Очередной

Звонок раздался в четверг, в три часа дня, когда Северус сидел в библиотеке над конспектами, а Блэк за соседним столом героически притворялся, что читает. Книгу он на этот раз держал правильно. Телефон завибрировал в кармане, и Северус, взглянув на экран, сразу узнал номер. Этот номер он знал наизусть, хотя звонили с него редко. И никогда — с хорошими новостями. — Мистер Снейп? Это Розмонд Хаус. Вы указаны как контактное лицо для Эйлин Снейп. Мир сузился до голоса в трубке. Слова доходили урывками — «ухудшение состояния», «рекомендуем приехать», «как можно скорее» — и каждое било куда-то под рёбра, в то место, где должно было быть сердце. — Я приеду, — сказал Северус, и собственный голос показался ему чужим, как будто говорил кто-то другой. — Сегодня. Я приеду сегодня. Он положил трубку и несколько секунд просто смотрел на погасший экран. Руки не дрожали — он не позволил им дрожать. Но внутри что-то оборвалось, и холод начал расползаться от груди к конечностям, медленно и неотвратимо. Коукворт. Четыре часа на поезде. Билет — тридцать два фунта в один конец, шестьдесят четыре туда и обратно. У него было сорок семь. До стипендии оставалось девять дней. Северус быстро считал в голове, перебирая варианты. Если не есть пять дней, выживет, не впервой. Если продать учебник по органике — его можно найти в библиотеке, обойдётся. Если занять у Эйвери — нет, у Эйвери у самого ни черта, а просить у кого-то ещё он скорее умрёт. — Снейп. Голос Блэка раздался совсем близко, и Северус вздрогнул — он не заметил, как тот подошёл. Блэк стоял рядом и смотрел на него с выражением, которого Северус раньше у него не видел. Что-то острое, внимательное, совсем не похожее на обычную насмешку. — Что случилось? — Ничего. — Врёшь. У тебя лицо белое как мел, и ты смотришь на телефон так, будто он тебя укусил. — Мне нужно уехать. — Северус начал собирать вещи, и руки двигались механически, сами по себе, запихивая в сумку конспекты и ручки. — Прямо сейчас. — Куда? — В Коукворт. — Я тебя отвезу. Северус замер с учебником в руках. — Что? — Я тебя отвезу, — повторил Блэк медленно, как для ребёнка. — На машине. Это быстрее, чем поезд, и тебе не придётся трястись четыре часа в вагоне с непонятными людьми. — Не надо. — Надо. — Блэк, я серьёзно… — И я серьёзно. — Голос Блэка был спокойным, но в нём звенело что-то, от чего Северус осёкся на полуслове. — Ты бледный, у тебя трясутся руки — да, трясутся, не спорь — и ты явно не в состоянии добираться куда-то один. Я тебя отвезу. Это не предложение и не обсуждение, это факт. Гордость билась в груди, требуя отказаться. Необходимость давила на плечи. Шестьдесят четыре фунта, которых у него не было. Пять дней без еды. Девять дней до стипендии. — Ладно, — сказал Северус, и слово далось ему тяжело, как признание в чём-то постыдном. — Ладно. Через час он вышел с рюкзаком за плечами и замер на крыльце. Блэк стоял у чёрного Мустанга, прислонившись к капоту. Сигарета в пальцах, кожаная куртка и солнцезащитные очки, хотя небо было затянуто тучами. Он выглядел как кадр из фильма о плохих парнях, которые на самом деле оказываются хорошими. Весь кампус пялился. Буквально. Группа студенток у входа в соседний корпус даже не пыталась скрыть, что фотографирует. Северус почувствовал, как щёки начинают гореть. Это было нелепо. Вульгарно. Совершенно в духе Блэка. — Серьёзно? — спросил он, спускаясь по ступенькам. — Мустанг? — А что не так с Мустангом? — Ты не мог выбрать что-нибудь менее… — Северус поискал слово, — кричащее? — Мог. Но зачем? — Блэк затушил сигарету и открыл пассажирскую дверь. — Залезай, принцесса. Карета подана. — Я тебя ненавижу. — Я знаю. Это часть моего очарования. Северус сел в машину, чувствуя на себе взгляды всего кампуса. Блэк обошёл капот, сел за руль и завёл двигатель. — Кстати, — сказал он, выруливая с парковки, — ты знаешь, что у тебя опять дёрнулся глаз? — Заткнись и веди. — Как скажешь, милая. Блэк включил музыку — что-то тихое, ненавязчивое. Не то, чего Северус ожидал. Никакого металла, никакого грохота. Только мягкие гитарные