Шутки на высоте

      Пыль на развалинах технологического купола Мудреца-Безумца оседала медленно, словно нехотя, затягивая багровые отблески заката в мутную золотую вуаль. Победа была одержана, город спасен, никто из гражданских не пострадал. С точки зрения миссии Лиги Справедливости — чистый, почти скучный успех. Но внутри Дианы Принс все еще бушевала война.              Адреналин, этот древний союзник и яд, не находил выхода. Он гудел в ее жилах низким, назойливым звоном, заставляя мышцы пальцев непроизвольно сжиматься в кулак, который было некому разжать. Она стояла чуть в стороне от основной группы, опираясь бедром на полуразрушенную консоль, и наблюдала. Брюс уже погрузился в тихую беседу с Барри, анализируя данные с портативного компьютера. Виктор парил над местом взрыва, сканируя остаточные энергетические следы. Кларк, улыбаясь, успокаивал группу пожарных, помогая отодвинуть многотонную балку одной рукой.              А Хэл Джордан смеялся.              Он уже снял свою зеленую униформу, и сияющий проекционный костюм растворился, оставив его в том самом облегающем черном трико, которое следовало за каждым изгибом его тела, как вторая кожа. Он стоял, широко расставив ноги, на грудке обломков, жестикулируя, и рассказывал Артуру какую-то нелепую историю. Диана ловила обрывки фраз.              «...и этот космический слизень, представляешь, размером с твоего любимого кракена, только фиолетовый и в горошек! А из меня в этот момент уже половина силовых конструкций торчит, как спички...»              Его голос — хрипловатый, простуженный рокотом реактивных двигателей и самоуверенностью — резал воздух. Казалось, он один заполнял собой все это затихающее пространство, разбрасывая вокруг себя не потухшую энергию боя, а какую-то другую, более легкую, почти легкомысленную. Он был невыносим. Невыносимо жив. Невыносимо… настоящий.              И Диана наблюдала. Не за его лицом, не за этой вечной, вызывающей ухмылкой, которая заставляла ее то хотеть улыбнуться в ответ, то схватить его за шиворот и встряхнуть. Ее взгляд, тяжелый и цепкий, как прикосновение, скользил по линии его плеч — широких, крепких, несущих на себе не только тяжесть кольца, но и всю историю его земной, смертной профессии. Он был пилотом. Истребителем. Человеком, чье тело знало о перегрузках, адреналине и страхе больше, чем многие боги на Олимпе. Это читалось в рельефе мышц на его спине, когда он повернулся, в привычной, немного усталой посадке головы, в том, как он втирал ладонью пятно грязи на предплечье — жест механика, а не полубога.              Шрам у него под левой ключицей, тонкая белая нить на загорелой коже. От чего? Осколка? Лазера? Ножа в уличной драке? Ее собственное тело, выпестованное в волшебных огнях Фемискиры, не знало таких отметин. Оно было гладким, совершенным, нерушимым. И иногда, в тишине своих покоев, она ловила себя на мысли, что это совершенство отдавало холодком статуи. А его шрам, эти следы веснушек на скулах, небольшая кривизна носа, сломанного когда-то и сросшегося неидеально — все это было историей. Плоти. Жизни. Смертности, которая так остро, так сладко пахла потом, пылью и кровью.              Адреналиновый гул в ее ушах нарастал, превращаясь в настойчивый, пульсирующий ритм. Она чувствовала тепло, разлившееся по низу живота, тяжелое и сладкое, как густой мед. Это было желание. Не абстрактное, не туманное вожделение богини к смертному. Оно было конкретным, почти грубым. Ей хотелось ощутить эту грубую фактуру его кожи под своими пальцами. Заставить эту самоуверенную ухмылку сползти с его лица, смениться концентрацией, а потом и чем-то другим — потерей контроля, тихим стоном, признанием. Ей хотелось сбить с него эту маску дерзкого летчика и увидеть просто мужчину. Хэла. Того, кто прятался за всеми этими шутками про космических слизней.              И в этот момент, как будто уловив тяжесть ее взгляда, он обернулся.              Его глаза, цвета морской волны, на мгновение встретились с ее темными, бездонными. И ухмылка на его губах замерла. Не исчезла, нет. Но она стала другой — менее уверенной, более вопрошающей. В его взгляде промелькнула тень той же самой бури, что бушевала в ней. Признание. Вызов. Вопрос, который он никогда не осмелился бы задать вслух.              И этого было достаточно.              Мысли о церемониях, о протоколах, о тысячелетней тяжести своей миссии, о том, «как подобает амазонке и Принцессе», — все это испарилось, сгорело в одно мгновение в пламени того адреналина и этого взгляда. Усталость от ожиданий, от вечного бремени быть символом, нашла свой выход. В действии. В ее действии.              