𝑻𝒉𝒆 𝑷𝒓𝒊𝒄𝒆 𝒐𝒇 𝑪𝒐𝒏𝒕𝒓𝒐𝒍.

--- Мысль «Опять эта ебучая работа» горела в висках раскаленным шлаком. «Как же заебал Валентино» — ритмично стучало в такт шагам по гулкому полу башни Ви. Энджел шёл по бесконечному коридору к студии, каждый мускул в его четырёх руках был напряжён до дрожи. Он вздохнул, глубоко, будто готовясь нырнуть в отравленные воды, и натянул на лицо фирменную улыбку — блестящую, пластиковую, не доходящую до глаз. «Чёрт возьми, он меня точно заставит трахаться с какими-нибудь амбалами», — пронеслось в голове, и от этой мысли скрутило под ложечкой знакомой, тошнотворной тяжестью. Гримёрная встретила его безразличным светом ламп. Быстрые, привычные движения гримёра, лёгкий слой тона, подчёркивающие губы. Одежда? Да её и не было. Только микроскопические розовые шортики из сетки, больше похожие на насмешку. Он переоделся, чувствуя, как холодный воздух студии касается кожи, и вышел на съёмочную площадку. Опять эта проклятая кровать. Опять этот дешёвый красный бархат. «Опять снимать эту хрень, да сколько можно!» — ярость, острая и беспомощная, клокотала внутри. Этот чёртов фильм про «воров» залетел так, как не залетало ничего за последний год. Прибыль лилась рекой, а значит, его будут доить до последней капли, пока не надоест публике. В пятый, в шестой, в сотый раз. «Ох, Энджел, ты пришёл, как раз вовремя». Голос. Медовый, скользкий, проникающий под кожу. Валентино возник из теней, сигара между пальцев, ухмылка на лице — та самая, самодовольная и омерзительная. Энджел почувствовал, как его собственная улыбка натягивается ещё неестественнее. Он просто лёг на кровать, приняв привычную, открытую позу. Процесс пошёл. Но на десятой минуте, когда уже началась основная сцена, грубые руки «воров» впились в его бёдра, раздалась команда: «Стоп!» Валентино медленно подошёл, затягиваясь сигарой. Дым выдохнул прямо в лицо Энджелу. «Нет, нет, милочка. Недостаточно… жёстко. Не верю я. Давайте с начала. И энергичнее». «Вот же уёбок!» — пронеслось в голове Энджела, но вслух не сорвалось. Только гримаса застыла на лице. Он потерял счёт дублям после двадцатого. После кажется сотого раза Валентино, наконец, довольно хлопнул в ладоши. «Неплохо, солнышко. На сегодня хватит». Энджел с этим "неплохо" еле доплёлся до гримёрки. Его тело ныло, ум был пуст и выжжен. Переодевшись в свой привычный гламурный наряд, он побрёл в отель «Хазбин», чувствуя себя разбитой куклой. --- Дверь отеля с тихим скрипом впустила его. В баре было тихо. Энджел плюхнулся на стул, положив все четыре руки на стойку. «Налей что-то крепкое. Очень». Хаск, не отрываясь от полируемого бокала, бросил на него бесстрастный взгляд. «Выглядишь хреново». «Да я и сам знаю, — Энджел с силой провёл рукой по лицу, смазывая остатки макияжа. — Чёртов Вал заставил переснимать сцены… бляяядь, сороковой... Или сотый раз, наверное». Он опустил голову на прохладную столешницу. «Жаль тебя, — раздался спокойный голос Хаска. — И то, что ты ему не сможешь отомстить». Эти слова, сказанные так просто, повисли в воздухе. Энджел усмехнулся, беззвучно, носом в бархат стойки. «Ага…» Но крепкий напиток, что принес Хаск, разжёг в его груди не тепло, а холодный, безумный огонь. Бесшабашный, ебанутый план начал складываться в голове сам, кусочек за кусочком, как пазл из ненависти и отчаяния. А что, если отомстить? Нет. Глупо. Самоубийственно. Но… он и так умирал каждый день на этой съёмочной площадке. А Валентино никогда от него не избавится. Он — золотая жила, актив, собственность. В этом была его единственная защита и его вечная ловушка. План был прост и безумен. Снять комнату в дешёвом отеле подальше от глаз «Ви». Пригласить Вала под предлогом «особой» встречи — такие иногда бывали, но инициатором всегда был Валентино. А потом… потом подсунуть ему тот самый новый порошок, что гулял по тёмным уголкам Пентаграм-Сити. «Призрачная