Чемпион без чести

      Навязчивый, вибрирующий гул сотен голосов сливался в единый первобытный рев, от которого закладывало уши. Воздух в подземелье был настолько плотным и липким, что его, казалось, можно было резать ножом — тяжелый, спертый коктейль из испарений пота, дешевого табака и тошнотворного, металлического привкуса свежей крови. Взгляду негде было зацепиться за пустоту: людское море бурлило, заполняя собой каждый дюйм пространства, превращая просторный зал в тесную, удушливую клетку. Дыхание спирало в груди, легкие обжигало от нехватки кислорода, а мышцы, натянутые до предела, сводило мелкой, болезненной дрожью — предвестницей близкой схватки.       Я шла по узкому коридору, прорубленному сквозь эту беснующуюся толпу. От разъяренных зрителей меня отделяла лишь хлипкая сетка-рабица и шаткие перегородки, которые жалобно стонали и прогибались под натиском тел. Казалось, еще одно усилие — и этот хрупкий барьер лопнет, и толпа захлестнет меня, разорвав на куски еще до того, как я ступлю на арену. Но я лишь сильнее сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и уверенно чеканила каждый шаг, не позволяя страху отразиться на лице. Сталь и холод. Вот что видели со стороны взглянув в мое до тошноты бледное, почти серое лицо.        — Давай, La Pucelle d'Orléans! Я на тебя двадцатку поставил, не вздумай сдохнуть в первом раунде! — визгливый мужской голос прорезал общий шум, обдав меня запахом перегара.       Фразы летели отовсюду, жаля, словно осы, и подстегивая адреналин:       — Эй, Жанна Дарк! Покажи им, что аристократишки умеют не только вино пить! Вырви ему хребет!       — Смотрите на её глаза... В них уже горит погребальный костер! Ставлю всё на то, что её вынесут ногами вперед через пять минут! — чей-то неприятный голос эхом отразился в голове, заставив моргнуть.        — Слышишь, La Pucelle d'Orléans, ты только не сгори! Я заложил часы отца на твою победу, девчонка! Если проиграешь — я сам тебя придушу!       — Хрупкая, как фарфор... Интересно, как громко она хрустнет под кулаком Баста?       Голоса сливались в странную симфонию алчности и жестокости. Кто-то пытался дотянуться до меня через ячейки сетки, кто-то брызгал слюной в экстазе, предвкушая зрелище. Я чувствовала на себе сотни жадных, голодных взглядов, жаждущих увидеть мою слабость. Но чем громче они орали, тем холоднее становилась моя ярость.        Оглушительный ор толпы не стихал ни на секунду, превращаясь в монотонный белый шум, который я научилась игнорировать. Когда я переступила черту и оказалась на залитом светом пятачке арены, пространство вокруг словно сжалось. В противоположном углу, в тени сетки, я увидела его — своего противника. Мужчина напоминал гору бесформенного, бугристого мяса: он был на две головы выше и втрое шире меня в плечах. Его кожа, лоснящаяся от масла и пота, казалась дубленой кожей зверя. Несмотря на мое атлетичное, выверенное годами тренировок телосложение, на его фоне я выглядела опасно хрупкой. Рядом с ним суетился тренер, что-то быстро и злобно выговаривая ему прямо в лицо, но я отвела взгляд. Лишние детали только засоряют сознание.       Я направилась к своему углу. Там меня уже ждал Бертрам. Слово «тренер» в отношении него звучало как злая шутка. Он не учил меня бить — он лишь выгодно продавал мои удары. Для него я была породистой лошадью, которую выгодно выставляли на скачках.        — Живее! — Прошипел он, едва я подошла. Его пальцы, холодные и цепкие, мертвой хваткой впились в мое предплечье, дергая меня на себя, заставляя занять место перед ним. — Хватит витать в облаках. Делай всё именно так, как мы обговаривали. Никакой самодеятельности, Валуа. Сегодня на кону слишком многое, чтобы ты решила поиграть в героя.       Я ничего не ответила. Резким, расчетливым движением я скинула с плеч тяжелое, пропитанное запахом спортзала полотенце. На мне остался лишь тугой спортивный топ и короткие шорты, не стесняющие движений. На кистях — лишь слои эластичных бинтов, ставших моей второй кожей. В этот момент я чувствовала себя обнаженным клинком, который только что достали из ножен.       Внезапно я ощутила его ладони. Две тяжелые, властные руки легли мне на плечи, сдавливая мышцы с пугающей собственнической силой. Бертрам наклонился к моему уху, и его горячее, пахнущее крепким кофе и дешевым табаком дыхание опалило кожу шеи, заставив волоски на затылке встать дыбом.       — Сделай всё правильно, Валуа… — Пророкотал он вкрадчиво, и в этом голосе слышалась неприкрытая угроза. — Ты знаешь, что бывает с теми, кто меня подводит.       Внутри меня не шелохнулось ни одной искры страха или гнева. Я была выжжена дотла, оставив место лишь для холодного расчета.       — Я поняла. — Коротко бросила я. Голос прозвучал сухо и безэмоционально, словно щелчок взводимого затвора.        Резкий, дребезжащий звук сигнального оповещения вспорол густую тишину, воцарившуюся в моем сознании. Чей-то тонкий, почти детский голос выкрикнул: «Первый раунд!». Я выпрямилась, чувствуя, как позвоночник превращается в стальной стержень. Бертрам напоследок сжал мое плечо так, что остались белые пятна, и вместе с другим секундантом поспешно покинул арену.        Мы остались одни.       Грузный великан напротив меня тяжело переступил с ноги на ногу, занимая боевую позицию. Его кулаки, размером с мою голову, были подняты высоко, закрывая массивный подбородок. Я зеркально повторила его движение, но моя стойка была иной — более низкой, пружинистой, готовой к мгновенному рывку. Я видела, как вздуваются вены на его шее, слышал его тяжелое, сопящее дыхание.       Еще один гудок — короткий. Бой начался.       Я не собиралась атаковать первой. Зачем бросаться на стену, когда можно подождать, пока она сама даст трещину? Мужчина, как я и ожидала, за ударами в карман не лез. Он верил в свою массу, в свою сокрушительную первобытную силу. Первый удар — грубый, размашистый хук справа — пролетел в сантиметрах от моего подбородка, рассекая воздух с характерным свистом.        Я уклонилась, просто качнув корпусом. Мои движения были текучими, как ртуть. И так продолжалось снова и снова. Он бил — я исчезала. Он бросался вперед — я оказывалась у него за спиной. Это был танец матадора с разъяренным, неповоротливым быком. Я изматывала его, заставляя бить по пустоте, заставляя его собственные мышцы гореть от бесполезного напряжения. Я видела, как в его глазах закипает бессильная злоба.       Улучив момент, когда он слишком сильно завалился вперед после неудачного выпада, я провела контратаку. Резкий, хлесткий удар ногой в корпус. Моя стопа впилась точно в его печень. Я знала, что не смогу свалить его одним движением, но я знала, как причинить боль. Из его горла вырвался омерзительный, утробный, почти поросячий звук — смесь визга и хрипа. Он согнулся, но лишь на мгновение.       Я продолжала свою тактику. Укол — уход. Боль — дистанция. Но самоуверенность — опасная штука. На долю секунды я залюбовалась собственным изяществом, и этого мгновения ему хватило. Мое уклонение запоздало всего на миллиметр.        Тяжелый кулак, похожий на чугунное ядро, впечатался мне в скулу. Мир на мгновение вспыхнул ослепительно-белым, а в ушах зазвенело так, будто взорвался снаряд. Боль была острой, ослепляющей, но я лишь плотнее сжала зубы, чувствуя, как рот наполняется соленым, металлическим привкусом крови.       Я не успела восстановить равновесие. Второй удар пришелся в солнечное сплетение, вышибая из легких весь кислород. Перед глазами поплыли черные пятна. Третий — сокрушительный кросс — прилетел в челюсть, бросая мое тело на сетку. Я почувствовала, как холодный металл впивается в спину.        Удары градом посыпались на мое лицо и корпус. Каждый из них отзывался глухим эхом в костях. Больно? Невыносимо. Но я терпела, прикрывая голову локтями, чувствуя, как кожа на лице лопается, а по телу растекается тупая, пульсирующая жара.       Третий удар, сокрушительный и тяжелый, словно рухнувшая сводчатая крыша, окончательно выбил почву из-под моих ног. Мир перевернулся. Я не просто упала — я рухнула, чувствуя, как жесткий, пахнущий пылью и застарелым потом настил арены впивается в мою разбитую щеку. Сознание поплыло, превращаясь в вязкий кисель, сквозь который пробивался монотонный, безжалостный голос судьи:       — Раз! Два! Три!..       Каждая цифра отдавалась в затылке ударом молота. Я видела перед собой лишь чьи-то стоптанные ботинки и пятна чужой, уже засохшей крови на бетоне. Легкие горели, отказываясь принимать этот спертый воздух. Когда над головой наконец зазвенел спасительный гонг, возвещающий конец первого раунда, я не почувствовала радости — только тупое оцепенение. Моё избитое тело всё еще вибрировало от перенесенных ударов, а пол казался единственной стабильной вещью в этой пошатнувшейся вселенной.       Второй раунд.       Он превратился в бесконечную, тягучую багровую агонию. Я пыталась. Честно пыталась огрызаться, выискивать бреши в его защите, маневрировать, но мои движения потеряли былую ртутную легкость. Теперь я была не матадором, а израненным зверем, которого методично загоняли в угол. Мои удары, некогда точные и хлесткие, теперь едва задевали его, не причиняя видимого вреда. А он... он просто продолжал ломать меня.               В какой-то момент я снова оказалась на настиле. На этот раз подо мной начала расползаться теплая, липкая лужа — моя собственная кровь, вытекающая из рассеченной брови и разбитых губ. Я смотрела на это расширяющееся красное пятно и видела в нем отражение тусклых ламп под потолком. Гул толпы доносился как будто из-под воды.        Третий раунд…       Это уже не был бой. Это была казнь. Мои ноги стали ватными, руки весили целую тонну, а зрение окончательно подвело — перед глазами плыл сплошной серый туман, прорезаемый вспышками боли. Я видела только неясную тень перед собой, которая раз за разом обрушивала на меня свои свинцовые кулаки.       Последний удар пришелся точно в висок. Темнота не просто наступила — она поглотила меня мгновенно, милосердно обрывая нить страданий. Я не слышала, как мое тело безвольно рухнуло на залитый кровью пол. Я не слышала финального гонга, который наверняка прозвучал бы для меня как погребальный звон.       Всё. Это был конец. Моё абсолютное, сокрушительное поражение.       Когда сознание начало возвращаться короткими, болезненными вспышками, первое, что я ощутила — это звук. Оглушительный, яростный рев толпы заполнил всё пространство арены. Это был не восторг — это был торжествующий вой хищника, получившего свою жертву. Они получили зрелище. Сквозь этот шум я кожей чувствовала как меня подхватили под руки и потащили…        В себя я пришла лишь в тот момент, когда подошвы тяжелых ботинок коснулись щербатого, липкого линолеума нашей конуры, которую гордо именовали «гримеркой». Это было душное, тесное помещение, где стены, казалось, впитали в себя десятилетия страха, аммиачного запаха пота и дешевых антисептиков. Дверь за моей спиной захлопнулась с тяжелым, окончательным вздохом, отсекая яростный гул арены, и в наступившей ватной тишине я, наконец, позволила себе сломаться.        