переборы и чей-то низкий голос. За окном потянулись пригороды Оксфорда. Северус достал учебник, пытаясь читать, но буквы расплывались перед глазами. Блэк не разговаривал и не приставал с тупыми вопросами. Молча вёл машину, иногда поглядывая на него. Коукворт встретил так же, как провожал Северуса в последний раз: серым небом, моросящим дождём и запахом угольной пыли, который въелся в этот город навсегда. — Розмонд Хаус, — сказал Северус. — Это на Милл-стрит. За церковью. Кивнув, Блэк свернул куда сказали, не задавая вопросов: ни что это за место, ни кто там ждёт, ни почему у Северуса такое лицо. Дом престарелых выглядел именно так, как должен выглядеть дом престарелых в Коукворте: старое викторианское здание, запах старости и дезинфекции, который чувствовался даже снаружи. Дешёвое место для тех, кто не мог позволить себе ничего лучше. Машина остановилась у входа, двигатель заглох, и в наступившей тишине хлопнула дверь с другой стороны. Северус обернулся — Блэк уже стоял снаружи, засунув руки в карманы куртки и невозмутимо разглядывая здание. — Тебе не обязательно оставаться… — начал Северус. — Я подожду, — перебил Блэк. — Сколько нужно. На ресепшене сидела женщина средних лет с усталым лицом. — Мистер Снейп? Врач хотел поговорить с вами, но он сейчас на вызове. Ваша мама в саду — погода хорошая, мы вывезли её на прогулку. Мама. Слово ударило под дых. Северус кивнул и пошёл к выходу в сад, чувствуя, как Блэк следует за ним на расстоянии достаточно близко, чтобы быть рядом, достаточно далеко, чтобы не вторгаться. Эйлин сидела в инвалидном кресле у старой яблони. Рядом стояла медсестра, которая при виде Северуса отошла в сторону. Она похудела. Ещё больше, чем в прошлый раз. Руки, лежащие на коленях, казались прозрачными — кожа да кости. Волосы, когда-то чёрные как смоль, теперь были почти полностью седыми. Она смотрела куда-то вдаль, и в её глазах не было ничего — ни узнавания, ни мысли, ни жизни. Подойдя, Северус опустился на колени рядом с креслом и осторожно взял её тонкую руку. — Привет, мам. Она не повернулась, не пошевелилась, продолжая смотреть в пустоту. Северус осторожно убрал прядь седых волос с её лица. Пальцы дрожали, но он заставил их успокоиться. — У меня всё хорошо, — начал он. Голос звучал почти нормально. — В университете… справляюсь. Органическая химия — ты бы гордилась. Профессор сказал, что моя работа по синтезу… лучшая на курсе. Эйлин молчала. Её рука лежала в его ладони безвольно, как у тряпичной куклы. — Я скучаю по тебе, — сказал Северус тише. — Каждый день. Знаю, ты не… — он сглотнул ком в горле. — Но я всё равно скучаю. Он сидел с ней долго. Держал её за руку. Рассказывал про лекции, про библиотеку, про осень в Оксфорде. Не упоминал Блэка. Не упоминал видео. Не упоминал ничего, что могло бы её расстроить, хотя она, скорее всего, не понимала ни слова. Где-то позади шуршал гравий: медсестра ходила туда-сюда. Начал накрапывать дождь, мелкий и холодный. Наконец подошёл медбрат — молодой парень с добрым лицом. — Мистер Снейп, простите, ей пора на процедуру. Кивнув, Северус поднялся, наклонился к матери и бережно обнял, как хрупкую статуэтку. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в висок. — Я скоро приеду снова. Обещаю. Потом поцеловал её руку — ту самую, которую держал всё это время, — и медленно выпрямился, отступая назад, пока кресло не покатилось обратно к зданию. Он смотрел, как мать исчезает за дверью, и не мог сдвинуться с места. В глазах щипало, из-за кома в горле стало трудно дышать. Дождь усилился, холодные капли стекали по лицу и по шее, мешаясь с солёным на щеках, забирались за воротник старого свитера, но он ничего не чувствовал. Стоял и смотрел на закрывшуюся дверь, за которой осталось всё, что у него когда-то было: детство, в котором мать ещё улыбалась, и дом, где ещё не пахло перегаром и страхом. — Снейп. Блэк стоял в двух шагах, держа куртку в руках. Северус хотел отступить, сказать «не надо», оттолкнуть, но не успел. Очень мягко, как будто Северус мог рассыпаться от неосторожного движения, Блэк накинул куртку ему на