Пыль». Одна доза парализует грешника на час. Но против Оверлорда… нужно больше... Намного больше. Риск был велик. Но игра стоила свеч. Он хотел попробовать на Валентино то, что тот проделывал с ним годами. Сердце заколотилось в груди, но уже не от страха, а от лихорадочного, ядовитого предвкушения. --- Валентино отшвырнул очередной листок с банальным сценарием. Скука разъедала его изнутри. Он уже который час сидит тут, пытаясь придумать что-то, что не могло бы быть банальщиной. Но внезапная вибрация в кармане заставила его выйти из раздумий, и нахмуриться. Сообщение, как оказалось от Энджела. «Привет, Вал. Я бы хотел пригласить тебя на "особую встречу" в отеле «Тайн», номер 331. К 20:00.» Удивление, а затем волна самодовольного удовольствия накатили на него. «Скучаешь, паучок?» — прошептал он с ухмылкой. Мысль отвлечься от рутины была слишком заманчивой. И тем более это первый раз когда Энджел сам звал его... К 19:42 он уже выходил из башни, попыхивая сигарой. Личный водитель уже ждал. --- Номер 331. Дверь была приоткрыта. Внутри — полумрак, тяжёлые бордовые штубы, запах дешёвого парфюма и старого ковра. И Энджел. Сидел на краю кровати в простом шёлковом халате который открывал вид на его пух. Ведь халат был расстёгнут на груди. Рядом на тумбочке — два бокала с тёмно-рубиновым вином. «Не знал, что ты романтик, Энджи», — протянул Валентино, его ухмылка стала ещё шире. Он привычно прошёлся взглядом по фигуре паука, оценивая. Энджел лишь молча улыбнулся в ответ. «Я сотру твою самодовольную ухмылку с лица», — подумал он, и от этой мысли по телу пробежали мурашки. Валентино, не церемонясь, взял ближайший бокал и залпом осушил его. Вино было терпким, с лёгким химическим послевкусием. «Недурно. Хотя и дешёвое говно». Он махнул рукой, и Энджел, молча, налил ему ещё. Второй бокал исчез так же быстро. И тут Валентино почувствовал странную тяжесть в конечностях. Голова, и без того занятая скучными мыслями, налилась свинцом. Мысли спутались. «Что за…» — он попытался встать, но ноги не слушались. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Последнее, что он увидел, — это взгляд Энджела. Не тот, не игривый. Холодный. Изучающий. Как будто он впервые действительно смотрел на него. Сознание уплыло в тёмную, липкую пустоту. --- Пробуждение было похоже на всплытие со дна смоляного озера. Сперва пришло осознание темноты — не естественной, а от плотной повязки на глазах. Затем — паника. Он попытался двинуться, дёрнуть руками, ногами. Ничего. Тело было тяжёлым, чужим, полностью неподвластным воле. Паралич. Чистейший, леденящий душу паралич. Но он мог дышать. И говорить. Ведь о сатана во рту не было кляпа. «Блядь, Энджел, что за шуточки?!» — его голос прозвучал хрипло, но с привычной, раздражённой злобой. Где бы он ни был, как только это колдовство закончится, он разорвёт этого паучка на шесть окровавленных частей. Тишина. Затем — лёгкий шаг. Приглушённый, по ковру. «О, Вал… ты уже проснулся?» — голос Энджела был непривычно тихим, без намёка на привычную слащавую игривость. Он раздался где-то сбоку, близко. «Какого хера, Энджел?! Отвяжи меня немедленно, или я…» Он не договорил. Резкий, сильный рывок перевернул его с спины на живот. Безвольное от паралича тело грубо плюхнулось лицом в подушку, заставив Валентино на миг подавиться. Прежде чем он смог выругаться, воздух за спиной свистнул. И следующий миг был заполнен только всепоглощающей, белой от боли агонией. Огненный, разрывающий сознание удар обрушился на мягкую, беззащитную плоть между ягодиц. И за ним — сразу ещё три. Четыре руки. Все четыре руки Энджела работали почти синхронно, обрушивая на него град ударов, от которых всё тело вздрагивало, а дыхание перехватывало в горле. «А-а-аргх! Гха-а!» — хриплый крик вырвался сам, вопреки воле, задохнувшись в ткани подушки. Удары ненадолго прекратились. В