Ноги подкосились, и я буквально рухнула на колченогий стул перед мутным, покрытым сеткой мелких трещин зеркалом. Тяжело, со стоном, я оперлась локтями о холодную поверхность стола, чувствуя, как каждый сустав протестует против малейшего движения. Пальцы, всё еще стянутые окровавленными бинтами, дрожали.       Я подняла взгляд и замерла, вглядываясь в то, что когда-то было моим лицом. Да... жалкое зрелище. Левая скула превратилась в багровую опухоль, правый глаз почти полностью скрылся за тяжелым, налитым синевой веком. По подбородку всё еще ползла тонкая алая струйка, пачкая шею и топ. Я была похожа на разбитую фарфоровую куклу, которую кто-то в приступе ярости долго втаптывал в придорожную пыль.       Я перестала рассматривать свое лицо лишь тогда, когда тишину коридора вспороли уверенные, почти танцующие шаги. Дверь не просто открылась — она с грохотом впечаталась в стену.       В зеркальном отражении за моей спиной возник Бертрам. Он буквально вплыл в комнату. Он был лучезарным, сияющим, довольным и лоснящимся, как породистый мартовский кот. На его губах играла самодовольная, маслянистая улыбка, а в глазах искрился такой неприкрытый восторг, какой я не видела у него даже в дни моих самых триумфальных побед.       — О, посмотрите на неё! Какая экспрессия! Какая живопись! — Воскликнул он, всплеснув руками с такой театральностью, что мне захотелось закричать от этой фальши.        Он подошел ближе, и я почувствовала запах его дорогого одеколона — приторный аромат успеха, который сейчас казался мне более едким, чем запах гнили в этой комнате. Он положил ладонь на спинку моего стула, и я ощутила вибрацию его радостного возбуждения.       — Ты даже не представляешь, дорогая моя Валуа, насколько ювелирно ты исполнила свою роль! — Его голос вибрировал от удовольствия. — Эти ставки в последнюю минуту... этот твой «случайный» пропуск удара... О, букмекеры просто рыдали от восторга! Сегодня ты проиграла так дорого, что я готов расцеловать каждую твою ссадину. Ты принесла мне целое состояние, девочка! Больше, чем если бы ты побеждала целый год.        Он наклонился к зеркалу, разглядывая моё изуродованное лицо так, словно это была не живая плоть, а удачно купленный на аукционе предмет интерьера. Его радость была почти осязаемой, густой и липкой, и она душила меня сильнее, чем захват противника на ринге. Я молчала, глядя на его сияющее лицо через треснувшее стекло, и понимала: для него это лучший день в жизни, потому что мои переломанные ребра сегодня превратились в пачки шуршащих купюр в его кармане. Моё позорное фиаско было его самым прибыльным бизнес-планом.       — Проигрыш ноль-три, да ещё какой! — Бертрам буквально захлебывался собственным восторгом, расхаживая по тесной каморке и размахивая руками. — Чистая работа, Валуа! Комар носа не подточит, ни один судья, ни один прожженный зритель не заподозрил подвоха. Сначала надежда, потом сокрушительное падение... Молодец! Я в тебе ни на секунду не сомневался, знал, что ты выдержишь этот град ударов и не сорвешься.       Я ничего не ответила. Во рту скопился густой, вязкий привкус железа. Я наклонилась вбок и с трудом сплюнула темный сгусток крови прямо на заблеванный бетонный пол. Звук получился тяжелым, влажным. Глядя на это багровое пятно, я чувствовала, как внутри пульсирует глухая, тупая ярость, скованная льдом безразличия.       — Знаешь, сколько мы срубили на твоем «эффектном» фиаско? — Он остановился и выдержал паузу, ожидая моей реакции, но, не дождавшись, вывалил цифру: — Восемьсот евро чистоганом! Сегодня зал был совсем тухлый, одни нищеброды и мелкие сошки, так что для такого вечера это просто немерено, крошка! Мы сорвали куш на коэффициентах!       Я медленно, стараясь не тревожить разбитую челюсть, потянулась к пачке влажных салфеток. Достав одну, я прижала её к рассеченной брови. Холодная влага обожгла рану, заставив меня невольно зажмуриться.       — Моих сколько? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, словно я наглоталась битого стекла. Я спрашивала это без тени интереса, просто потому, что так было нужно. Берт замер, на мгновение его восторженная маска дала трещину, обнажив привычную жадность. Он небрежно поправил манжеты.       — Как всегда… — Бросил он, стараясь придать голосу будничный тон. — Стандартная доля, за вычетом расходов на аренду и... прочее.       Я ядовито, насколько позволяла распухшая губа, усмехнулась. Смех превратился в болезненный хрип.       — Не пойдёт, Берт. — Отсекла я. Медленно, преодолевая сопротивление задеревеневших мышц шеи, я подняла на него взгляд. Мои глаза, окруженные чернильными синяками, впились в его лоснящееся лицо. — Знаешь, меня никто не предупреждал, что я должна специально работать боксерской грушей для этого Минотавра. — Я сделала ударение на последнем слове, вкладывая в него всю свою брезгливость. — Понимаешь, я как-то не очень люблю получать по роже просто так… — продолжила я, и мой голос стал опасно тихим. — Особенно когда это «просто так» оценивается в жалкие тридцать процентов. Это не бой был, это была публичная порка.       Бертрам всплеснул руками, в его глазах мелькнуло раздражение. Он подошел почти вплотную, обдав меня запахом своего одеколона.       — Крошка моя, ты не понимаешь большой игры! — Запричитал он, переходя на доверительный шепот. — Я делаю тебе имя! Я создаю тебе имидж! Я выставляю тебя на бои, о которых другие только мечтают!       — Ты мог бы сделать мне имя человека, который дает по роже, а не получает по ней в режиме нон-стоп… — огрызнулась я, скомкав окровавленную салфетку и бросив её в сторону урны. Мимо.       — Милая, ну ты взгляни на себя! — Берт театрально указал на треснувшее зеркало, и я, повинуясь какому-то мазохистскому импульсу, посмотрела в него. — Взгляни объективно. Ты — начинающая. Хрупкая, изящная француженка... Ну кто поверит, что такая, как ты, завалит этого... как ты выразилась? Минотавра? Это же смешно! Да на твою победу сегодня и полсотни евро не поставили бы. Я разработал грамотную тактику, понимаешь? Мы играем на контрастах!       — Все равно... — я упрямо покачала головой, хотя от этого движения в глазах поплыли круги. — Тридцать процентов — это издевательство. На мне живого места нет, Берт. Каждая кость ноет так, будто по мне проехал товарный поезд.       — Ой, да ладно тебе! На тебе всё заживает как на собаке, — он небрежно махнул рукой, словно мои травмы были не более чем досадной царапиной. — Не привередничай, Валуа. Ты молодая, кровь играет...       Я посмотрела на него так убивающе из-под опухших, налитых свинцом век, что он осекся. Мой взгляд был полон такой концентрированной ненависти, что даже его толстокожесть дала сбой. Он нервно почесал затылок, отвел глаза и забормотал:       — Ладно, ладно... Дьявол с тобой. Тридцать пять. Тридцать пять процентов, и ни центом больше! Учти, я еще налоги плачу, взносы, откаты... я и так работаю себе в убыток.       — Налоги... Как же... — Язвительно прошептала я, чувствуя, как внутри закипает горечь. Я знала, что его «налоги» — это его счета в барах и новые туфли.       — Завтра будет больше… — Пообещал он, снова обретая уверенность. Его глаза хищно блеснули.        Я закрыла глаза, пытаясь унять пульсацию в висках.       — Кому завтра мне нужно проиграть? — спросила я, и в этом вопросе была вся моя жизнь: бесконечный цикл боли, проданной за гроши. Бертрам довольно хмыкнул, поняв, что я смирилась. Он наклонился ко мне, и его голос зазвучал почти нежно:       — Завтра, моя прелесть, тебя ждёт настоящий марафон… — голос Бертрама стал вкрадчивым, почти интимным, как будто он делился сокровенной тайной. — Три боя. Подряд. Против братьев, которых в узких кругах кличут «Сокрушителями». Первым двоим, Эстель, нужно будет проиграть. Красиво, убедительно, чтобы у публики не осталось сомнений в их тотальном превосходстве. А вот третьему... — он сделал многозначительную паузу, блеснув глазами, — третьему ты должна будешь дать отпор. Хотя бы в первом раунде покажи зубы. Выжми из себя всё, что осталось. Там намечается очень интересная многоходовочка, коэффициенты будут скакать как бешеные... Но подробности завтра. Завтра всё расскажу.       Я медленно, стараясь не задеть свежие ссадины, почесала переносицу. Кость отозвалась тупой, тошнотворной болью. Три боя. Проигрыш. Сопротивление. Как же я устала от этого…        — Всё, Эстель, я в тебя верю, крошка. — Бертрам окинул меня коротким, оценивающим взглядом, в котором не было ни капли сочувствия, лишь холодный расчет хозяина, осматривающего побитую, но еще дееспособную технику. — Приводи себя в порядок, а то смотреть тошно. Отдыхай, выпей чего-нибудь крепкого и завтра чтобы была как штык. Ровно в назначенное время. Поняла?       — Да, — вытолкнула я из себя единственное слово. Оно упало между нами, как тяжелый камень в болото.       — Вот и славненько. Доброй ночи, Валуа.       Он небрежным жестом бросил на стол несколько смятых купюр — жалкие крохи от того пирога, который он только что проглотил моим ртом. Дверь за ним захлопнулась, оставив после себя лишь облако приторного парфюма и липкое ощущение пустоты.       Я осталась одна. В зеркало смотреть было не просто неприятно — было физически отвратительно. Тошнота подступила к самому горлу, и дело было не в сотрясении. Я ненавидела это отражение, ненавидела эти синяки, которые стали моей единственной одеждой, и больше всего — я ненавидела ту покорность, с которой принимала эти грязные деньги.       Я сжала в кулаке мятые бумажки, чувствуя, как они хрустят, пропитываясь потом и кровью с моих бинтов. На мгновение мне захотелось разорвать их в клочья, бросить в унитаз, смыть вместе с этим проклятым вечером... Но реальность была суровее — мне нужно было на что-то есть и чем-то платить за конуру, которую я называла домом. И главное… мне нужны были деньги для… него…       Дернувшись от резкой боли в ребрах, я заставила себя встать. Каждый шаг отдавался в голове колокольным звоном. Я подошла к своим вещам, сваленным в углу на пыльном стуле. Сбросив окровавленные шорты и топ, я с трудом натянула привычные джинсы и просторную кофту с капюшоном. Капюшон я накинула сразу, скрывая разбитое лицо от случайных прохожих и самой себя.       Я подхватила спортивную сумку, которая сегодня казалась неподъемной, и направилась к выходу. В этой гримерке больше нечего было ловить. Моя смена в аду была окончена, но я знала, что завтра ворота распахнутся снова.       Парижская ночь встретила меня прохладой, которая после удушливого ада подземелья казалась почти святой. Легкий, влажный ночной ветер мгновенно окутал мое разгоряченное, избитое тело, заставляя судорожно, до боли в сломанных ребрах, вдохнуть всей грудью. Как же это было хорошо! Просто дышать воздухом, в котором не было примеси чужой агонии, застарелого страха и запаха хлорки. Выход из этого вонючего подпольного логова стал, пожалуй, самым светлым и чистым событием за весь этот чертов день.       