Диана оттолкнулась от консоли. Ее движения были не быстрыми, как у Барри, а мощными и неотвратимыми, как прилив. Она пересекла пространство, усеянное обломками, не сводя с него глаз. Ее плащ волочился по щебню, доспехи тихо звенели. Она видела, как его брови поползли вверх, как губы снова начали складываться в начало какой-то шутки, вероятно, защитной, вероятно, идиотской.              Она не дала ему сказать ни слова.              Подойдя вплотную, она одной рукой схватила его за шею сзади, вцепившись пальцами в влажные от пота волосы у затылка, а другой — за локоть, фиксируя его на месте. И поцеловала.              Это не был вопрос. Это не было робким исследованием. Это был захват. Властный, безжалостный, полный всей той невысказанной ярости, страсти и тоски, что копились в ней вечность. Ее губы обрушились на его, ее язык требовал ответа, ее тело всем своим весом, всей своей божественной силой прижалось к нему, заставив его сделать шаг назад от неожиданности. В ее поцелуе было все: и вызов его дерзости, и ответ на его немой вопрос, и ясное, недвусмысленное «да», которое она произнесла не для него, а для самой себя.              Она чувствовала, как его тело на мгновение окаменело от шока, а затем ответило — с той же яростью, с тем же голодом. Его руки впились в ее спину, прижимая так, что пластины доспехов вдавились ей в плоть. Запах его — озон от кольца, пот, пыль, что-то мужское, простое и земное — ударил ей в голову, как наркотик. Адреналин нашел, наконец, свой выход, слился в один вихрь с этим поцелуем.              Когда она оторвалась, чтобы глотнуть воздух, его лицо было в сантиметре от ее. Ухмылка исчезла. Его глаза были широко раскрыты, дыхание сбито. В них читался чистый, ничем не прикрытый шок, замешанный на диком, животном восторге.              Она смотрела на него, чувствуя, как ее собственная грудь тяжело вздымается. В углу ее губ появилось что-то вроде улыбки. Не мягкой, не нежной. Победной. Жестокой. Чувственной.              И прежде чем он смог выдохнуть хоть слово, хоть слог, она прошептала, и ее голос звучал низко, хрипло, обещая нечто большее, чем просто битва:              — Молчи, Джордан. И лети.              Он не спросил «куда». Она не сказала «со мной». Это был немой, стремительный полет, больше похожий на падение с отключенными двигателями, чем на путь звездного сентара.              Его зеленый след, обычно такой яркий и броский, сегодня был приглушенным, почти робким, будто само кольцо смущалось происходящего. Он просто обвил их обоих защитным полем, смягчив ударные волны, и позволил Диане вести. Она неслась сквозь ночной воздух Готэма, а он был лишь грузом в ее железных объятиях, грузом, который старательно не смотрел ей в глаза, а пялился куда-то в сторону, на проплывающие внизу огни мостов. Его мозг, обычно такой быстрый, генерирующий силовые конструкции и остроты с одинаковой скоростью, напоминал сейчас экран с помехами. Белый шум. Периодически в этом шуме всплывали обрывки:       «Она меня поцеловала. Чудо-Женщина. Диана. Принс. Поцеловала. Как танк. Без предупреждения. У меня, кажется, сломаны ребра. Нет, это просто она так держит. О, Боже, она так держит. Кольцо, проанализируй угрозу. Угроза: одна амазонка, весом примерно… вся ее. Уровень опасности: запредельный. Рекомендация: продолжать полет. И молчать. Молчать? Да я, кажется, вообще дышать разучился».              Они влетели в ее квартиру не через дверь, а через огромное панорамное окно, которое на секунду растворилось в зеленом сиянии, пропуская их, и снова стало целым. Она отпустила его, и он грузно опустился на паркет, сделав пару шагов, чтобы удержать равновесие. Диана стояла спиной к нему, сбрасывая плащ. Тяжелая алая ткань бесшумно упала на пол, как пролитая кровь.              Комната пахла ею. Не духами, а самой сутью: сухой кожей, оливковым деревом, металлом, натертым до блеска, и чем-то неуловимо древним — как ветер с гор или холодный мрамор храма. Это был запах силы и одиночества. Хэл, наконец, перевел дух и окинул взглядом пространство. Минимализм. Функциональность. Ничего лишнего. Как кабина истребителя. Это он мог понять.              — Что, Принс, — его голос прозвучал хрипло, и он прокашлялся, пытаясь вернуть ему привычную дерзость. — У тебя тут протоколы секретности? Потому что если Бэтс узнает, что я был в твоей… крепости, он меня живьем в сканере радара похоронит.              Она обернулась. Не спеша. В ее глазах все еще горел тот же огонь, что и на развалинах, но теперь в нем появилась тень терпения. Как будто она наблюдала за интересным, шумным зверем.       — Он не узнает, — просто сказала она. Ее пальцы потянулись к застежкам нагрудника. Сложный, хитрый механизм, созданный фемискирскими мастерами.              Хэл наблюдал, завороженный. Адреналин снова начал стучать в висках. Он видел, как напрягаются мышцы ее плеч, как скользят пальцы, пытаясь найти невидимую защелку. И его собственная защита, его броня из слов, сработала автоматически.       — Эй, нужна помощь с застежками? — он сделал шаг вперед, руки сами потянулись к ней. — У меня тут есть универсальный ключ. Зеленый, светится. Управляется силой мысли. Обычно я им целые мосты строю, но для такой деликатной миссии…              Он поднял руку, и кольцо вспыхнуло, наметив вокруг его пальцев призрачный контур сложного ключа-отмычки. Он ухмыльнулся, его обычная, нагловатая ухмылка, за которой пряталась целая буря неуверенности и дикого желания.              Диана остановила его взглядом. Не резко, а так, словно поставила невидимый барьер. Ее губы тронула та же странная, полупобедная улыбка.       — Твои конструкции, Джордан, — проговорила она медленно, — так же надежны, как и твои шутки.              И прежде чем он успел что-то ответить, понять, оскорбиться ли или рассмеяться, она сделала одно точное, выверенное движение. Плечом подалась вперед, лопатка сместилась под невероятным углом, пальцы надавили в одну точку. Раздался тихий, металлический щелчок, полный окончательности. Золотой нагрудник расстегнулся, но не упал. Она сняла его сама, медленно, с той же церемонной грацией, с какой, должно быть, снимала доспехи после тысячелетней битвы. И бросила на стул. Золото глухо стукнуло о дерево.              Хэл замер. Конструкция-ключ рассыпалась у него на пальцах в зеленые искры. Его шутка повисла в воздухе и испарилась, побежденная простым, невероятно эротичным действием. Он проглотил комок в горле.              Теперь на ней оставалость только темно-синее, облегающее трико, оставляющее плечи и спину bare. Он видел каждую мышцу, каждую связку под тонкой тканью. Это была анатомическая карта божественной силы. И это сводило его с ума.              — Ладно, — выдавил он, заставляя себя дышать. — Покажи класс. А как насчет… этого? — Он махнул рукой, и ярко-зеленый луч мягко обволок ее с головы до ног, пытаясь сканировать, найти застежки, молнии, что-нибудь.              Диана лишь покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде снисходительного развлечения.       — Ты пытаешься раздеть меня силой кольца, Джордан? — она сделала шаг к нему. Ее голос был тихим, но он ревел в его ушах, как турбина. — После того, как я сражалась с богами войны?              — Всегда есть шанс, что у Ареса не было доступа к передовым технологиям OA, — брякнул он, отступая на шаг, чувствуя, как жар от ее тела достигает его даже на расстоянии. Его спина уперлась в книжный шкаф. — Я просто… исследую слабые места в обороне.              — А я покажу тебе их, — прошептала она, и в ее голосе не было угрозы. Было обещание.              Она оказалась в сантиметре от него. Ее руки поднялись, и пальцы — сильные, ловкие, закаленные в бесчисленных тренировках — уперлись ему в грудь. Не для ласки. Для контроля. И затем, одним резким, мощным движением вниз, она разорвала его черное трико от ключицы до пояса, как будто это была папиросная бумага.              Хэл ахнул. Не от боли — ткань расступилась без усилия. От неожиданности. От грубой, первобытной прямолинейности жеста. Воздух комнаты коснулся его обнаженной кожи, и он вздрогнул.              — Эй! — вырвалось у него. — Это была ограниченная серия! Патрульная форма образца…              Он не договорил. Ее ладони легли на его грудь, на горячую, загорелую кожу, испещренную тенями от ребер и мышц. Ее прикосновение было одновременно невесомым и неотвратимым, как гравитация. Он замер, почувствовав, как все шутки, все остроты, весь его арсенал глупой бравады разом испарился, сожженный простым теплом ее рук.              Она изучала его. Ее взгляд скользил по шраму у ключицы, по веснушкам, рассыпанным по плечам, по тому, как дышит его грудь, все чаще и чаще.       — Вот ты какой, — сказала она тихо, почти про себя. — Без своей зеленой брони. Без своих… космических слизней.              Ее пальцы обвели шрам, и он вздрогнул снова, на этот раз от чего-то острого и сладкого, что пронзило его насквозь.       — Осколок, — хрипло выдавил он, отвечая на немой вопрос в ее глазах. — Во время испытаний. Давно. Кольцо потом все залечило, но… след остался.              — Хорошо, — просто сказала Диана, и в этом слове было странное одобрение. Как будто этот шрам, это свидетельство его хрупкости и выживания, было для нее важнее всех его сияющих побед. — Он остался.              