тишине было слышно только его собственное прерывистое, хриплое дыхание и ровные шаги Энджела, обходившего кровать. «Считай, Вал, — прозвучал спокойный, почти методичный голос сверху, где-то рядом с его головой. — Ты же всегда говорил, что это помогает сосредоточиться и… усвоить урок». «Ты… конченый ублюдок! — Валентино попытался поднять голову, но это лишь сильнее открывало его для ударов. — Я заставлю тебя… а-а-а-а!» Новый шквал, ещё яростнее. Удары приходились точно на уже пылающие, наверняка покрасневшие места, умножая боль вдвое. Это было унизительно, жгуче и лишало последних остатков гордости. «Я заставлю тебя трахаться с самыми потными, вонючими, обдолбанными мужиками, каких только найду! Каждый день, в каждой дыре! Ты…» Слова оборвал особенно жёсткий, сконцентрированный удар, который пришёлся ровно в самое чувствительное место. Боль вспыхнула ослепительной вспышкой, заставив звёзды заплясать даже под плотной повязкой на глазах. Валентино дёрнулся всем телом, издав нечленоразделенный, сдавленный стон. «Раз!» — выкрикнул он сквозь стиснутые зубы, глотая слёзы, которые тут же впитала ткань повязки. Гордость треснула, но альтернатива была ещё невыносимее. «Два! Три!» Он считал. Сквозь стиснутые зубы, с горящими от ярости и боли щеками. Слёзы, мелкие, жгучие, выступили на глазах и мгновенно впитались в ткань повязки. Вскоре удары прекратились. Валентино судорожно вздохнул, его парализованное тело всё ещё горело. Худшее, казалось, позади. Теперь он просто должен был дождаться, пока яд выйдет из организма. --- Тишина после ударов была звенящей и тягучей. Валентино лежал на животе, пытаясь хотя бы мысленно скомандовать мышцам, но они оставались тяжелыми, чужими, неподвластными. Паралич удерживал его в жёстких объятиях, превращая в манекен. Сильные руки вновь ухватили его за плечи и бёдра, и с грубым усилием перевернули на спину. Безвольное тело плюхнулось на простыни, и Валентино на миг ослеп даже под повязкой от резкой смены положения. Теперь он лежал полностью открытый, уязвимый, его раздробленная гордость выставлена напоказ темноте. Он не мог даже сомкнуть ноги, не мог оттолкнуть Энджела – только принимать. Первым делом Энджел занялся подготовкой — если это можно было так назвать. Пальцы, смазанные чем-то скользким и холодным, грубо проникли внутрь. Не один, а сразу два, без прелюдий, без попыток найти угол или доставить что-либо, кроме боли и растяжения. Он работал быстро, механически, лишь слегка раздвигая пальцы, растягивая неподготовленные, сжатые спазмом и всё ещё отказывающиеся подчиняться мышцы ровно настолько, чтобы не порвать ткань, но и не давая никакого реального облегчения. Это было не приготовление к удовольствию, а холодный, технический этап — как смазать механизм перед использованием. Пальцы вынули так же резко, как и ввели. Валентино не мог сжаться, чтобы уменьшить боль, не мог отодвинуться – его тело предательски лежало распахнутым. «Нужно же немного подготовить почву, — прозвучал над ним бесстрастный голос. — Для всего того, что будет дальше». И «дальше» началось не с проникновения, а с прикосновения. Неожиданного и леденящего. Что-то холодное, гладкое и тяжёлое — может, металлический шарик, а может, охлаждённое стекло — легло ему на низ живота, чуть выше лобковой кости. Контраст между теплом тела и этим ледяным весом заставил Валентино вздрогнуть всем телом, насколько это позволял паралич – лишь мелкая дрожь пробежала по коже. Энджел не спеша покатал этот холодный предмет по его коже, провёл по внутренней стороне бедра, задержался на чувствительной коже паха, всегда избегая непосредственного контакта с самым сокровенным, но постоянно напоминая о своей близости. Это была пытка ожиданием, усиленная физическим дискомфортом от холода и полной невозможностью отшатнуться. «Освежает, да? — спросил Энджел риторически, его голос