Я шла по тротуару, опустив голову и как можно сильнее натягивая капюшон толстовки. Ткань терлась о разбитые брови, но это было необходимо — я не хотела, чтобы редкие ночные прохожие, случайные гуляки или влюбленные парочки шарахались в сторону от вида маргинальной брюнетки с лицом, превращенным в кровавое месиво. Меньше всего мне сейчас хотелось объясняться с патрульными жандармами, которые могли принять меня за жертву преступления или, что еще хуже, за его участницу.       Завернув за угол, я погрузилась в лабиринты улиц, погруженных в сумерки. Я шла, стараясь не хромать, и вопреки боли не могла перестать любоваться ночным городом.       Как бы я ни проклинала свою судьбу, как бы ни ненавидела это вынужденное существование на задворках жизни, я до безумия, до дрожи любила это место. Я любила Францию за её непередаваемый, терпкий колорит, который не выветрился даже за столетия. Я обожала Париж — и за его помпезную, слепящую золотом красоту, и за тех самых серых крыс, что бесстрашно перебегали разбитые мостовые там, где никогда не ступала нога туриста. Я любила этот город за его двуличность: за запах свежих круассанов по утрам и за вонь сточных канав по ночам. В этой красоте, в этих готических шпилях и обшарпанных мансардах я находила единственное оправдание всему тому дерьму, что происходило со мной. Если нужно страдать, то делать это лучше здесь, под присмотром каменных горгулий.              Спустя двадцать минут тяжелого хода, когда каждая мышца уже окончательно задеревенела от холода и травм, я наконец добралась до трущоб, которые по какому-то недоразумению звала своим домом. Здесь Париж сбрасывал свои нарядные одежды, обнажая гнилое нутро.        Дрожащими пальцами я выудила ключи, со скрежетом открыла тяжелую дверь подъезда и вошла в пахнущий сыростью холл. Лестница на мой этаж казалась бесконечной, как восхождение на Голгофу. Шаг, стон, еще шаг. Наконец, я у своей двери. Замок щелкнул, пропуская меня внутрь.       Зайдя в прихожую, я первым делом по привычке кинула ключи на тумбу — они звякнули в пустоте — и тут же, не глядя, ткнула пальцем в выключатель.       Щелчок. И ничего. Темнота осталась такой же плотной и равнодушной. Я нажала еще раз, потом еще — бесполезно.       — Света нет… Зашибись… — Выдохнула я, и мой голос, лишенный всяких сил, растворился в тишине пустой квартиры.       Я доплелась до кухонного стола и обессиленно швырнула на него те самые мятые купюры, которые пахли Бертрамом и моим поражением. Деньги упали прямо поверх белого листка — квитанции за электричество, срок оплаты которой истек еще неделю назад.        Я звонко, по-детски досадно цокнула языком, и этот звук эхом отозвался в пустых углах.       — Забыла… — прошептала я, закрывая глаза.        В темноте боль чувствовалась острее, а одиночество — тяжелее. Я стояла посреди обесточенной комнаты, сжимая в руках пустоту.       Делать было нечего. Тьма в квартире стояла почти осязаемая, тяжелая, словно бархатный саван, накрывший мои руины. Я на ощупь, шипя от боли в каждом суставе, стянула с себя уличную одежду и переоделась в старое, застиранное домашнее — мягкая ткань должна была дарить уют, но сейчас она лишь подчеркивала, насколько изломано тело под ней.       Я медленно побрела на кухню, ориентируясь по памяти и скудному свету уличных фонарей, пробивающемуся сквозь немытое окно. Подойдя к старому, едва слышно вздыхающему холодильнику, я взялась за холодную металлическую ручку, но рука замерла. Взгляд, вопреки моей воле, приклеился к пожелтевшей фотографии, прижатой старым магнитом.       На ней была женщина с копной темных волос и такой яркой, лучистой улыбкой, что, казалось, она могла бы осветить всю эту темную комнату. Рядом с ней стоял мужчина с благородной легкой сединой на висках и добрым прищуром, а посередине... посередине стояла маленькая девочка с бантами и глазами, полными искрящихся звезд.       Мама, папа и я. Когда мы в последний раз были такими счастливыми? В какой момент этот свет в глазах сменился тусклым блеском безысходности? Я не помнила. Это воспоминание казалось осколком чужой, прекрасной жизни, украденным из сказки. Мое изуродованное лицо в полумраке приняло такое скорбное выражение, что мне самой стало тошно от этой минутной слабости.        Я с трудом сглотнула комок, вставший в горле, горькое осознание того, что теперь я абсолютно, тотально одна в этом огромном, равнодушном городе. Пальцы разжались, я открыла выключенный холодильник, от которого уже веяло затхлостью, и достала единственное, что там было — заветренный, холодный кусок покупной лазаньи в пластиковом контейнере.       Сев за стол прямо в темноте, я начала механически, без малейшего удовольствия жевать это холодное, безвкусное тесто. В голове, словно заезженная пластинка, крутился один и тот же вопрос: как я докатилась до жизни такой? Как благородная фамилия Валуа оказалась вписана в долговые книги подпольных тотализаторов?       Знал бы отец, чем я занимаюсь на самом деле... Знал бы он, куда я растрачиваю природный дар... Он был бы в ярости. Кричал бы, крушил мебель... Но нет. Зная его сердце, я понимала — он был бы просто тихо, уничтожающе разочарован. И это разочарование жгло меня сильнее, чем любая гематома.       Я тяжело выдохнула, чувствуя, как по щеке, смешиваясь с солью слез, ползет капля запекшейся крови.       — Pardonnez-moi... si vous le pouvez. — негромко произнесла я на чистом французском, и мой голос прозвучал как эхо в пустом соборе.        Я закинула последний кусок холодной лазаньи в рот, чувствуя вкус картона и горечи, и замерла в тишине, прислушиваясь к тому, как за окном живет своей жизнью великий и равнодушный Париж.       В этой вязкой пучине самобичевания и горьких воспоминаний я совсем потеряла связь с реальностью. Время утекало сквозь пальцы, пока я сидела в темноте, пережевывая холодную еду и собственную никчемность.       Внезапно, словно от электрического разряда, я спохватилась. Резкая мысль пронзила туман боли: который час?! Я рванулась к тумбочке, едва не опрокинув стул, и схватила свой старый кнопочный мобильник — исцарапанный кусок пластика, который я держала только ради экстренных случаев. Экран мигнул, неохотно оживая в полумраке, и высветил цифры, заставившие мое сердце пропустить удар.       Почти полночь.       — Merde! — выругалась я, и это сочное французское ругательство хриплым эхом отскочило от кухонных стен. — Putain, Эстель, как ты могла?!       Как я могла так бессовестно забыть о времени? В такой день! В голове забила одна-единственная мысль: нельзя забывать о долге. Есть вещи, которые важнее сломанных ребер и разбитого самомнения.       Забыв о боли, я рванула в спальню. Упав на колени прямо на жесткий пол, я вцепилась пальцами в щербатый край одной из половиц. С трудом, ломая ногти и шипя сквозь зубы, я отодвинула дерево, обнажая тайник, скрытый от посторонних глаз в пыльной утробе пола.       Оттуда я достала небольшую, обмотанную темной тканью коробку. Руки мелко дрожали, когда я проверяла содержимое. Всё было на месте. Я поднялась на ноги, пошатываясь, и запихнула коробку вместе с остальными необходимыми вещами в старый рюкзак. Лямки впились в мои и без того избитые плечи, но эта тяжесть была мне привычна.       Я поняла, что у меня остались считанные минуты. Нужно было срочно, немедленно бежать на место, пока не стало слишком поздно.       Снова выскочив на улицу, я почувствовала, как ночной воздух обжег мои раны. Париж уже не казался мне романтичным. Стараясь не сбавлять темп и игнорируя протестующие крики собственного тела, я широкими, быстрыми шагами направилась в сторону пустырей. Мой путь лежал за пределы жилых кварталов, туда, где городские окраины сливались с неприветливой пустошью, почти на границе с пригородом.       Я шла, кутаясь в тени, а в голове стучало лишь одно: «Успеть. Только бы успеть».       И я успела. Дыхание со свистом вырывалось из избитых легких, а сердце колотилось о ребра, но я была на месте. Здесь, на самой окраине, где городские джунгли окончательно сдавались под натиском запустения, стоял он — полуразрушенный, забытый богом и людьми древний храм, чьи стены впитали в себя прах столетий. Внутри этого величественного скелета из камня и теней скрывалась тайна, настолько грандиозная и пугающая, что обычный обыватель лишился бы рассудка, просто взглянув на неё.       Это была тяжесть, которую моя семья, благородный и проклятый род Валуа, несла на своих плечах поколениями. Пока сверстники моих предков сражались за земли или титулы, мы сражались за само право этого мира существовать. И когда моего отца одолела таинственная хворь, эта непомерная ноша, не спрашивая согласия, рухнула на мои хрупкие, избитые в кровь плечи.       Днем я могла казаться кем угодно: маргиналкой из трущоб, побитой девкой из подпольного клуба, неудачницей, живущей без света. Хотя кого я обманываю? В зеркале я видела лишь отражение своей боли. Но за этим фасадом скрывалось нечто иное. Моя семья никогда не принадлежала к числу простых смертных. В тайных манускриптах Земного Царства и в шепоте существ из внешних миров нас называют Хранителями Пространства. Мы — живые заплатки на ткани мироздания, те, кто веками стережет границы и защищает человечество от разломов, что тысячелетиями, подобно метастазам, проступают на тонкой, истончающейся оболочке нашего мира.       Я шагнула под своды храма, и древний холод камня мгновенно охватил меня. Я пришла вовремя. Прямо в центре зала воздух дрожал и искажался, словно марево над раскаленным асфальтом. Столетия назад из-за катаклизма, стертого из памяти людей, между нашим миром и Преисподней — образовался этот разлом. Мой отец проводил здесь ночи, охраняя этот рубеж. В те дни, когда ткань между мирами истончалась и разлом начинал пульсировать, готовясь выплеснуть в Париж легионы кошмаров, он своей силой укреплял невидимые швы, не давая злу просочиться в наш мир.       — Так... всё как обычно. Только я сегодня немного не в форме… — хрипло прошептала я, чувствуя, как пульсирует разбитая скула.       Я выдохнула, стараясь унять дрожь в руках, и начала доставать из рюкзака всё необходимое. Вещи, которые стоили дороже всех золотых запасов мира: Книга Заклятий в переплете из кожи неизвестного существа, древняя зачарованная чаша, покрытая рунами, и ритуальный нож, чей блеск был холоднее звездного света.        Отыскав на пожелтевших страницах нужное заклятие, я взяла нож. Мои руки, уже испачканные в крови после ринга, теперь должны были пролить кровь ради высшей цели. Резким, привычным движением я полоснула по ладони. Острая боль на мгновение затмила тупое нытье избитого тела. Тяжелые, густые капли крови начали медленно наполнять чашу, светящуюся в темноте тусклым сапфировым светом.       — Aeterna membrana, firmetur… — шептали мои губы.       