Потом ее взгляд упала на кольцо на его пальце, которое все еще светилось тусклым, встревоженным зеленым. Она взяла его руку — крепко, так, что он почувствовал кости под ее пальцами, — и посмотрела прямо в глаза.       — И это, — сказала она. — Оставь это в стороне. На время.              Он хотел пошутить. «Что, боишься конкуренции?» или «Оно ревнивое, знаешь ли». Но слова застряли в горле. Он видел в ее глазах не приказ, а просьбу. И вызов. Вызов быть просто Хэлом Джорданом. Здесь и сейчас. Без силы Воли. Без легенды. Просто человеком с разбитым носом и учащенным сердцебиением перед богиней, которая только что разорвала его одежду.              Он кивнул, почти незаметно. Отвел руку, и сконцентрировался. Зеленый свет на миг вспыхнул ярче, кольцо испустило тихое, почти жалобное жужжание, и… погасло. Простое металлическое кольцо упало на сложенный на стуле плащ с глухим стуком.              В комнате воцарилась тишина. Теперь они были оба обнажены — она в своем трико, он с разорванной грудью, — и ничто не светилось между ними, кроме света города за окном и огня в их глазах.              Хэл почувствовал невесомость. И не физическую, а странную, пугающую внутреннюю невесомость. Без кольца он был… просто собой. Уязвимым. Настоящим. И от этого его желание к ней стало еще острее, почти болезненным.              — Ну что, — прошептал он, и его голос звучал чужим, без привычной бравады. — Я… обезоружен. Капитулирую. Что дальше по плану, генерал?              Диана, наконец, улыбнулась по-настоящему. Это была не та победная ухмылка, а медленная, теплая, невероятно красивая улыбка, которая на секунду преобразила все ее строгое лицо.       — Дальше, — сказала она, снова кладя ладони ему на грудь, но теперь уже мягче, — молчи. И лети.              И на этот раз, когда она потянула его к себе, он не сопротивлялся. Он просто последовал за ней, в свободное падение, в центр этого тихого, пахнущего оливой и кожей шторма.              Его спина мягко ударилась о матрас. Не о мягкие облака, которые он иногда конструировал, а о что-то плотное, упругое, укорененное в самой земле. Это была ее постель. Простыни пахли солнцем и чем-то неуловимо цветочным, но этот запах тут же был поглощен более мощными ароматами: ее кожи, его пота, электричества между ними.              Диана нависла над ним, опираясь на руки, вмурованные в матрас по обе стороны от его головы. Ее темные волосы, вырвавшиеся из сложной прически, падали темным водопадом, создавая интимный шатер, внутри которого существовали только они. В этом полумраке ее глаза были черными безднами, поглощающими весь свет и отдающими лишь жар.              Хэл почувствовал, как диафрагма сжимается. От близости, от ее веса, от немого вопроса в ее взгляде. Его защитные механизмы сработали на автопилоте.              — Эй, — выдавил он, и его улыбка дрогнула. — С дамами с Фемискиры обычно сначала ужин, или это ускоренный курс дипломатии? В смысле, я не жалуясь, просто для протокола… чтобы знать, что в анкетах писать. «Метод урегулирования межгалактических конфликтов: прямой физический контакт».              Она не ответила. Ее губы — полные, с влажным блеском — лишь приоткрылись в легкой усмешке. Она медленно опустила голову, и он уже ждал поцелуя, ждал той же яростной атаки. Но вместо этого она прикусила его нижнюю губу. Осторожно, но с такой обещающей силой, что по его позвоночнику пробежала судорога сладкой боли. Он ахнул, и звук был тут же поглощен ее ртом, когда она наконец поцеловала его — глубоко, властно, с безраздельным правом собственности.              Когда она отпустила его губы, чтобы перевести дыхание, он был уже оглушен.       — Молчи, — прошептала она, и ее голос был низким, как отдаленный гром. — И летай.              Он хотел возразить. Что он и так молчит (относительно). Что летать в горизонтальном положении без кольца — задача нетривиальная. Но ее ладонь уже скользила по его плечу, по бицепсу, и все мысли разлетелись, как пыль под ударом. Ее прикосновение было исследовательским, почти научным, но от этого не менее обжигающим. Она изучала рельеф его тела, как карту неизвестной, желанной территории.              — Твоя болтовня, — проговорила она, пальцы нащупывали связки на его шее, заставляя его непроизвольно выгибаться. — Это твой способ сконцентрироваться? Как мантра пилота перед сложным маневром?              Он засмеялся, коротко и нервно.       — Мантра? Принс, это не мантра. Это система жизнеобеспечения. Если я перестану шутить, мой мозг взорвется от осознания того, что Чудо-Женщина, сама Диана Принс, сейчас…       Он не закончил. Она нашла точку у основания его горла и надавила, не больно, но так, что дыхание перехватило.       — Осознание чего, Джордан? — спросила она, и в ее голосе прозвучала настоящая, живая любопытство.       — …Что ты такова, какая есть, — выдохнул он, глотая воздух. — И что я здесь. С тобой. И это настолько не укладывается в голове, что проще рассказывать про космических слизней.              Она задумалась на секунду, ее пальцы продолжали свое медленное, методичное шествие по его груди, животу. Каждое прикосновение было как удар молнии низкого напряжения.       — Тогда продолжай, — разрешила она, и в уголке ее губ сыграла та самая улыбка. — Расскажи мне про слизней.              Он замер. Это был самый изощренный пытка. Говорить, строить фразы, когда все его существо кричало, требовало молчания и действия.       — Ну… — начал он, чувствуя, как ее рука скользнула ниже, к поясу того, что осталось от его трико. — Они… э-э… были фиолетовые. В горошек. И выделяли субстанцию, которая… сводила на нет силовые конструкции. Типа… анти-зеленого фонаря.              — Интересно, — прошептала она, и в этот момент ее пальцы нашли свою цель, крепко, уверенно обхватив его через ткань. Хэл вздрогнул всем телом, из его груди вырвался сдавленный стон. — И как ты справился? — продолжила она, как будто вела неторопливую беседу, а не делала то, что делала.              — Я… — он зажмурился, пытаясь собрать мысли в кучу, но они рассыпались, как песок. — Я создал… большую… ложку. Гигантскую ложку, понимаешь? Чтобы… отскрести их от корпуса корабля. Это было глупо. Но сработало.              Она рассмеялась. Низко, хрипло, по-настоящему. Этот звук был для него похлеще любого прикосновения.       — Ложка, — повторила она, как будто пробуя это слово на вкус. И в этот момент она резко, одним движением, сорвала с него остатки ткани. Холодный воздух и жар ее взгляда одновременно обожгли его. — Очень изобретательно. Для пилота.              Она отстранилась на мгновение, и он открыл глаза, чтобы видеть ее. Она стояла на коленях рядом с ним, и теперь уже ее руки потянулись к собственному трико. Он наблюдал, завороженный, как ткань, скользя по невероятно гладкой коже, открывала дюйм за дюймом совершенное тело. Здесь не было ни шрамов, ни веснушек. Только чистые линии силы, изгибы, созданные, казалось, не природой, а самым взыскательным скульптором. Это было божественное. И это сводило с ума еще больше, чем любая земная несовершенность.              Когда она наконец сбросила трико, Хэл понял, что вообще забыл, как дышать. Он лежал, совершенно обнаженный и беспомощный, а она сияла перед ним, как воплощенная древняя мощь.              — Клянусь кольцом… — сорвалось у него шёпотом.       — Кольца нет, — мягко напомнила она, опускаясь рядом с ним, и теперь их кожа соприкоснулась по всей длине. Ощущение было ошеломляющим. Горячее, живое мрамор против закаленной, шероховатой стали. — Есть только ты.              Ее нога перекинулась через его бедро, она оказалась сверху, но не торопилась. Она снова изучала его, теперь уже взглядом, пьющим каждую деталь. Его тело отзывалось на каждый ее вдох, на малейшее движение.              — В космосе, знаешь ли, — начал он снова, потому что молчать было уже невыносимо, а слова были последним бастионом его рушащейся личности, — нет гравитации. Ты паришь. Но чувствуешь… невесомость везде. А тут… — он обхватил ее за бедра, чувствуя под пальцами упругие, мощные мышцы. — Тут гравитация есть. Концентрированная. Точечная. И она вся… здесь.              Она наклонилась к нему, и их груди соприкоснулись. Он застонал.       — Молчи, — снова сказала она, но теперь в этом приказе была просьба. И затем, поймав его взгляд, добавила уже своим обычным, низким, улыбающимся голосом: — Иначе я подумаю, что тебе мешают твои же глупые мысли.              И она начала двигаться. Медленно, неумолимо, принимая его в себя с такой уверенной, всепоглощающей силой, что мир сузился до точки их соединения. Хэл вскрикнул. Не от боли. От невыносимой, ослепляющей полноты. Его пальцы впились в ее спину, но он не мог сдвинуть ее ни на миллиметр. Она диктовала ритм. Глубину. Все.              Он пытался говорить. Обрывки. Бессвязные.       — Диана… это… это…       — Что, Джордан? — спросила она, не останавливаясь, ее голос был ровным, лишь слегка участившимся дыхание выдавало напряжение.       — …Лучше, чем пролететь сквозь туманность Андромеды на ослепляющей скорости, — выдохнул он, и сам услышав, какую чушь сказал, фыркнул.              