был ровным, будто он комментировал погоду. — Надо же как-то перезагрузить твоё восприятие». Холод внезапно исчез, и его сменило жужжание. Инстинкт кричал отпрянуть, но мышцы не слушались. Вибратор коснулся не того места, которого он боялся. Он заскользил по рёбрам, заставив тело дёргаться от щекотки – непроизвольные мелкие судороги, единственное доступное движение, прополз по соскам, вызвав странную смесь раздражения и предательского возбуждения, завис на внутренней стороне запястий, где пульс бился бешено. Вибрация менялась: то низкой, гудящей в костях, то высокой, визжаще-щекочущей. Она не концентрировалась в одном месте, постоянно перемещаясь, не давая привыкнуть, выматывая нервную систему. Это была не боль, а нечто более изощрённое — систематическое разрушение любого намёка на контроль. Он не мог даже повернуть голову, чтобы не видеть источник звука – он был обречён только чувствовать. Валентино стискивал челюсти так сильно, что казалось, зубы вот-вот треснут – единственный жест, ещё доступный его воле. Жужжание стихло. На смену ему пришёл звук — отчётливый щелчок защёлки, затем влажное, шлёпающее звучание обильно наносимой смазки. Сердце Валентино упало, утягивая за собой в пропасть остатки надежды. Он не мог зажать руками, не мог перевернуться на бок, не мог сделать ничего. «Нет… — успел прошептать он, и его голос прозвучал непривычно тонко, почти с мольбой. — Не надо…» Его не слушали. Что-то большое, тупое и неумолимое упёрлось в него. Не входило — просто давило, всем своим весом и объёмом напоминая о том, что сейчас произойдёт. Это был дилдо, и по тому, как его головка растягивала вход, Валентино с ужасом понял, что он отнюдь не маленький. И началось вхождение. Медленное, мучительное, сантиметр за сантиметром. Боль была рвущей, грубой, лишённой всякой двусмысленности. Каждая выпуклость, каждый искусственный узелок на теле игрушки отзывался жгучим протестом в неподготовленных, едва растянутых пальцами мышцах. Казалось, его разрывают изнутри тупым ножом. Он не мог выгнуться, не мог отодвинуть таз, чтобы уменьшить давление – паралич зафиксировал его в идеальной, неподвижной позе для этого насилия. Валентино закусил губу до крови, чтобы не закричать, но тихий, сдавленный стон всё равно вырвался наружу. «Смотри, как… охотно принимает, — проговорил Энджел, и в его ровном до сих пор голосе послышалась первая, тонкая дрожь — не страха, а сдерживаемого, кипящего напряжения. — Отличная игрушка. Ты сам её выбирал для сцены с тем новичком полгода назад, помнишь? Тот парень потом месяц ходить не мог. Говорил, реалистично». И дилдо начали двигать. Не ритмично, не пытаясь имитировать любовный акт, а рывками, жестоко и методично. То глубоко загоняя его до предела, то почти полностью вынимая, чтобы с новой силой вонзить обратно. Каждый толчок бил по одним и тем же уязвимым местам внутри, смешивая боль с каким-то томительным, глубоко запрятанным и от того ещё более позорным напряжением в его собственном члене, сдавленном у основания. Каждое движение отдавалось эхом в его парализованном теле, заставляя его безвольным грузом покачиваться на простынях. Унижение было полным. Неожиданно дилдо вынули, оставив после себя пустоту и ноющую, разорванную боль. Валентино судорожно вздохнул, думая, что хоть это закончилось. Но нет. Пальцы, снова обильно смазанные, протолкнули внутрь что-то маленькое, круглое и твёрдое. Шарик. Затем второй. Третий. Анальные шарики, соединённые тонким шнуром, один за другим заполняли его, создавая невыносимое, распирающее чувство полноты, будто внутри надували тугой, невидимый баллон. Он не мог вытолкнуть их, не мог напрячь мышцы – они просто лежали внутри, давя. И снова пришло жужжание. На этот раз вибратор прижали снаружи, прямо к тому месту, где внутри лежали шарики. Вибрация мгновенно передалась по цепочке внутрь, превратив простое давление в невыносимую, трясущую, сокрушительную пытку. Казалось, внутренности вот-вот разорвутся от этого мелкого, безумного дрожания. Его тело начало мелко, судорожно трястись – не по его воле, а как мешок с костями, в который воткнули вибротрамбовку. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из-под повязки ручьями, и на этот раз сдержать хриплый, сдавленный вопль не удалось. Он прорвался сквозь стиснутые зубы, вопль чистой, животной агонии, которую он не мог выразить даже бегством. Шарики с вибратором убрали. Наступила короткая, обманчивая пауза. Валентино лежал, захлёбываясь воздухом сквозь рыдания, его тело было мокрым от слёз, пота и смазки. Паралич по-прежнему держал его, не позволяя свернуться калачиком, не давая укрыться. Он думал, что хуже уже не может быть. Он ошибался. Чьи-то руки — уверенные, теперь уже совсем не дрожащие — взяли его вялый, измученный, но всё ещё предательски откликающийся на боль член. Он не мог отдернуть его, не мог прикрыться. И на него, к основанию, скользнуло что-то тугое, узкое и неумолимое. Пенильное кольцо или же утретная палочка. Его затянули одним резким, профессиональным движением с такой силой, что боль была острой, режущей, сосредоточенной в самом чувствительном месте. Кровь прилила, член напрягся в этих стальных объятьях, пульсируя в такт бешеному сердцебиению, но освобождения не было. Только это удушающее, невыносимое сжатие, пытка для самой уязвимой плоти, которую он не мог защитить. «Ну как? Весело?» — спросил Энджел. Его голос прозвучал прямо над его лицом, хриплый от напряжения, но теперь в нём чувствовалась какая-то леденящая, истощённая ясность. Он, казалось, нависал над ним, изучая результаты своей работы. Валентино не мог даже отвернуть лицо. «Я… убью… тебя… — выдохнул Валентино, и в его голосе не осталось ничего, кроме хриплой, бессильной, животной злобы. Слова были лишены былой власти, они звучали как последний хрип умирающего зверя, запертого в клетке из собственного тела. — Разорву… на…» «Знаешь, Вал, — мягко, почти задумчиво перебил его Энджел. — Твои угрозы… они такие же дешёвые и пустые, как то вино, что ты с таким аппетитом хлебал. Ни вкуса, ни последствий». И прежде чем Валентино смог найти хоть какой-то ответ, пальцы Энджела легли на кляп, валявшийся на подушке. Знакомый, отныне ненавистный запах кожи заполнил его ноздри в последний миг перед тем, как кляп грубо вставили ему в рот и затянули ремни на затылке так туго, что челюсти свело судорогой. Он не мог сопротивляться, не мог сомкнуть челюсти. Протестующий, яростный крик превратился в глухое, булькающее, унизительное мычание, запертое в темноте его собственного рта и неподвижного тела. Время потеряло смысл. Энджел, казалось, впал в транс, методично меняя инструменты пытки. Использовал дилдо побольше, с пульсацией, которая доводила до предобморочного состояния. Пробовал что-то с шипами, что оставляло внутри чувство жжения. Валентино метнулся в своей мысленной клетке от ярости к страху, от страха к отчаянию, а потом в какое-то оцепенение, где оставалась только боль и глумление. Его тело, сильное и могучее, было беспомощным полотном, на котором Энджел вымещал годы унижений. --- Наконец, движения прекратились. Кляп расстегнули и вынули из онемевшего рта. Валентино судорожно глотнул воздуха, готовый изрыгать проклятия, угрозы, обещания страшной мести. Но звук, который он издал, был просто хрипом. И тут он почувствовал новые прикосновения. Что-то пластмассовое, твёрдое и неудобное. Его вставили ему в рот, раздвинув челюсти, и зафиксировали ремнями. Расширитель для рта. Ужас, холодный и окончательный, накрыл его с головой. Он не мог даже сомкнуть челюсти. Единственное что он смог выдавить это что-то вроде мычания. Он услышал, как Энджел тяжко дышит, как движется за ним. Затем — ощущение кожи о кожу. И гладкая, упругая головка