Я начала читать слова на языке, который давно забыт человечеством, но который помнили мои вены. С каждым словом воздух в храме становился плотнее. И вдруг сила, дремавшая во мне, пробудилась. Она ударила по сосудам, отозвалась электрическим разрядом в позвоночнике и вырвалась наружу ослепительным, чистым белым свечением. Эта энергия хлынула прямо из моих ладоней, впиваясь в пульсирующий разлом, связывая его, стягивая края этой пространственной раны.        Белое сияние, бившее из моих ладоней, начало медленно угасать, оставляя после себя дрожащее марево. Разлом, эта зияющая рана на теле реальности, неохотно стянулся, превращаясь в едва заметную нить, пульсирующую в такт моему измученному сердцу. Я тяжело дышала, чувствуя, как магическое истощение накладывается на физическую боль, превращая мои кости в свинец. Казалось, работа окончена, и я наконец смогу рухнуть на эти ледяные плиты...       Но в этот момент тишину храма, прерываемую лишь моим хриплым дыханием, вспорол странный, сухой шорох. Так шуршит шелк по камню или сухие листья под чьей-то уверенной поступью.       — Прекрасная работа, мадемуазель Валуа. — Раздался спокойный, глубокий голос, эхом отразившийся от высоких сводов. — Почти безупречная…        Я вздрогнула так, что боль пронзила позвоночник электрическим разрядом. Инстинкты бойца сработали быстрее разума: я резко развернулась, выбрасывая руки вперед. Остатки силы в моих венах вспыхнули с новой силой, белое свечение вновь залило мои кисти, освещая разбитое лицо и капли пота на лбу. Я была готова нанести удар, готова испепелить любого, кто посмел вторгнуться в святилище.       Из густой тени колонн медленно вышел высокий мужчина. Его облик не просто пугал — он подавлял своей неземной статью. Длинные, черные как смоль волосы спадали на плечи, обрамляя лицо, полное безмятежности, которая совершенно не вязалась с этим мрачным местом. Но больше всего меня поразили его глаза — абсолютно белые, лишенные зрачков, сияющие внутренним, ровным светом.        Я застыла, не опуская рук. Светящиеся вены на моих предплечьях пульсировали, магия жгла кожу, требуя выхода, но я сдерживала её, вглядываясь в незнакомца. Это существо не было человеком. От него исходила мощь, рядом с которой сила моего отца казалась лишь бледной тенью.       — Ваш отец, конечно, справлялся изящнее, — продолжил он, не обращая внимания на мои магические пассы. Его голос был лишен угрозы, в нем слышалась лишь странная, почти отеческая печаль. — Но вы ведь только учитесь... Досадно, что все уроки, которые он преподавал вам с такой надеждой, вы тратите в смрадном подпольном клубе, позволяя заурядным мужланам избивать себя до полусмерти.        Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно попятилась, не разрывая дистанции. Белое сияние в моих руках задрожало.       — Сильно болит? — спросил он, бросив взгляд на мой заплывший глаз и окровавленную кофту. — Я могу...       — Кто ты такой, черт возьми?! — Грубо перебила его я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок из страха и ярости.        Шок от того, что этот пришелец знает о моей постыдной тайне, о моих ночных боях и о моем отце, жег сильнее любой раны. Я стояла перед ним, изломанная, униженная своим сегодняшним поражением, и этот всезнающий тон выводил меня из себя.       — Я друг, — ответил он, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Мое имя Лю Кан, защитник Земного Царства. И я пришел...       — Срать я хотела, как тебя зовут! — Выплюнула я, не заботясь о манерах. В этом полуразрушенном храме, на краю моих сил, приличия были лишними. — Откуда ты знаешь меня? Откуда знаешь про «Валуа»? И как, черт тебя дери, ты нашел это место?! Говори, или я клянусь, я выжгу эти твои белые гляделки!       Я сделала выпад вперед, заставляя силу в руках вспыхнуть ярче. Я была похожа на загнанного в угол зверя — избитая, окровавленная, но всё еще смертельно опасная Хранительница, которая не собиралась отдавать секреты своей семьи первому встречному богу или демону.       Но мужчина, которого звали Лю Кан, лишь улыбнулся. Его улыбка была спокойной, почти отеческой, совершенно не соответствовавшей моим яростным угрозам. И тут, словно по его негласному приказу, из густых теней, что прятались за алтарными нишами, выступили ещё трое.        Они двигались бесшумно, как хищники, и от каждого веяло невероятной мощью. Это были бойцы, сомнений не было. В их стати, в скрытой энергии чувствовалась сила, которой я никогда не видела в подпольных клубах. Мой отец когда-то рассказывал мне о кланах, о древних воинах, что жили бок о бок с Хранителями, но я никогда не верила, что увижу их вживую.        Один из них был самым грузным, его широкие плечи едва помещались в одеяниях глубокого синего цвета. От него исходила аура сдержанной, но невероятной мощи. Второй, чуть менее массивно сложенный, но не менее сильный, был облачен в яркие желтые одежды. Он двигался с грацией кошки, готовой к прыжку. А третий... третий был совсем не похож на первых двух. Он был тоньше, грациознее, в серых, почти невесомых одеждах, и от него исходила какая-то неземная, холодная энергия. У всех троих лица были скрыты за глухими масками, лишь прорези для глаз открывали пугающие взгляды.        Я ощутила, как по спине пробежал неприятный холодок. Нервы натянулись до предела, но я не позволила себе показать страх. Лишь сильнее сжала кулаки, заставляя белое сияние в венах вспыхнуть ярче, готовясь к атаке.       — Прошу, не бойся, Эстель, — голос Лю Кана вновь прорезал тяжелую, пропахшую пылью и озоном тишину храма. Он звучал удивительно мягко, почти ласково, но за этой мягкостью чувствовалась сталь и властное спокойствие существа, которое видело рождение и гибель целых миров. — Мы здесь не для того, чтобы причинить тебе вред. Совсем наоборот.       — Да что ты говоришь? — ядовито бросила я, криво усмехнувшись.       Я чувствовала, как по вискам стекает холодный пот, смешиваясь с грязью и копотью. Несмотря на браваду, пальцы, всё еще искрящиеся остатками магии, мелко дрожали. Я медленно перевела взгляд за плечо Лю Кана. Мой взгляд зацепился за одного из них — высокого, мощного бойца, облаченного в темно-синие одежды. От него исходила такая волна ледяного холода, что иней начал покрывать ближайшие камни.       — Тогда почему этот… — я дернула подбородком в сторону ледяного громилы, — пялится на меня так, словно прикидывает, как удобнее снять с меня кожу, чтобы повесить её на стену в качестве гребаного трофея?        Лю Кан иронично усмехнулся, и в глубине его белых глаз на мгновение промелькнула искра понимания. Он даже не обернулся к своему спутнику, словно заранее знал каждое его движение.       — Это его обычный взгляд, Эстель. Не принимай на свой счет. Он не слишком красноречив и не склонен к любезностям, но крайне наблюдателен.  — Лю Кан сделал еще один шаг, и воздух вокруг него внезапно потеплел, вытесняя могильную сырость подземелья. — А знаю я о тебе всё потому, что я — Бог Огня. И я пришел сюда, в этот умирающий храм, не из праздного любопытства. Я пришел помочь тебе.       Я хотела было выдать очередную колкость, что-то вроде «А я — королева Франции», но слова застряли в горле. В его присутствии реальность словно начала вибрировать на другой частоте.       — Твой отец болен, — продолжал он, и его голос теперь звучал как погребальный колокол, — и хворь, что медленно превращает его в живую тень, это не та обычная зараза, которую лечат в ваших стерильных больницах. Это следствие его долгого служения, цена, которую он платил за то, чтобы разломы не поглотили этот мир. Но до того, как судьба окончательно вырвет его из этого измерения, он готовил тебя…       Он замолчал на секунду, давая мне возможность осознать масштаб сказанного. Я нахмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия. Стены храма словно стали ближе, сдавливая меня.       — Он готовил тебя к кое-чему гораздо более важному и страшному, чем просто заделывание мелких щелей в ткани мироздания, верно? — Лю Кан пристально посмотрел мне прямо в душу, и его взгляд жег сильнее, чем любая рана. — Он готовил тебя к твоей истинной судьбе.        — Я не понимаю, что именно вам от меня нужно… — голос мой дрогнул, и я поспешно отвела взгляд, уставившись на щербатый каменный пол, покрытый пылью и пятнами моей собственной крови.        Я старалась казаться колючей, непробиваемой, как те бетонные стены, о которые меня впечатывали на ринге, но слова Лю Кана били точнее любого профессионального бойца. Они ввинчивались в самую суть, вытаскивая на свет то, что я так тщательно пыталась похоронить под слоями цинизма и дешевого виски. Каждое его слово о «долге отца», о моей «подготовке» ощущалось как вскрытие старого нарыва без наркоза.       — Ты прекрасно всё понимаешь, Эстель, — Лю Кан сделал шаг ко мне, и я почувствовала, как воздух вокруг него вибрирует от скрытой мощи. Его голос теперь не просто звучал — он резонировал в моих костях, настойчиво и мягко. — Твой отец не просто учил тебя махать кулаками и латать дыры в реальности. Он готовил тебя не для того, чтобы ты охраняла одну-единственную, изъеденную временем щель между мирами, словно цепной пес на старой свалке. Ты была воспитана не для того, чтобы тратить свою бесценную кровь, свой дар, на это проклятое, пропахшее плесенью место. И уж точно не для того, чтобы позволять пьяной толпе смотреть, как тебя ломают на арене за жалкую горсть монет.       Я почувствовала, как внутри меня, под слоями усталости и боли, начинает закипать какая-то новая, странная и пугающая надежда. Она была похожа на тонкую нить раскаленного золота, вплетенную в серое полотно моего отчаяния. Но следом за ней пришло глубокое недоверие. Слишком часто жизнь давала мне затрещины, когда я позволяла себе надеяться.       — А для чего тогда? — Выдохнула я. Звук получился почти бесплотным, сорванным, словно у меня не хватало воздуха в легких. — Если всё это… если вся моя жизнь — не для этого, то для чего?       Лю Кан замер, и его фигура на мгновение словно увеличилась в размерах. Его голос наполнился незримой, древней мощью, он стал гулким и торжественным, как звон колоколов в храме, который еще не успел превратиться в руины.       — Для защиты всего Земного Царства, Эстель. Твой мир — лишь одна маленькая часть огромной мозаики, и сейчас она находится под угрозой, которую ты даже не можешь себе вообразить. Ты была избрана, Эстель. Ты — наш Чемпион…       Я непроизвольно покачала головой, чувствуя, как виски сдавливает железным обручем боли. Череп словно раскалывался на части от абсурдности происходящего. Моё избитое тело, каждый сустав которого ныл от напряжения, мой измученный бессонными ночами разум — всё это никак не вязалось с пафосными речами о «Земном Царстве».        — Я не понимаю… — повторила я, и на этот раз в моем голосе было больше надрывного отчаяния, чем простого отрицания. — Посмотри на меня! Я — девчонка из трущоб, которая живет от боя до боя и ворует медикаменты, чтобы старик не загнулся в херовой медицинской палате! Какой из меня чемпион? Вы ошиблись адресом, «бог огня».       — Ты поймешь, когда придет время, — Лю Кан не отступил, его взгляд оставался непоколебимым. — Мы здесь не только ради великих целей. Мы хотим дать тебе то, чего ты жаждешь больше всего на свете… То, ради чего ты готова сжечь свою душу дотла. Мы дадим тебе исцеление для твоего отца.       Эти слова заставили меня вскинуть голову.        — Как? — мой голос сорвался на хриплый крик, в котором клокотало накопленное годами горе. — Я испробовала всё! Я связывалась с подонками, торговавшими черной магией, я варила эликсиры по его старым, полусгнившим книгам, я вливала в него свою силу, пока сама не падала в обморок! Всё, что было под рукой, всё, что можно было купить или украсть… Осталась только медицина, но врачи смотрят на меня как на сумасшедшую и не дают никаких гарантий. Они говорят, что он просто угасает!       — С тем, что я дам тебе, ты сможешь, наконец, выйти за пределы этого крошечного, затхлого пузыря, который ты привыкла называть своим миром… — голос Лю Кана вибрировал, проникая под самую кожу, заставляя волоски на моих руках встать дыбом.        Он сделал плавный жест рукой, и воздух вокруг него на мгновение подернулся золотистой дымкой, в которой мне почудились очертания иных небес.        — Ты сможешь попасть во Внешний Мир, Эстель. Это не просто другое место, это иная грань бытия. И именно там ты найдешь лекарство, способное повернуть время вспять для твоего отца. В том мире магия не прячется по углам, она течет в самих реках, она растворена в воздухе, которым дышат боги и чудовища.       Его слова были подобны ударам кузнечного молота по наковальне моей души. Я чувствовала, как невидимые, тяжелые цепи, которыми я сама себя приковала к этой нищете и безнадежности в течение последних лет, начинают трещать и рваться. В груди стало тесно от странного, почти забытого чувства — предвкушения. Но следом за ним пришла привычная, холодная как лед осторожность.       — Внешний мир? — Я прищурилась, стараясь скрыть дрожь в пальцах, впиваясь взглядом в его светящиеся, пугающе спокойные глаза. Я искала в них хоть тень лукавства, хоть малейший признак того, что надо мной просто издеваются. — Ты сейчас серьезно? Ты говоришь о тех самых сказках, которыми отец пугал меня в глубоком детстве, когда я не хотела засыпать? О монстрах с четырьмя руками, о колдунах, крадущих души, и о воинах, живущих тысячи лет? Ты предлагаешь мне поверить в бредни сумасшедшего старика, который сам уже едва помнит своё имя?       Я сделала шаг назад, ощущая спиной холодную, шершавую стену древнего храма. Пыль и запах сырости забивали ноздри, возвращая меня в суровую реальность.        — Мне уже не пять лет, чтобы верить в красивые легенды о магических спасениях. У меня в кармане — пустота, в больничной палате — умирающий человек, а на лице — свежие кровоподтеки от тех, кто плевать хотел на «магические реки». У меня нет на это времени, слышишь? Ни секунды лишней, чтобы тратить её на твои иллюзии!       Лю Кан не шелохнулся. Его спокойствие было монументальным, подавляющим мою ярость. Он смотрел на меня так, словно видел не избитую девчонку в грязных бинтах, а неограненный алмаз, спрятанный в куче мусора.       — Мы тебе всё покажем, когда ты будешь готова увидеть, — его голос теперь звучал как чарующая, обволакивающая мелодия, в которой переплетались торжество и какая-то зыбкая, но невыносимо нужная мне сейчас надежда. — Мы обучим тебя самому главному — контролировать тот яростный, первобытный огонь, что бушует внутри тебя, выжигая твою жизнь изнутри. Ты ведь чувствуешь его, верно? Ту искру, что заставляет твои удары быть быстрее человеческих, ту силу, которую ты так боишься выпустить на волю. Я дам тебе власть над ней. Я дам тебе силу, о которой ты даже не смела мечтать в своих самых смелых снах, когда смотрела на звезды из окна своей каморки.        Он протянул руку ладонью вверх, и на её центре вспыхнул крошечный, идеально ровный язычок пламени. Он не обжигал, он манил.       — Твой путь здесь окончен, Эстель. Либо ты утонешь в этой грязи, либо станешь той, кем тебе предназначено быть самой судьбой. Выбор всегда за тобой.       — Ещё раз… у меня нет на это времени…        Я стояла перед ними — избитая, пропахшая потом и дешевым антисептиком, олицетворение самой жалкой земной реальности, — и пыталась спрятать дрожь в коленях за напускной грубостью.       — Зато вести себя как полная дура, позволяя какому-то отребью избивать тебя за гроши на потеху толпе, как последнюю дешевую девку, у тебя время есть? — голос мужчины в синем прорезал тишину, словно ледяной клинок.        Его слова не просто задели — они вошли под кожу, вскрывая всё моё унижение. Он стоял неподвижно, и иней на его наплечниках мерцал в полумраке, подчеркивая его пугающее величие. Для него мои бои были не борьбой за жизнь, а позорным падением.       — Брат… — негромко произнес парень в сером, сделав предостерегающий жест, пытаясь смягчить удар. Его глаза за маской выражали нечто похожее на сочувствие, но воин в синем лишь бросил на него короткий, убийственный взгляд, от которого, казалось, температура в храме упала еще на несколько градусов.       Я вскинула голову, чувствуя, как в груди разгорается ослепительная ярость, смешанная с горькой, как желчь, безысходностью.        — Ты меня не знаешь, смурфик! — прорычала я, делая шаг вперед, плевать на боль в ребрах. — Не тебе, ряженому павлину из другого измерения, меня судить! Ты когда-нибудь видел, как человек, которого ты любишь больше жизни, гниет заживо, потому что у тебя нет денег на элементарный курс детоксикации? Лечение, которое предложила эта гребаная частная клиника, стоит больше, чем я заработаю, если продам все свои органы на черном рынке! Я уже отдала всё: дом, вещи, остатки чести… Осталась лишь я. Моё тело — это единственный актив, который еще чего-то стоит в этом дерьмовом мире.       — Поэтому ты продаешь себя? — Лю Кан произнес это без тени гнева, с какой-то тихой, почти божественной иронией, которая была страшнее любого крика. Его слова были как удар молнии в ясное небо, мгновенно испепеливший мою защиту. — Ты называешь это «спасением», Эстель? Ты думаешь, твоему отцу станет легче от осознания того, какую цену ты платишь в этих подпольных ямах? Я предлагаю тебе не сказку. Я предлагаю тебе выход из этой сточной канавы, в которой ты добровольно топишь свой талант. Подумай об этом, пока еще не поздно.       Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри меня бушевал ураган: хотелось кричать, крушить эти древние колонны, доказывать им свою правоту, но слова застревали в горле.        — Мне некогда думать о ваших фантазиях, «Бог» Лю Кан… — я выделила его титул с максимальным презрением, которое только смогла выдавить. — Я даже не знаю, кто вы такие на самом деле. Может, вы просто глюк от сотрясения мозга. Зато я точно знаю, что должна охранять этот чертов храм, потому что так хотел отец… И я знаю, что утром мне нужно принести ему лекарства, иначе он не дотянет до следующего заката. Всё остальное — шум.       — Странно, что ты не веришь… — внезапно подал голос мужчина в желтом, который до этого молча наблюдал за нами, как хищник за добычей. В его тоне не было издевки, только странное, печальное удивление. — Ладно другие, слепые и пустые людишки… Но ты? В твоих жилах течет то же пламя, что и у нас. Как ты можешь отрицать очевидное, стоя посреди магического разлома?       — Другие? — Я переспросила с внезапным холодком внутри. — Что значит «другие»? Вы уже окучивали кого-то еще?       Лю Кан проигнорировал мой вопрос, разворачиваясь к выходу. Его силуэт начал медленно растворяться в золотистом сиянии, которое он излучал.       — Мы уйдем, Эстель. Но у тебя всё еще есть выбор. Один-единственный, который определит всё. Подумай об этом на досуге, когда будешь смывать чужую кровь со своих рук. Земное Царство нуждается в тебе, в твоей истинной силе, которую ты так упорно подавляешь… И твой отец тоже. Жалкие гроши за проигранные бои не вылечат его душу. А я — смогу.       Они начали уходить, буквально растворяясь в тенях и мареве воздуха. Храм снова становился обычными пыльными руинами. Только парень в сером задержался на мгновение, глядя на меня с нескрываемым разочарованием.       — Ты поступаешь глупо, Эстель, — тихо сказал он, прежде чем исчезнуть. — Гордость в твоем положении — это не щит. Это петля на твоей шее.       Я выдавила из себя резкий, надтреснутый смешок, который тут же отозвался острой болью в разбитой губе.        — Глупо... — Прохрипела я, качая головой и чувствуя, как перед глазами всё еще плывут золотистые пятна от их присутствия. — Это запредельно, катастрофически глупо — бросать всё и уходить в неизвестность с кучкой незнакомцев, которые нацепили на себя пафосные шмотки и утверждают, что они боги. Вы хоть слышите себя? Боги не стоят в заброшенных храмах посреди трущоб. Боги не ищут помощи у таких, как я. Вы — либо плод моего окончательно поехавшего от травм сознания, либо очень искусные лжецы. А я, при всей моей нищете, еще не окончательно лишилась рассудка.       Мужчина сделал шаг вперед. Он смотрел на меня не с жалостью — жалость я бы еще вынесла, — а с ледяным пренебрежением воина, увидевшего перед собой дезертира.       — Что ж, Эстель... — его голос теперь напоминал скрежет стали по камню, но при этом не лишенный сочувствия. — Тебе решать. Хочешь и дальше гнить в этом дерьме, которое ты по какому-то недоразумению считаешь «жизнью»? Это твое священное право. Мы не тащим в свои ряды тех, кто предпочитает цепляться за свои кандалы только потому, что они стали им привычны.       Он обвел взглядом обшарпанные стены храма, словно подчеркивая всё убожество моей реальности.        — Хочешь продолжать выходить на тот грязный ринг и позволять какому-то немытому отребью размазывать твое лицо по настилу за жалкие гроши, которых не хватит даже на приличный бинт? Твой выбор. Видимо, вкус собственной крови для тебя слаще, чем вкус свободы.       Он медленно повернулся спиной, и это движение было пропитано таким финальным безразличием, что у меня внутри всё похолодело.        — Я приду завтра, — бросил он через плечо, и в этом обещании не было тепла. — Приду в тот смрадный гадюшник, который ты гордо зовешь своей «работой». Я встану в тени и посмотрю, как ты в очередной раз будешь продавать остатки своей гордости под крики пьяной толпы. Если к тому моменту, как последний боец упадет в грязь, ты передумаешь... — он на мгновение замер, и его профиль, четкий и суровый, на секунду вспыхнул потусторонним светом. — Это будет твой последний шанс, Эстель. Ты подвела себя. Не подведи хотя бы память своего отца.       С этими словами пространство вокруг них начало искажаться, как воздух над раскаленным асфальтом. Тень поглотила их фигуры, и через секунду в храме не осталось никого, кроме меня и запаха озона, смешанного со старой пылью. Я осталась стоять в тишине, прижимая руку к ноющим ребрам, а в ушах всё еще звенело.       