И она рассмеялась снова. На этот раз смех сорвался с ее гулким, счастливым эхом, и все ее тело содрогнулось от него, что свело его с ума окончательно. Она наклонилась, и их лбы соприкоснулись.       — Заткнись, Джордан, — прошептала она, и в этих словах не было приказа. Было признание. Согласие. Участие в его безумии. — Наконец-то заткнись.              И в этот момент он понял, что это и есть его молчание. Его невесомость. Не в тишине, а в этом совместном, бессловесном полете, где ее тело было и кораблем, и небом, и целью одновременно. Он перестал бороться. Перестал шутить. Он просто позволил себе утонуть в ней, отдаваясь древнему, мощному ритму, который она задавала. Его последней связной мыслью было то, что он, кажется, наконец-то нашел гравитацию, против которой не было конструкций. И не хотелось, чтобы они были.              И она позволила.              Это было не поражение. Это был сознательный, великодушный дар. Ощутив, как его тело, сначала податливое под ее напором, вдруг обретает новую, упругую силу, как его руки из беспомощно впившихся в простыни становятся направляющими, Диана почувствовала сдвиг. Волна его желания нарастала, становясь не ответной, а своей собственной, требующей выхода. И она, с мудростью, превосходящей ее земные годы, уступила. Не сдалась — а уступила дорогу.              Его бедра напряглись, мощный толчок — и мир перевернулся. Теперь он нависал над ней, заслоняя свет от окна, и в его глазах, темных от расширенных зрачков, плясали уже знакомые искры, но теперь в них было что-то новое. Уверенность. Право. И дикое, неподдельное веселье.              Он оперся на локти, его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало ее губы. Он смотрел на нее, на ее растрепанные волосы на подушке, на грудь, ритмично вздымающуюся, и его лицо озарила та самая, бессмертная, наглая ухмылка.              — Ну что, генерал, — прохрипел он, и его голос звучал густо, как мотор на низких оборотах. — Кажется, я перехватил управление. Нарушил воздушное пространство. Что мне за это будет? Пожизненное тюремное заключение? — Он медленно, с преувеличенной осторожностью, вошел в нее снова, и оба вздрогнули от нового, острого ощущения смены перспективы.              Диана выдохнула, и ее губы растянулись в ответную, вызывающую улыбку. Ее руки легли на его ягодицы, принимая, поощряя.       — Пожизненное, — согласилась она шепотом. — Без права на помилование.              — Отлично, — он засмеялся коротко и начал двигаться. Уже не в ее неумолимо-медленном, церемониальном ритме, а в своем — порывистом, энергичном, немного непредсказуемом, как полет на сверхзвуке в турбулентности. — Я как раз искал себе новую постоянную прописку. Только чур, чтобы сюда не пускали Бэтса с его вечными лекциями о тактике. У него, кстати, лицо, когда он анализирует, похоже на того самого слизня, когда я его ложкой…              — Хэл, — она прервала его, но не голосом, а движением бедер, встретив его следующий толчок с такой силой, что он ахнул и на мгновение потерял дар речи.       — …Окей, окей, не слизня, — быстро сдался он, возобновляя движение, уже быстрее, отчаяннее. — Просто… у него очень выразительная… мимика. О, Боже. Диана.              Его слова стали рваться, смешиваться с дыханием. Он говорил, потому что иначе взорвется, выплескивая наружу безумие происходящего.       — Знаешь, я тут подумал… — он наклонился, целуя ее шею, ключицу, и его слова терялись в ее коже. — Твоя сила… это ведь не просто суперсила. Это… о, черт… это как постоянная гравитация в десять g. Но приятная. Очень, очень приятная. Меня прямо прижимает. И я не могу… не хочу… выровнять курс.              Она смеялась под ним, низко, вибрационно, и это смех заставлял все его тело трепетать.       — Лети по приборам, Джордан, — прошептала она на ухо, и ее зубы слегка задели мочку. — Доверься ощущениям.              — Ощущениям?! — он оторвался, глядя на нее с преувеличенным ужасом, не прекращая при этом ритмичных движений. — Принс, у меня тут все приборы зашкаливают! Система предупреждения кричит: «Опасность! Опасность! Слишком красиво! Слишком хорошо!». А я просто… отключаю предупреждения. Нарушаю все инструкции.              Он снова опустился к ее губам, поцелуй стал глубже, отчаяннее, лишая последних остатков речи их обоих. Когда они снова оторвались, чтобы глотнуть воздух, он был уже на грани. Мир сузился до ее лица, до темных глаз, смотревших на него без тени насмешки, только с глубоким, жгучим пониманием.              — Клянусь… — начал он, запыхавшись.       — Ты уже клялся, — напомнила она, проводя рукой по его влажной спине, чувствуя, как под кожей играют каждое сухожилие, каждая мышца.       — Клянусь тем, что осталось от моего здравого смысла, — закончил он, и его толчки стали резче, глубже, теряя всякий ритм, кроме ритма нарастающего пика. — Что это… это лучше, чем выйти на орбиту без скафандра… и смотреть, как Земля вращается… прямо под тобой…              Он зажмурился, его лоб упал ей на плечо. Вся его болтовня, все его глупые, защитные шутки наконец иссякли, сгорели в огне нарастающего, неотвратимого финала. Он мог только стонать, ее имя, бессвязные слоги, и она слышала в этом самую искреннюю, самую немую молитву, которую он когда-либо произносил.              И когда волна наконец накрыла его, смывая все мысли, всю иронию, всю вселенную, кроме ощущения ее тела вокруг и под ним, он издал звук, который не был ни шуткой, ни остротой. Это был чистый, первозданный крик освобождения, полной и безоговорочной капитуляции перед той силой, что свела его с ума.              Он рухнул на нее, весь вес своего обмякшего, дрожащего тела, и она приняла его, обвив руками, чувствуя, как бешено стучит его сердце о ее грудь. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их совместным, тяжелым дыханием.              Первым нарушил тишину, конечно же, он. Голос был хриплым, выдохнутым прямо в ее кожу у плеча.       — Ну что… я предупреждал… о превышении скорости… и нарушении… всех мыслимых правил полета…              Диана не ответила. Она просто провела пальцами по его мокрым от пота вискам, откидывая непослушные пряди, и позволила себе закрыть глаза, с благодарной улыбкой на устах. Его последняя шутка прозвучала как эпитафия его защитному бастиону. И как признание в любви. Самого странного, самого шумного и самого искреннего, на которое он был способен.              Он лежал на ней, и она ощущала его всей поверхностью своей кожи. Вес его тела — не легкий, как у смертного, но и не давящий, как у камня. Он был именно таким, каким и должен был быть: теплая, тяжелая, реальная масса плоти и костей, пригвожденная к ней остатками гравитации и усталостью. Его дыхание, сначала бешеное и прерывистое, начало выравниваться, становясь глубже, медленнее. Горячий выдох щекотал кожу у ее ключицы.              Диана не двигалась. Ее руки лежали на его спине — одна между лопаток, другая чуть ниже, на линии талии. Ладони чувствовали мелкую дрожь, все еще пробегающую по его мышцам, как эхо пережитого шторма. Она чувствовала биение его сердца — быстрый, отчаянный барабанный бой, который постепенно сбавлял темп, стучась в такт с ее собственным, более медленным и величавым ритмом.              Она открыла глаза. Взгляд упал на комнату, на знакомые очертания, которые казались сейчас чужими, преображенными. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, лежал на полу серебристой дорожкой, и в его сиянии медленно кружились пылинки, поднятые их буйством. На стуле, куда она бросила свой нагрудник, золото отсвечивало тусклым, сонным блеском. И рядом — алое пятно ее плаща, а на нем — простое металлическое кольцо. Оно не светилось. Оно было лишь куском искусно обработанного металла, холодным и немым. И в этой его безжизненности была странная, уязвимая красота.              Ее мысли, наконец, прояснились. Не как после боя — с холодным анализом и подсчетом потерь. А как после долгого, изматывающего и прекрасного ритуала. Адреналиновый гул полностью стих, оставив после себя глубокую, сладкую, почти ленивую усталость в каждой клетке. Но ум был ясен, как горное озеро на рассвете.              Она осторожно повернула голову, чтобы видеть его профиль. Его лицо было уткнуто в подушку рядом с ее плечом. Расслабленное. Серьезное. Лишенное привычной маски иронии, нахальной ухмылки, вечного ожидания следующей шутки. Морщинки у глаз разгладились. Ресницы, удивительно темные и длинные для мужчины, лежали на загорелой коже. В уголках губ не играла усмешка. Он выглядел моложе. Проще. Просто человек. Удивительно красивый, уязвимый, уставший человек.              «Вот он какой», — подумала Диана, и мысль эта не звучала как открытие. Скорее, как мягкое подтверждение. «Без шуток. Без сияющей брони. Без своих глупых космических слизней. Просто Хэл».              Легкая, непроизвольная улыбка тронула ее губы. Она не старалась ее скрыть. Здесь, в этой тишине, не было нужды ни в чем притворяться.              А в голове Хэла Джордана царил полный, оглушительный, блаженный хаос.              Мысли, если их можно было так назвать, были обрывками, картинками без связи.       