плечи. Кожа хранила чужое тепло, живое, настоящее, и пахла терпким табаком, знакомым парфюмом и чем-то ещё, личным, тем, что невозможно купить. Только тогда Северус понял, что замёрз до онемения в пальцах так, что невозможно вспомнить, когда перестал чувствовать собственные руки. До дрожи, которую он не мог остановить, как ни пытался. Блэк смотрел на него серьёзно, без обычной усмешки и попытки сказать что-то умное. — Идём, — наконец сказал он, мягко, как говорят с больным ребёнком. — Идём, Северус. И от этого — от собственного имени, произнесённого этим голосом, в этом месте, под этим дождём — что-то в груди наконец сломалось. Северус кивнул, не доверяя голосу, и позволил взять себя за руку и увести. В машине Блэк молча включил отопление и нашёл на радио джаз — что-то негромкое и обволакивающее. Тёплый воздух потёк по салону, и Северус закрыл глаза, позволяя себе просто дышать. — Ещё куда-то? — тихо спросил Блэк. Северус назвал адрес. Блэк кивнул и завёл двигатель. Больше не спрашивал ничего. Спиннерс-Энд выглядел ещё хуже, чем Северус помнил. Ряды одинаковых домов из тёмного кирпича, заколоченные окна, мусор на тротуарах. Фонарь на углу мигал, грозя погаснуть окончательно. В окне горел свет. Значит, отец дома. Сердце дёрнулось и заколотилось быстро и больно. Знакомый липкий страх пополз по позвоночнику, оседая в желудке холодным комком. Ладони мгновенно вспотели. — Подожди здесь, — сказал Северус. — Я быстро. Блэк посмотрел на него долгим взглядом. — Уверен? — Да. Он вышел из машины. Поднялся по щербатым ступенькам и позвонил. Долго не происходило ничего, потом наконец послышались шаркающие шаги и звук отодвигаемого засова. Дверь открылась. Тобиас Снейп стоял на пороге — грузный, обрюзгший, с недельной щетиной и мутным взглядом человека, который начал пить ещё до полудня. В руке он держал пивную бутылку и смотрел так, как смотрел всегда, — с тем особенным выражением тусклой злобы, от которого до сих пор сводило живот. Разумеется, он был пьян. Не настолько, чтобы не соображать, но достаточно, чтобы цепляться, и Северус знал, помнил телом, что именно такой отец был опаснее всего. — О, — протянул Тобиас, и в его голосе послышалось что-то похожее на удовольствие, на предвкушение. — Явился. Посмотрите-ка, студентик наш припёрся. Что, выгнали уже? Я всегда знал, что эта хрень для умников не про тебя. — Я заберу свои вещи, — сказал Северус, и голос прозвучал ровно, почти спокойно, хотя внутри уже поднималась сковывающая волна. — И уеду. — Твои вещи? — Тобиас расхохотался, запрокинув голову, и смех этот был хуже крика. — Какие, блядь, твои вещи? В моём доме всё моё. Или ты забыл, пидор? Северус прошёл мимо него в коридор, вжав плечи, стараясь не коснуться, не задеть. Эта привычка въелась намертво: не отвечать, не смотреть в глаза. Делать что нужно и уходить быстро, незаметно. Пока не началось. Его комната была такой, какой он её оставил, — маленькой, душной, с узкой кроватью и книжными полками вдоль стены, — только пыли стало больше, и пахло нежилым, заброшенным. Северус действовал быстро. Схватил фотоальбом с верхней полки. Там были фотографии с мамой. До болезни. До всего. Книгу — потрёпанный томик стихов с засушенными полевыми цветами между страницами. Мамин подарок на десятилетие. Рамку с их совместной фотографией, на которой смеялась молодая и красивая Эйлин, а он, пятилетний, улыбался у неё на руках. Потом — половица в углу. Тайник, о котором отец не знал. Маленький бархатный чехол, в котором хранились мамино обручальное кольцо, её часы и брошь с крошечным гранатом. Всё, что он успел спрятать, пока отец не пропил. Всё, что осталось от неё. Всё, что осталось от них. Всё это время Тобиас стоял в дверях и монотонно бубнил, как заевшая пластинка. Слова лились непрерывным потоком, грязные, злые, такие привычные, что Северус давно перестал вслушиваться в смысл и только чувствовал, как они бьются о спину, стекают по плечам, впитываются в кожу, как холодная вода из прохудившейся крыши. — …думаешь, ты лучше меня? Думаешь, твоя сраная учёба что-то значит? Ты такое же