Каким-то чудом, действуя на одних лишь инстинктах и остатках адреналина, я заставила свои онемевшие пальцы двигаться. Я закончила ритуал, который больше походил на попытку вызвать демона, чем на священнодействие, и дрожащими руками запихнула скудные пожитки в сумку. Лямка больно врезалась в плечо, но я не обратила лишнего внимания.       Дорога домой прошла как в густом, сером тумане. Я помню только холодный ветер, бивший в лицо, и бесконечные тени, которые, казалось, шептались за моей спиной на языке, который я почти начала понимать. Оказавшись в своей каморке, я рухнула на кровать прямо в одежде, но сон так и не пришел.       Я просто лежала, вытянувшись в струну, и невидящим взглядом сверлила потолок, где трещины в штукатурке в слабом свете уличного фонаря складывались в очертания незнакомых созвездий. «Чемпион Земного Царства»... Слова Лю Кана пульсировали в висках в такт биению сердца. Это звучало как издевка, как злая шутка, брошенная в лицо нищей девчонке. Какая судьба может быть у той, кто каждое утро считает копейки на хлеб? Но внутри, где-то под ребрами, ворочалось странное, жгучее чувство — искра, которую он упомянул. Она не давала мне покоя, согревая и одновременно пугая своей первобытной мощью.       «Надо будет рассказать отцу...» — мелькнула привычная мысль, и тут же сердце пропустило удар, проваливаясь в ледяную пустоту. Рассказать? Кому? Тому человеку, чьи глаза теперь смотрят в никуда, подернутые пеленой болезни? Он не услышит. Даже если я буду кричать о богах и иных мирах, он останется там, в своем безмолвном заточении, куда нет входа живым. Эта безысходность душила сильнее, чем любой захват на ринге.       Утро встретило меня серым, неприветливым светом и противным звоном в ушах. Желудок сводило от голода, но мысль о еде вызывала лишь тошноту. Я собралась механически, как заведенная кукла: старая куртка, туго затянутые шнурки ботинок, кошелек с последними монетами. Без завтрака, без глотка воды — я просто вышла за дверь, чувствуя себя призраком в собственном городе.       Двадцать минут в душном, пропахшем дешевым табаком и мокрой резиной автобусе показались вечностью. Я смотрела в окно на мелькающие улочки предместий Парижа, где облупившаяся краска на ставнях казалась шрамами на теле старого города. Наконец, госпиталь. Массивное, бездушное здание, от которого за версту несло стерильным холодом и человеческим горем.       Я вошла внутрь, и запах хлорки тут же забил ноздри, вызывая мгновенный приступ паники. Мои шаги гулко отдавались от линолеума, когда я подошла к стойке регистрации. Усталая медсестра в накрахмаленном халате что-то быстро писала в журнале, не поднимая головы. Я сглотнула комок, вставший в горле, и заговорила, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, хотя внутри всё вибрировало от напряжения.       — Excusez-moi, madame... — начала я на французском, и мой голос прозвучал чужим в этой оглушительной больничной тишине. — Je cherche mon père, Henri Valois. On m'a dit qu'il avait été transféré hier soir. Pourriez-vous me dire dans quelle chambre il se trouve maintenant?       — Aile B, troisième étage, soins intensifs. — Эти слова, произнесенные ровным, будничным тоном, казалось, исказили реальность.       Я почувствовала облегчения от того, что ее взгляд не задержался на моем бледном, изможденном лице. Наоборот, эта равнодушная оценка моего состояния успокоила меня. Регенерация, конечно, смягчила самые явные следы последней схватки, но изможденность, синяки под глазами и вечная усталость, въевшаяся, казалось, в самые кости, не могли исчезнуть бесследно. Я предпочитала быть незаметной, не привлекать к себе лишнего внимания, чтобы не объяснять, не оправдываться, не чувствовать на себе жалостливые или, что еще хуже, пренебрежительные взгляды.       Я кивнула, проглотив все, что хотело вырваться наружу – и благодарность, и страх, и бесконечную тоску. Направившись по указанному коридору, я чувствовала, как каждый шаг дается с неимоверным трудом. Стены казались бесконечными. Воздух становился гуще, наполненный запахом стерильности, смешанного с едва уловимым, но таким знакомым ароматом лекарств, который всегда навевал мысли о хрупкости жизни.       Наконец, я увидела нужную дверь. На маленькой табличке было выведено: «Chambre 312». Мое дыхание перехватило. Я медленно, словно боясь спугнуть ускользающую надежду, нажала на дверную ручку.       Комната была залита тусклым, ровным светом, исходящим от аппаратуры, тихо гудящей где-то рядом. И посреди всего этого, на больничной койке, лежал он. Мой отец. Анри Валуа.       Его тело, некогда полное силы и жизни, теперь казалось таким хрупким, таким беззащитным. Редкие, клочковатые пряди волос темнели на бледном, почти прозрачном лбу. Глаза, всегда полные искры, жизни и хитрости, были открыты, но смотрели куда-то вверх, в пустоту потолка, словно видели там нечто, недоступное обычному человеческому взору. В них не было ни узнавания, ни боли, ни какого-либо выражения – лишь безмолвное, глубокое отрешение. Мне показалось, что я вижу бездну, дно которой – именно этот взгляд, устремленный в никуда.       Я подошла ближе, стараясь ступать как можно тише, словно боялась нарушить хрупкое равновесие. Сердце сжалось в тугой узел. Я смотрела на него, на человека, который был для меня всем – наставником, защитником, другом – и не могла поверить, что он находится в таком состоянии.       Я хотела сказать так много. Хотела крикнуть, заплакать, обнять его, почувствовать тепло его руки. Но все слова застряли в горле, превратившись в глухой ком. Только одно, самое главное, прорвалось сквозь пелену отчаяния.       — Salut, papa. — Тихо произнесла я, и мой голос, даже на французском, звучал надтреснуто, наполненный всем тем, что я чувствовала.        Я стояла рядом, вдыхая стерильный воздух, наполненный тихим гулом жизни, которую, казалось, удерживали здесь лишь тонкие нити аппаратуры, и молилась, чтобы его взгляд, устремленный в потолок, вдруг опустился на меня.       Я не могла больше стоять. Ноги подкосились, и я опустилась на стул, который стоял рядом с койкой. Пластик казался холодным и жестким под моими ослабевшими пальцами. Я приблизилась к нему, как бы притягиваемая невидимой силой, словно сама комната, сама атмосфера этого места стремилась удержать меня у его постели.       Мой взгляд, прикованный к его безжизненным глазам, искал хоть малейший отклик, хоть крошечный огонек узнавания. Я знала, что он, скорее всего, не слышит меня, не понимает. Но я должна была говорить. Должна была выплеснуть этот поток мыслей, страхов и новостей, которые иначе разорвали бы меня изнутри.       — Сегодня ночью я пошла к разлому… Как всегда… — мой голос был тих, но полон какой-то странной, нервной энергии. — Но… туда пришли странные люди. Совершенно чужие. Не из наших краев, не из тех, кого я когда-либо видела.       Я замолчала, пристально всматриваясь в его глаза. Я видела там отражение тусклой лампы, видел там серость его собственного состояния, но не видел ни тени понимания, ни проблеска эмоций. Его взгляд, всегда такой внимательный, такой проницательный, теперь был пуст, словно зеркало, отражающее лишь мою собственную тревогу.       — Хотела бы начать этот разговор с другого… с чего-то легкого, знаешь ли… но ситуация, папа, она… она неотложная. У меня нет времени на… предисловия.       Я снова сделала паузу, глубоко вдыхая. Этот запах хлорки и лекарств, казалось, стал частью меня.       — Один из них… — мой голос дрогнул. — Один из них заявил, что он хранитель земного царства. Бог огня. Лю Кан. Ты его знаешь? — Я нервно сглотнула. — Он говорил о тебе… как будто вы давние знакомые.       Вопрос прозвучал в абсолютной тишине палаты, утонув в ней, как камень, брошенный в бездонный колодец. Я закрыла глаза на мгновение, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по телу. Его молчание – это было самым ужасным. Это молчание было громче любого крика, оно давило, сжимало грудь, не оставляя воздуха.       — Он сказал, что я чемпион, — продолжила я, стараясь придать голосу твердости, но он все равно звучал хрипло. — И что должна пойти с ним. Представляешь? Чемпион… Я… — я усмехнулась, горько и безрадостно. — Думаешь, стоит? Он сказал, что я смогу узнать, как тебя вылечить. — Я сделала паузу. — Папа, я не уверена, могу ли я им доверять. Он… он казался таким… могущественным. И в то же время… в нем было что-то такое, что меня пугало. Один из его людей сегодня придет за мной.        Мое терпение, и без того на исходе, начало иссякать. Это молчание, этот безмолвный взгляд в потолок – это было невыносимо. Я больше не могла выносить это напряжение, эту неопределенность.       — Ну скажи же ты хоть что-то! — Мой голос сорвался на крик. — Хоть один звук! Хоть знак! Хоть что-нибудь! Это ведь… это ведь не шутки, правда? Что происходит, папа? Ты меня слышишь?!       Тишина, отягощенная моим отчаянным криком, казалось, сгустилась, превратившись в нечто осязаемое, удушающее.        — Черт… — выдохнула я, это было грубое, но единственно верное выражение моего состояния. Раздражение и безысходность бурлили во мне, как кипящая лава.        Я резко подскочила со стула, который до этого был моим единственным якорем в этой штормовой комнате, и вскинула голову к потолку, словно там, среди панелей и светильников, можно было найти ответы или, по крайней мере, унять эту сводящую с ума тишину.       — Я не знаю, что мне делать… — прошептала я, но это было больше похоже на рычание, вырвавшееся из самой глубины души. Мои легкие горели от тяжелого, прерывистого дыхания. — Ты всегда говорил, что… что есть план, что ты знаешь, как поступить. Ты всегда знал! А теперь я должна решать сама, но я не могу. Я не знаю! Если бы ты дал мне хоть… хоть один чертов знак, папа!       В этот самый момент дверь палаты распахнулась с легким хлопком, и в проеме появилась та самая усталая медсестра с ресепшн. Ее лицо, до этого бесстрастно-усталое, теперь исказилось гримасой раздражения.       — Qu’est-ce que vous faites ici?! — ее голос, пронзительный и полный официальной строгости, разрезал напряженную тишину. — Quels sont ces cris? Vous êtes dans un hôpital! Quittez l’établissement immédiatement!       Ее слова были резкими, как пощечина. Я вздрогнула, словно меня вырвали из транса. Вся моя ярость и боль моментально схлынули, уступив место автоматическому повиновению. Я была не в том состоянии, чтобы спорить или объясняться.        — Excusez-moi, madame. — пробормотала я, чувствуя, как щеки обдает жаром стыда и унижения. Я склонила голову, избегая ее осуждающего взгляда.       Повинуясь, словно заводная кукла, я сделала шаг назад, затем еще один, направляясь к выходу из палаты. Мои ноги казались чужими, каждый шаг давался с трудом, словно я шла по зыбучему песку. Больница, ее стены, запахи, звуки — всё это внезапно стало давить, отталкивать меня.       