члена упёрлась в его беззащитно раскрытые губы, прошлась по языку. Запах чужого возбуждения, соли и кожи заполнил его рот. «Ты так любил это, Вал, — прозвучал над ним сдавленный, напряжённый голос. — Говорил, у меня талант». И Энджел вошёл. Не сразу, а медленно, проталкиваясь в его глотку, игнорируя рвотные спазмы Валентино. Движения были не порнографически отточенными, а жёсткими, резкими, удушающими. Каждый толчок бился в основание его горла, каждый уход оставлял ощущение пустоты и гадливости. Слёзы лились ручьями, смешиваясь со слюной. Он ничего не мог сделать. Ни оттолкнуть, ни противостоять, ни откусить. Он мог только принимать. Принимать эту грязную, унизительную пародию на власть, которую он когда-то имел. Это было хуже любой боли. Энджел, кажется, тоже был на пределе. Его дыхание срывалось, движения стали неритмичными, судорожными. Наконец, глухой стон вырвался из его груди, и горячая, вязкая волна хлынула в горло Валентино, заливая его, вызывая новый приступ удушья. Энджел выдернул член, и Валентино, захлёбываясь, пытался откашляться, но расширитель мешал, заставляя глотать, давясь и захлёбываясь. Передышка была короткой. Руки Энджела вновь схватили его за бёдра, перевернув на живот. Опухший, покрасневший, измученный анус снова оказался на линии атаки. Смазки было много, щедро, но она не могла унять жжение от предыдущих истязаний. «Теперь… к самому главному», — просто сказал Энджел, и его голос звучал уже не как у паучка, а как у незнакомца. Холодного и безжалостного. И он вошёл. Своим собственным членом, без прелюдий, без жалости. Валентино вскрикнул. Высоким, срывающимся, не своим голосом. Боль была неописуемой. Распирающей, разрывающей, жгучей. Казалось, его разрывают на части изнутри. Энджел не ждал, не давал привыкнуть. Он начал двигаться, и каждый толчок был как удар ножом. Его ногти впивались в бёдра Валентино, оставляя полумесяцы. Он прижимал его к кровати всем весом, заглушая крики в подушку. Паралич начинал отступать, но тело было настолько разбито, что даже слабые попытки сопротивления тут же гасились новой волной боли. Валентино плакал. Беззвучно, судорожно, его тело вздрагивало в такт жестоким толчкам. Смесь невыносимой боли и какого-то извращённого, неконтролируемого удовольствия от трения доводила его до исступления. Он ненавидел себя за это предательство собственной плоти. Энджел трахал его долго, с ожесточением загнанного в угол зверя, наконец-то повернувшегося к охотнику. Это не было сексом. Это была месть. Сведение счетов за каждый унизительный дубль, за каждый удар, за каждую ухмылку. Когда Энджел кончил во второй раз, изнутри, это была уже просто физиологическая реакция. Он вытащил член и отшатнулся, тяжело дыша, смотря на своё творение. Валентино лежал неподвижно. Расширитель всё ещё торчал у него во рту. Слёзы, слюна, сперма — всё смешалось на его лице и на простынях. Его тело было покрыто красными полосами от ударов, синяками от захватов, оно дышало прерывисто и слабо. Он не произносил угроз. Он просто лежал, сломанный, уничтоженный. Энджел медленно, с трясущимися руками, снял с него расширитель. Паралич почти прошёл, но Валентино не двигался. Энджел отошёл к стулу, сел, глядя в пустоту. В комнате пахло сексом, болью и распадом. «Контракт… — наконец прошептал он в тишину, глядя на неподвижную фигуру на кровати. — Он всё ещё в силе. Ты не избавишься от меня, Вал. Ведь я самая прибыльная шлюха из всех. — Валентино знао это и от этого было ещё хуже, но хуже этого ничего не было. Валентино отомстит, да... отмстит. — И я — от тебя. Но теперь… теперь ты будешь знать». Он встал, надел свой халат, и, не оглядываясь, вышел из номера, оставив Валентино одного в темноте, с разбитым телом и развороченной душой. Месть свершилась. Пустота, что пришла ей на смену, была почти так же горька. Но в ней уже не было страха. ...