дерьмо, как и я. Даже хуже. Она из-за тебя свихнулась, знаешь? Из-за тебя! Всё для сыночка, всё для Северуса, а на мужа — плевать… Северус молча складывал вещи в рюкзак. Внутри всё тряслось, как в детстве, когда он прятался в шкафу и зажимал уши ладонями, чтобы не слышать. В голове крутилось только одно: не отвечать, не смотреть, уйти. Просто уйти. Чувствуя спиной тяжёлый взгляд отца, он спустился по лестнице, прошёл к двери и уже взялся за ручку и вышел на крыльцо, когда Тобиас бросил ему в спину негромко, почти лениво: — Она там гниёт из-за тебя. Сидит в собственном дерьме и пускает слюни. А ты приезжаешь раз в полгода поплакать. Хорош сыночек, нечего сказать. Она была шлюхой, и ты в неё пошёл. Северус замер на ступеньке. Сердце билось где-то в горле. Не отвечать. Не отвечать. Просто спуститься, сесть в машину, уехать и никогда больше… — Она не была шлюхой. Голос прозвучал чужим — хриплым, срывающимся, — и Северус не сразу понял, что это говорит он сам, что это его рот открывается и произносит слова, которые нельзя, никогда нельзя было произносить. — Что? — Тобиас шагнул ближе, и от тяжелого звука его шагов у Северуса перехватило дыхание. — Что ты сказал? — Она не была шлюхой. — Северус повернулся. — Она была единственным человеком в этом доме, который чего-то стоил. И если она гниёт, то из-за тебя. Потому что ты пропил всё, что у нас было. Потому что ты превратил её жизнь в ад. Потому что… — А ну повтори. Голос отца стал тихим, и от этой тишины внутри Северуса всё оборвалось, потому что он знал, что это хуже крика: тихий голос означает, что сейчас будет по-настоящему больно. — А ну повтори, что ты сказал. — Лицо Тобиаса побагровело. — Повтори, мерзкий педик! В ушах начался шум — тот самый, знакомый с детства. Когда мир сужается до точки, и ты больше не слышишь слов, только видишь, как шевелятся губы, знаешь, что будет, и ничего нельзя сделать. Ноги приросли к полу. Руки повисли вдоль туловища. Он был выше отца на полголовы и мог бы ударить в ответ, мог бы защититься, но тело не слушалось, потому что телу было шесть, и десять, и тринадцать, и оно помнило каждый удар, каждый синяк, каждую ночь, когда он лежал и боялся дышать. Северус стал ватным. Он видел, как отец замахивается. Видел, как летит кулак. И не мог пошевелиться. Удар обжёг скулу резко, ярко, очень знакомо. В глазах потемнело. А потом всё прекратилось. Откуда-то сбоку появился Блэк — Северус не видел, как он поднялся, не слышал шагов, только сейчас он оказался здесь, между ними, и рука отца, летевшая для второго удара, застыла в воздухе, перехваченная и вывернутая так, что Тобиас взвыл от боли и осел, хватаясь за запястье.​​​​​​​​​​​​​​​​ Заорал что-то про грязных педиков, содомитов, которые долбятся в жопу и заражают нормальных людей. Блэк повернулся, обеспокоенно заглядывая в лицо. Северус видел, как шевелились его губы, но в ушах по-прежнему шумело, и он не понял ни слова. В конце концов, Блэк осторожно разжал его скрюченные пальцы на лямке и взял у него рюкзак. Положил руку на плечо и мягко, но настойчиво повёл к машине. Северус осторожно опустился на сиденье, как будто внутри него было что-то стеклянное, что могло разбиться от неосторожного движения. Блэк положил ему на колени рюкзак и пристегнул ремень. Дверь закрылась, отсекая крики Тобиаса. Машина плавно выехала со двора. Северус сидел, уставившись в лобовое стекло, и только теперь заметил, как дрожат руки. Он бездумно сжал лямку рюкзака, прижимая к себе. А потом Блэк молча протянул руку и накрыл его ладонь своей. — Ты туда больше не вернёшься, — сказал он тихо. И так же спокойно добавил: — Ты больше не один, Сев. Мы справимся. От этих слов в глазах снова защипало, и Северус отвернулся к окну, чтобы Блэк не видел его лица, но руку так и не убрал. Потом он не мог вспомнить, как они выехали из Коукворта, — дорога смазалась, время потеряло счёт, и осталось только тёмное небо за стеклом и тепло чужих пальцев поверх своих. В какой-то момент машина остановилась у большого торгового центра, и Блэк повернулся к нему: — Подождёшь меня? Северус кивнул, или