендует, совсем может не любит, только всё улыбается, гладит по плечам, очень горького идёт обратно в госпиталь где тащит, тащит их всех, русских и немцев, обратно на свет.       Чахлые погибающие кусты шиповника стыдливо, сколько хватало мертвых веток, прикрывали неприметный сельский дом бывший теперь штабом 64-й армии генерала Шумилова. Толкотня в нем стояла целый день, возились и шумели, спорили, переругивались, допрашивали. Костя уже на подходе слышал низкий грозный гул командирских голосов, они сливались в бушующий поток бессвязной речи из которой удавалось выловить то один, то другой знакомый голос. Сегодня к ним прибавились новые басистые, но не такие громогласные ноты. Пройдя за калитку, Рокоссовский было двинулся к позабыто незапертой двери штаба, но дойти так и не успел. Опираясь об угол дома плотно укутанным в шинель плечом стоял генерал-лейтенант Чуйков Василий Иванович. Костя помнил, что до воссоединения c 64-й армией 62-я была последним рубежом обороны, загнанная на берег Волги, разбитая на две части, хромая и прохудившаяся, она не сдавалась. Её сломить не удалось, а вот она залихватски переломила хребет немцам. Всё, что Паулюс пытался применить против Чуйкова, тот умело использовал против него самого, разбитые бомбардировкой улицы города стали смертельной ловушкой для техники, а уличные бои, с лёгкой руки Чуйкова, стали максимально близкими, перейдя в разряд рукопашных. Бойцы у 62-й закалённые, им отступать было некуда, только в промерзшую стылую воду. На том берегу Волги для них земли не было.       - Здравия желаю, Константин Константинович, - его голос, и без того сильный и гулкий, на холоде стал ещё ниже, опустился на волчью частоту. Да и он сам был отчасти волком, это было в его звериных движениях, кристально-серых безжалостных глазах, в том как он шёл, как поворачивал голову, как воевал и убивал. – Смотрю, генералы ваши все птицы ранние, ещё не рассвело, а уже галдят как гуси.       - И тебе доброе утро, Василий Иванович, - Костя стянул толстую перчатку, чтобы пожать ему руку, Чуйков качнул головой, руку подал, но перчатку не снял.       - Ты извини, Константин, руки у меня как после мясорубки, - под нехотя стянутой перчаткой действительно было омерзительно красно и буро, бинты от этого выглядели не свежими, Костя увидел на оголившемся безымянном пальце агрессивную экзему. – Мы все тут теперь носим знаки Сталинграда, а уж он кого чем наградил, у меня вот кожу рубит до кости. Как приехал на фронт, так руки меня предали, врач говорит от нервов оно всё.       - Так что ж ты хотел, Василий Иванович, не железный ведь.       Его сигарета давно уж истлела, у Чуйкова горела во всю, но моментально была убита, до того сильно и глубоко он затянулся и резко выкинута в снег. В глухих серых глазах Костя видел злые слова «Ошибаешься. Ты даже не представляешь, как сильно ошибаешься. Защитники Сталинграда из стали и железа, и другие здесь не продержались». Чуйков ничего не ответил, повелительно повёл головой безмолвно призывая идти следом. Шагал он размашисто, потому как был длинноногий, но ростом Рокоссовскому уступал. Масть у него чернёная от смешанной крови, где-то в роду явно затесались северные народы, щедро отсыпавшие Чуйкову своей холодной сияющей стали. Упёртый, прямолинейный и уже не такой злой, каким был в их первую встречу. Тогда ещё воняло смертью, до победы было далеко как до неба, радости от прорванной блокады Чуйков совсем не выразил. Он был уставший, пыльный, напившийся огнём и кровью, смотрел на всех с одинаковой ненавистью, огрызался, отказывался от всего, за спиной шептались, что с головой у генерала непорядок. Но то были пустые сплетни, Василий Иванович был вполне в своём уме. Ему бы отдохнуть, отмыться и напиться, чтоб хоть немного поспать. И руки, да, руки. Боль от них беспокоила его, от неё и характер и настроение Чуйкова совсем не сахар.       Мелькнувшее небо за секунду, до того чтобы быть скрытым погнутым козырьком хаты, окрасилось апельсиновым вермутом, на самой переходящей в космос кромке было сине-фиолетово, как раскинувшиеся крыльями поля кипрея в густеющем августовском вечере. В Польше они тоже цвели. Далёкие воспоминания о детстве имели их запах, ещё было немного мяты и лаванды, ими пахли мамины руки, ирисовое масло на пшеничных волосах юной Хелены. Они почти забивали запах гари.       В глаза бросилась полутьма сеней, тусклый свет одинокой лампочки, от влаги в доме поднимался туман. Костя запнулся, ругнулся, совсем отчаянно вскинул голову до боли вглядываясь вперед, где широкая спина Чуйкова, не ставшая тоньше от брошенного на руки часового тулупа, была маяком. В знакомые стены Рокоссовский заходил с тонким отголоском опаски, то был не страх, но откуда-то взявшаяся безызвестность словно отговаривала, тянула шёпотом назад. И была этому причина. Свора чистопородных немецких генералов, поруганных собственной развалившейся гордостью, стыдившиеся своей недавней слабости, когда вытащенные из подвала универмага жались к своему возлюбленному фельдмаршалу как голодные котята. А вокруг были враги, солдаты и офицеры, со всеми сожжёнными деревнями в глазах. Костя не был там, ему было достаточно видеть сыпучий пепел рябой картинки на пузатой линзе экрана. Достаточно, чтобы за погнутыми бычьими рёбрами, за раскалённой сердечной печью заворочалось туманно-тёмное, голодное и злое. Что-то, что жаждало пировать в последний раз и не собачьими солдатскими костьми, а благородными и жемчужными, такие только у райских птиц. Такие, он видел, скрывала серая генеральская шинель.