И тут… это произошло. В самый последний момент, когда я уже почти пересекла порог, когда взгляд мой скользнул по его лицу в прощальном, отчаянном жесте, мне показалось, что его глаза. Его пустые, смотрящие в потолок глаза… они дрогнули. Всего на мгновение. На крошечную, неуловимую долю секунды они, кажется, опустились. Фокус, словно размытая картинка, будто бы, нет, я могла поклясться, что они поймали мой взгляд.       Я замерла, дыхание застряло в горле. Мои глаза расширились от удивления и внезапно вспыхнувшей надежды. Я быстро, лихорадочно сфокусировалась на нем, пытаясь ухватить это ускользнувшее мгновение. Но нет. Когда я посмотрела снова, его взгляд был по-прежнему устремлен в ту же точку на потолке, абсолютно неподвижный, отрешенный, безжизненный. Никакого движения, никакого признака.       Мое сердце тяжело рухнуло, как будто его снова бросили в бездну. Показалось? Или это был тот самый знак, о котором я так отчаянно молила? Мой разум, и без того растерзанный, не мог принять однозначного решения. Одна часть меня кричала: «Надежда! Он услышал!» Другая, более циничная и уставшая, шептала: «Ты просто видишь то, что хочешь видеть, в своем отчаянии».       Не в силах больше оставаться, не в силах даже повернуть голову, чтобы еще раз взглянуть на него, я вышла из палаты. Медсестра, не говоря ни слова, бросила на меня последний, исполненный неудовольствия взгляд, и я поспешила прочь, ощущая на себе тяжесть ее немого укора.       Больница осталась позади, но ее холод и тяжесть засели во мне. Но времени на это все уже не осталось. Пора на «работу»… Я направилась туда…       Лабиринт улиц старого Парижа, словно причудливое чудовище, наконец выплюнул меня на задворки. Здесь, в потайных закоулках, где свет неоновых вывесок смешивался с тенями вековой пыли, находился мой оплот. Неприметная дверь, скрытая от любопытных глаз, вела в самое сердце подпольного города – туда, куда пускают далеко не всех, где правила устанавливались не законом, а силой.       Я вошла внутрь, и легкий гул толпы тут же обволок меня, заглушая отголоски больничной тишины, но не успокаивая внутреннюю бурю. Едкий запах сигаретного дыма, пота и дешевого алкоголя ударил в ноздри, смешиваясь с более острым, металлическим привкусом адреналина, витающего в воздухе этого места. Мои глаза тут же принялись рыскать по толпе, инстинктивно выискивая знакомые черты. Тот мужчина в сером, что был с Лю Каном, обещал прийти. Он сказал, что заберет меня. Но его не было.       Я осматривала лица, мелькающие в полумраке: крепкие шеи бойцов, хитрые взгляды завсегдатаев, равнодушные лица зевак. Ничего. Горькое разочарование, смешанное с какой-то извращенной, освобождающей иронией, охватило меня. «Значит, все же не стал», — пронеслось в голове. — «Ну и верно. На кой черт я им…».       Тяжело выдохнув, я позволила этому разочарованию раствориться в шуме толпы. Это было ожидаемо, в конце концов. Никто не придет спасать меня. Никто не вытащит из этой трясины. Я сама по себе, как всегда. Я прошла сквозь толпу, избегая случайных прикосновений, до одной из ниш, служивших импровизированными раздевалками.       Крошечная каморка, пропахшая старым потом и мазью для ушибов, встретила меня знакомым полумраком. Я быстро сбросила с себя старую куртку и джинсы, чувствуя, как с ними спадает часть гнетущей тяжести. Вместо них надела легкие спортивные шорты, дающие полную свободу движений, и обтягивающий топ, который не стеснял плеч. Затем, по отработанной привычке, я начала аккуратно, но туго обматывать руки эластичными бинтами, превращая их в подобие костяных щитов. Каждый виток, каждый узел был частью ритуала, помогающего сосредоточиться, отгоняя мысли о больнице и таинственном Лю Кане. Мои волосы, не слишком длинные, но достаточно непослушные, были быстро заплетены в две упругие, тугие косы, чтобы не мешали во время боя.       Как только последний узел был затянут, и я почувствовала себя готовой, дверь открылась. На пороге стоял Бертрам. Его полная, кряжистая фигура заполняла проем, а на лице играла широкая, почти хищная улыбка, озаряя морщины, что паутиной расходились от глаз. От него всегда пахло табаком и каким-то сладковатым, чуть затхлым запахом старой кожи.       — Моя дорогая! Пришла! — его голос, хриплый и глубокий, был всегда наполнен фальшивым радушием, которое скрывало стальную хватку. — Точная как часы… рад тебя видеть, — он сделал ударение на каждом слове, его взгляд скользнул по моей фигуре, оценивая готовность. — Помнишь наш уговор? Два проигрыша… братьям сокрушителям этим. И третий… победа или полупобеда… Да?       Его вопрос прозвучал как напоминание о петле, затянувшейся на моей шее. Я чувствовала, как нарастает нервное напряжение, но мой голос остался ровным, почти безжизненным.       — Да… — односложно ответила я, не желая распространяться. Мне не нравились эти правила, не нравилась эта игра, но выхода не было. Бертрам довольно хлопнул в ладоши, этот звук эхом разнесся по маленькой комнатке.       — Ну, молодец! — он улыбнулся, и в его глазах блеснул какой-то расчетливый огонек. — Тогда, не будем терять времени. Твой противник уже ждет.       И с этими словами он отступил, освобождая путь, открывая двери на арену. Я сделала глубокий вдох, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Впереди был бой.       Я шагнула из тесной раздевалки, и меня тут же окутал плотный, бурлящий поток энергии. Коридоры, ведущие к арене, были не стенами, а живыми барьерами из людей. Металлическая сетка, тонкая, но прочная, была единственной преградой между мной и этой кричащей, возбужденной толпой. Их лица, искаженные азартом и предвкушением зрелища, мелькали в свете тусклых ламп, а голоса сливались в единый, оглушающий гул.       Я вновь пошла по этому живому коридору, чувствуя на себе сотни взглядов, словно клейких лап, цепляющихся за каждый участок моей кожи. Воздух дрожал от возгласов. Кто-то, с явным отчаянием или, наоборот, хвастовством, кричал о том, что поставил на меня, его голос был полон надежды, которую я была обязана растоптать. Другие, более агрессивные, выли мне проклятия, желая «лежать мордой в пол», их голоса были наполнены злобой и жаждой чужой боли.       И среди всех этих голосов, этого хаотичного хора человеческих страстей, я зачем-то продолжала выискивать. Мой взгляд скользил по рядам, цепляясь за силуэты, за отблески света на волосах, за детали одежды. Я искала его — парня с белыми волосами и серой униформой, того, кого Лю Кан обещал прислать. Глупо, наверное. После всего, что произошло в больнице, после всей этой невнятицы, я должна была бы радоваться его отсутствию. Но какой-то уголок души, измученный неопределенностью, все же цеплялся за призрачную надежду на хоть какую-то ясность.       Его не было.       Очередная волна разочарования, уже привычная, накрыла меня. Но теперь она была более острой, сдобренной едким сарказмом. «Ну и пошел он…» — пронеслось в голове, словно отмахнулась от назойливой мухи. Пусть катится к черту, со своими богами и чемпионами. Я здесь, в этой грязной яме, и это моя реальность.       Каждый шаг по этому коридору приближал меня к арене, к центру этого цирка боли и ставок. Впереди, сквозь мерцающий свет, я уже видела очертания своего первого соперника. Он был крупным, с налитыми мышцами руками и тяжелым взглядом. Обычно я бы чувствовала прилив адреналина, азарт. Но сегодня все было иначе.       «Нужно проиграть», — эта мысль была холодной, чуждой, но совершенно четкой. Это был уговор Бертрама. Проиграть. Отдать победу, когда тело рвалось в бой, когда каждый нерв кричал о сопротивлении.       Мне было противно от самой себя. От этой слабости, от этой вынужденной капитуляции перед обстоятельствами. От того, что я должна была предать свой инстинкт, свою силу, свой характер. Это было хуже, чем поражение в честном бою. Это было унижение, притворство, акт предательства самой себя.        С этими тяжелыми мыслями, я наконец ступила на арену. Круг света, сотни глаз, ожидающих зрелища. Я подняла подбородок, пытаясь придать лицу непроницаемое выражение. Пусть они кричат. Пусть ставят. Пусть ждут. Сегодня они увидят то, что им нужно. Не мою победу.       Я в последний раз взглянула на полотенце, которое сбрасывала к своим ногам. Это был символический жест, граница, за которой начиналось представление, где моя роль была предрешена. Характерный звук, глухой, резкий, раздался откуда-то из темноты, и тут же, словно из-под земли, прозвучал голос, объявляющий:       — Первый раунд!       Все шло по схеме. По той самой, что диктовал Бертрам, по той, что я была вынуждена принять. Первое время я двигалась, как тень, уворачиваясь от неуклюжих, но мощных ударов моего противника. Его лицо было искажено звериной яростью, он видел во мне лишь препятствие, легкую добычу. Я позволяла ему наносить удары, отскакивая в последний момент, словно играя с ним, дразня его, заставляя тратить силы впустую. Изредка, чтобы сохранить видимость борьбы, я отвечала быстрыми, но несильными ударами, которые не причиняли ему видимого вреда, но создавали иллюзию сопротивления.       Затем, как было запланировано, я допустила «случайную» ошибку. Это было противоестественно, как попытка остановить падающий камень.       Удар по корпусу. Острая, жгучая боль пронзила ребра, выбив воздух из легких. Я издала приглушенный стон, но не дала себе упасть. Терплю. Надо терпеть.       Удар по лицу. Горячая волна прокатилась по щеке, оставляя пульсирующую жгучую боль. Звездочки заплясали перед глазами, но я держалась. Терплю.       Удар. Еще. И еще. Каждый удар был как молот, бьющий по хрупкой статуе, но я упорно отказывалась разбиться. Мои движения становились медленнее, неуклюжее. Тело, которое еще недавно было полно сил, теперь ныло от боли, отказываясь повиноваться. Последний, самый сильный удар пришелся в солнечное сплетение, и все, что осталось от моей воли к сопротивлению, рассыпалось. Я упала.       Я лежу.       На холодном, грязном полу арены, чувствуя, как силы покидают меня. Все тело дрожит от пережитого.       Второй раунд.       И снова я стою. Снова петляю, стараясь сохранить остатки достоинства. И снова — удар, удар, удар. На этот раз я уже не уворачиваюсь так ловко. Боль стала привычной, но от этого не менее изнуряющей. Я прикрываюсь руками, пытаясь защитить жизненно важные органы, и одновременно стараюсь заглушить голоса в голове. Голоса Бертрама, голоса толпы, голоса сомнений.       И тут…       — Выбор за тобой…       Этот голос. Он был как шепот ветра в шторм, как тихая мелодия в какофонии. Мягкий, но в то же время пронзительный, он прорезался сквозь общий белый шум, сквозь боль, сквозь отчаяние. Он заставил мои веки, которые казались свинцовыми, распахнуться.       Мой противник продолжал бить меня по корпусу. Боль все еще ощущалась, но каким-то странным образом она перестала быть всепоглощающей. Она отступила, стала фоновой. Я смотрела… сквозь пелену боли, сквозь запотевший капюшон, сквозь сетку маски, я увидела их. Сероватые глаза. Незнакомые, но в то же время какие-то… знакомые. Это он? Тот, кого я искала?       