Тепло. Мягкость. Запах. О, Боже, этот запах. Оливы, кожи… и меня. Мы смешались. Я… лежу на Чудо-Женщине. Нет, на Диане. Я… я внутри… то есть, был внутри… Кольцо. Где кольцо? Надо проверить заряд. Нет, кольцо выключено. Оно… там. На плаще. Без меня. Я… без него. И я… жив. Более чем жив. Я…              Он попытался собрать в кучу обломки своего обычного, острящего, защищенного «я». Нужна шутка. Хотя бы внутренняя. Хоть что-то, чтобы обозначить присутствие Хэла Джордана, Зеленого Фонаря сектора 2814, в этой сюрреалистической ситуации.       «Итак, миссия выполнена. Цель достигнута. Потеряны: один комплект униформы (ограниченная серия!), остатки самоуважения и, кажется, способность формировать сложные предложения. Приобретено:… все. Абсолютно все. И космические слизни, черт побери, в сравнение не идут».              Но даже внутренний монолог не клеился. Он чувствовал лишь тяжесть своих век, сладостную слабость в каждой мышце и… тишину. Не ту пугающую тишину вакуума, а теплую, живую, наполненную тишину после долгого, честного боя. Тишину, в которой было слышно лишь их дыхание и далекий гул города где-то внизу.              Он был обезоружен. Не кольцом. Ею. И это было самым сокрушительным и самым прекрасным поражением в его жизни.              Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, пахнущим ею, и медленно выдохнул. Затем, собрав остатки сил, он повернул голову, чтобы увидеть ее. Его щека шершаво потерлась о простыню.              Ее лицо было в пол-оборота к нему. Глаза закрыты, на губах — та самая, едва уловимая, невероятно красивая улыбка. Она выглядела… удовлетворенной. Нет, больше. Она выглядела цельной. Как гора после того, как через нее пронеслась буря, и она осталась стоять, лишь очищенная и омытая.              Язык, заплетающийся и сухой, попытался сформировать звук. Старая привычка. Заполнить тишину. Спастись от этой невероятной, обнажающей душу близости.       — Итак… — прохрипел он, и голос звучал чужим, разбитым. — О тех слизняках…              Она не открыла глаз. Но ее рука, лежавшая у него на спине, мягко поднялась. Сильный, загорелый палец с идеально ровным ногтем (как у нее все могло быть так идеально?) коснулся его губ. Нежно, но неумолимо, запечатывая их.              Слово замерло, не родившись. Он замер, глядя на ее лицо.              И тогда Диана открыла глаза. Темные, глубокие, бесконечно спокойные. Она смотрела прямо на него, и в ее взгляде не было ни досады, ни укора. Была тихая, властная нежность. И — прощание.              Она приподнялась на локте, и он невольно откатился на спину, освобождая ее. Ее движение было плавным, полным той божественной грации, что не покидала ее даже сейчас. Она наклонилась к нему, и он почувствовал, как по его коже пробежали мурашки в ожидании… чего? Поцелуя? Слова?              Но она лишь коснулась губами уголка его рта. Легко, почти воздушно. Поцелуй-печать. Поцелуй-приговор.              — Один раз, Джордан, — прошептала она, и ее голос был тихим, но в нем звучала сталь, отлитая в горниле веков. — Это был один раз.              Она отстранилась и встала с кровати. Он лежал и смотрел, завороженный. Лунный свет обрисовывал ее силуэт — мощные плечи, тонкую талию, бесконечно длинные ноги. Она была богиней, вышедшей из моря ночи, и следы их страсти на ее коже выглядели как боевая раскраска. Она не стыдилась, не прикрывалась. Она просто была.              Она наклонилась, подняла с пола свое синее трико и, не спеша, натянула его. Каждое движение было ритуалом. Возвращением к себе.              Затем она подошла к окну, широкому, открывающему вид на спящий город. Стояла спиной к нему, положив ладони на подоконник, и смотрела вдаль. Ее поза была прямой, гордой, незыблемой.              И только тогда, через долгий миг, она обернулась. Не всем телом, а лишь повернула голову через плечо. Взгляд ее скользнул по нему — по его обнаженному, неподвижному телу, по лицу, на котором, он знал, застыло выражение полного, блаженного ступора.              В ее глазах снова появилась та самая искра. Тот самый вызов, что был в самом начале, на развалинах. Вызов, смешанный с глубоким, теплым, личным удовлетворением. Она не сказала ни слова. Она просто посмотрела. И этого взгляда было достаточно, чтобы понять все.              «Это случилось. Это было. И это навсегда останется здесь, между нами. Никогда больше. И этого достаточно».              Потом она снова повернулась к окну, растворившись в своем созерцании ночи, оставив его лежать в тишине, среди простыней, пахнущих солнцем, оливой и ими обоими. Хэл Джордан, Зеленый Фонарь, лучший пилот, которого знала Земля, просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как в его груди, рядом с утихающим бешеным сердцем, медленно, неотвратимо вырастает новая, тихая и невероятно сложная гравитация.