Я смотрела на него, и в его глазах, которые, казалось, выражали разочарование, я увидела нечто большее. Я увидела отражение. Отражение той картины, что так ярко вспыхнула в моей голове: тот момент в больнице. Отец. Его взгляд, устремленный в потолок, и тот еле уловимый, почти незаметный, но такой важный для меня дрогнувший миг, когда мне показалось, что он посмотрел на меня.       И в этот момент, лежа на полу, избитая и униженная, я поняла. Выбор. Он говорил о выборе. Мой отец, в своем безмолвном состоянии, дал мне понять, что я должна сделать этот выбор сама. А этот незнакомец с серыми глазами… возможно, он был лишь катализатором, напоминанием. Напоминанием о том, что моя судьба, моя сила, мой выбор – они в моих руках. И я не должна больше ждать знаков. Я должна действовать.       Внутри меня что-то надломилось — или, наоборот, наконец-то встало на место. Тот мягкий голос незнакомца и призрачный взгляд отца в больничной палате слились в единый импульс, который пронзил мое тело, как разряд тока. Боль не исчезла, но она перестала быть моим хозяином. Теперь она была топливом.       Когда мой противник, уверенный в своей легкой победе и моей полной беспомощности, замахнулся для очередного, унизительного пинка, я не сжалась в комок. Вместо этого я резко, с яростью, которую копила все эти серые недели, выбросила ногу навстречу. Удар пришелся точно в его опорную голень. Раздался сухой хруст и вскрик — он явно не ожидал, что «сломленная кукла» способна кусаться.       Используя инерцию, я ушла в быстрый, текучий перекат, который отец заставлял меня повторять сотни раз на пыльном заднем дворе, пока ноги не превращались в вату. Я вскочила на ноги одним слитным движением, и толпа, мгновение назад требовавшая моей крови, захлебнулась в едином, оглушительном крике изумления. Это был не просто подъем — это было воскрешение.       — Что ты творишь, черт тебя дери?! — донесся до меня перекошенный от ярости и страха голос Бертрама. Он стоял у самой сетки, его лицо покраснело, а жирные пальцы вцепились в металл. Он видел, как его деньги, его выверенный план и его власть надо мной утекают сквозь пальцы. — Ложись, дрянь! Ты всё испортишь!       Но я его не слушала. Для меня он перестал существовать. Существовал только ритм моего сердца, тяжелое дыхание противника и холодный расчет, который пробуждался в моем мозгу.        Я больше не петляла. Я пошла в атаку.       Все те уроки, что давал мне Анри Валуа, все те тактические хитрости, которые казались мне нудными в детстве, всплыли в памяти с идеальной четкостью. «Не бей туда, где твердо, бей туда, где больно», — шептал голос отца в моей голове. Я перестала притворяться неумехой. Мои движения стали сухими, короткими и смертоносными. Я работала в полную мощь, превращаясь в живое оружие.       Первый удар в челюсть заставил голову здоровяка откинуться назад. Второй — под дых — выбил из него остатки спеси. Я кружила вокруг него, как кобра, уворачиваясь от его тяжелых, замедленных шоком замахов. Он пытался схватить меня, но я была везде и нигде одновременно.       И тут ситуация изменилась. Видя, что их «чемпион» позорно сливает бой девчонке, на арену, нарушая все мыслимые правила, выскочили двое его братьев. Такие же массивные, пропахшие дешевым азартом и злобой. Толпа взревела еще громче — теперь они ждали расправы. Бертрам довольно оскалился, полагая, что численное превосходство вернет всё на свои места.       Но я даже не вздрогнула. Внутри меня горел холодный огонь. Я посмотрела на них — на троих мужчин, которые считали меня своей добычей. В этот момент я почувствовала на себе взгляд тех самых сероватых глаз из-под капюшона. Он всё еще смотрел. И на этот раз в его взгляде не было разочарования — там было ожидание.       Я не смутилась. Я не отступила. Я приняла боевую стойку, которую отец называл «защитой одинокого волка». Трое против одного? Для того, кто решил стать чемпионом своей собственной жизни, это были всего лишь цифры.        — Ну же, — прошептала я на французском, и на моих губах, испачканных в крови, появилась дерзкая, хищная улыбка. — Попробуйте меня взять.       Мои руки двигались с бешеной скоростью, превратившись в размытые полосы. Это был уже не танец, а смертоносная схватка, где каждое движение имело значение. Первый, самый крупный из братьев, двинулся на меня, наивно полагая, что его грубая сила сможет одолеть мою скорость. Я легко увернулась от его неуклюжего удара, который, предназначенный для моего корпуса, снес бы меня, как шторм. Вместо этого, используя его собственную инерцию, я нанесла быстрый, точный удар по его челюсти. Звук был глухим, но достаточно сильным, чтобы заставить его покачнуться.       Не давая ему опомниться, я переключила внимание на второго. Он был быстрее, хитрее, его удары были более расчетливыми. Но даже его скорость меркла по сравнению с моей решимостью. Я чувствовала, как мои удары пробивают его защиту, оставляя пульсирующую боль. Я видела, как его руки, сначала нацеленные на мою голову, замедлили свой ход, как он начал колебаться, не зная, куда направить свою агрессию.       Но тут третий, самый младший, но самый озлобленный, ринулся в атаку. Его ярость была слепой, инстинктивной. Он не целился, он просто бил. Один из его ударов, преднамеренный или случайный, все же достиг цели. Я почувствовала резкую, невыносимую боль в левой руке. Но не до перелома… повезло.        Но это не остановило меня. Наоборот, это раззадорило. Я почувствовала, как адреналин хлынул в кровь с новой силой. Боль стала моим союзником. Она заглушила все лишние мысли, оставив только инстинкт. Я переключилась на левую руку, которая теперь служила лишь как отвлекающий маневр, а правой, и ногами, продолжала наносить удары.       Бой превратился в хаотичную, жестокую пляску. Я кружила между ними, как разъяренный зверь, уворачиваясь от их комбинированных атак, используя сетку как стену, чтобы оттолкнуться, и их собственную злость, чтобы посеять между ними еще больший хаос. Когда один из них пытался схватить меня, другой тут же наносил удар, часто попадая по своему же брату. Я умело играла на их агрессии, на их нетерпении, превращая их силу в свою.       Каждое попадание по корпусу, по ребрам, по челюсти одного из братьев, заставляло их отступать, хромать, их удары становились все более неточными, все более отчаянными. Я видела, как их уверенность тает, как в их глазах появляется страх.       Первый, с его сломанной рукой, уже не мог продолжать. Он упал на колени, тяжело дыша, и я, не останавливаясь, сосредоточилась на втором. Его лицо было покрыто синяками, он едва держался на ногах. Я нанесла точный удар в солнечное сплетение, и он согнулся пополам, выхаркивая воздух.       Остался третий. Он смотрел на меня с ужасом в глазах. Его ярость сменилась отчаянием. Он попытался нанести финальный, отчаянный удар, но я была быстрее. Я увернулась, подставила подножку, и он рухнул на арену.       Я стояла над ними, тяжело дыша, ощущая пульсирующую боль в руке, но также и новое, пьянящее чувство силы. Толпа ревела, их крики теперь звучали не как угрозы, а как одобрение. Я выиграла. Не по правилам Бертрама. А по своим собственным. Я посмотрела на Бертрама, чье лицо выражало чистый ужас. Его уговор, его ставки, его власть — все рассыпалось в прах.       И где-то в глубине зала, в полумраке, я увидела те самые сероватые глаза. Они смотрели на меня. И на этот раз в них не было разочарования. Было что-то другое. Что-то, что заставляло мое сердце биться быстрее.       На арене воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым, сбитым дыханием. Трое поверженных противников распластались на полу, словно жалкие тряпичные куклы, олицетворяя собой конец одного кошмара и начало чего-то совершенно нового. Крики толпы, секунду назад ревевшие от азарта, сменились ступором. Люди, ставившие на моих оппонентов, замерли с открытыми ртами, не в силах осознать произошедшее. Это был не просто бой — это было крушение всех их ожиданий, перевернутый мир, где слабая, казалось бы, девушка одолела трех здоровяков.       Я, тяжело дыша, чувствовала, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя ноющую боль и опустошенность. Но вместе с тем, в этой опустошенности зарождалось новое, незнакомое чувство. Чувство освобождения. Я больше не была пленницей чужих ставок и чужой воли.       Не оглядываясь на застывшую толпу, я направилась прочь с арены, чувствуя на себе взгляды, полные недоумения, страха и, возможно, даже уважения. И тут же, словно из-под земли, передо мной возник Бертрам. Его лицо, до этого момента искаженное злобой и азартом, теперь было бледным, на нем читался неподдельный ужас.       — Ты что творишь, дура?! — он схватил меня за руку, его пальцы сжимались так сильно, что я чувствовала, как кости ноют. — Ты знаешь, сколько я бабла проиграл?! Ты понимаешь?! Чего молчишь?! А?!       Его слова, его крики, его попытка вернуть меня под свой контроль — все это стало последней каплей. В тот момент, когда его грязные пальцы коснулись моей кожи, что-то внутри меня окончательно сломалось. Исчезла вся жалость, вся слабость, все остатки подчинения. Инстинкт, пробужденный моими предыдущими боями, сработал на автопилоте. Моя здоровая рука, словно молния, взлетела вверх и врезалась ему в лицо.       Раздался глухой, отвратительный звук. Бертрам отлетел назад, как мешок с картошкой, и рухнул на пол, потеряв сознание. Его крики оборвались, а его власть надо мной растворилась вместе с ним.       Я стояла над ним, чувствуя, как дрожат мои руки, но уже не от боли, а от переизбытка эмоций. Я ничего не сказала. Слова были не нужны. Я развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь, к тому, кого искала.       Он ждал меня. Как и обещал. У выхода, в полумраке, как тень, он стоял, словно зная, что произойдет. Его сероватые глаза, теперь без маски и капюшона, смотрели на меня с каким-то едва уловимым выражением.       — Правильный выбор, — его голос был тих, но полон уверенности, той самой, которую я так искала. — Лучше поздно, чем никогда.       Он протянул мне толстовку. Я быстро натянула ее на себя, чувствуя, как ткань, хоть и простая, но такая нужная, обволакивает мое избитое тело. Это было больше, чем просто одежда. Это было начало новой жизни.       — Я тоже так считаю, — ответила я, чувствуя, как впервые за долгое время на мои губы ложится искренняя, хоть и слабая, улыбка.       Он слегка кивнул, его губы тронула едва заметная улыбка, и повел меня прочь. Прочь от этого пропитанного кровью и ложью места. Прочь от моего прошлого.       Идя рядом с ним, чувствуя себя в безопасности, я осознала: моя судьба действительно изменилась. Я больше не была «Орлеанской девой» подземных клубов, пешкой в чужих играх. Я была Эстель Валуа. И, судя по всему, теперь я была еще и Чемпионом Земного Царства. Что бы это ни значило.