ему показалось, что кивнул, — он уже не был уверен в собственном теле. Блэк вышел, и Северус наконец позволил себе выдохнуть, тяжело, до дрожи в рёбрах. Руки всё ещё тряслись, а сердце колотилось так, как всегда после встречи с отцом, — бешено, рвано, отдаваясь болью где-то под горлом. В зеркале заднего вида мелькнуло его собственное лицо: скула уже опухла и начала наливаться лиловым. И тогда накатил болезненный стыд, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Блэк всё видел. Дом престарелых. Мать, которая не узнавала собственного сына. Спиннерс-Энд. Нищету, въевшуюся в стены. Пьяного отца. Удар, от которого Северус не смог защититься. Блэк, который родился с серебряной ложкой во рту, ездит на Мустанге и не смотрит на цены в меню, видел всё. Северус закрыл глаза и прижал ладони к лицу. Скула отозвалась болью. Хорошо. Так легче не думать. Дверь открылась. Блэк закинул пакеты в багажник, сел за руль и молча сунул ему большой картонный стакан с горячим чаем. Северус обхватил его ладонями, чувствуя, как тепло медленно просачивается сквозь картон, сквозь кожу, куда-то внутрь, туда, где всё заледенело. Блэк завёл машину и выехал на трассу, не приставая с дурацкими расспросами. Жалостливых взглядов, он, к счастью, тоже не бросал и молчал глядел на дорогу. За окнами потемнело. Огни встречных машин превратились в размытые полосы. Отель появился из ниоткуда — невысокое здание с тёплой подсветкой и парковкой, на которой стояло всего несколько машин. Не клоповник, но и не что-то кричаще-дорогое. Чистое и уютное место, каких много вдоль английских дорог. Северус посмотрел на вывеску. — Что это? — Я устал, — сказал Блэк. — И жутко голоден. Вести ночью — плохая идея. Переночуем здесь, утром позавтракаем и вернёмся. У Северуса не осталось сил спорить. Даже на возражение не осталось сил, поэтому он просто кивнул и позволил вывести себя из машины, довести до ресепшена, а потом до номера. Номер был маленьким, но чистым. Большое окно с видом на тёмные холмы. Тёплый свет ночника. И одна широкая кровать, застеленная белым бельём. — Одна кровать, — сказал Северус. — Свободных номеров с двумя не было. — Блэк развёл руками. — Придётся потесниться. Он бросил пакеты на кровать и сунул Северусу в руки что-то мягкое. — Пижама. И смена белья. Размер должен подойти. Северус посмотрел на свёрток. Потом на Блэка. — Ты купил мне пижаму? — Ты же не собираешься спать в мокром свитере? Давай, Снейп, будешь язвить потом. Иди в душ. Северус хотел сказать что-то — спасибо, не надо было, я верну деньги. Но слова не шли. Он молча кивнул и ушёл в ванную. Под горячей водой он стоял до тех пор, пока кожа не покраснела, шум в ушах не стих окончательно и пальцы не перестали дрожать. Вода лилась по плечам и по спине, смывая этот бесконечный день, а Северус упирался лбом в холодный кафель и заново учился дышать. Пижама оказалась чёрной, мягкой и тёплой, с маленькими зелёными змейками по ткани. Глупыми. Детскими. Совершенно неуместными. Северусу было стыдно признаться даже самому себе, как сильно они ему понравились, эти дурацкие змейки, потому что никто и никогда не дарил ему таких вещей. Никто, кроме мамы, не думал о том, что ему может понравиться. Когда, он наконец вышел из ванной, Блэк валялся на кровати поверх одеяла, смотрел футбол и ел бургер. На тумбочке стоял второй пакет. — Налетай, пока не остыло. — Блэк похлопал по кровати рядом с собой. Северус забрался под одеяло и развернул свою порцию, заставляя себя есть медленно, не набрасываться, хотя внутри всё сжималось от голода. По телевизору бегали за мячом какие-то люди, за окном шелестел дождь, и всё это было настолько нормальным, настолько обыденным, что казалось сном. Доев, Блэк объявил, что идёт в душ, и исчез за дверью ванной, а Северус наконец позволил себе есть по-человечески — жадно, быстро, почти не жуя. Когда Блэк вернулся в пижамных штанах и футболке, с мокрыми волосами, глаза уже слипались. — Зубная щётка на раковине, — сказал он и шумно рухнул на свою половину кровати. В ванной Северус долго смотрел на себя в зеркало. Влажные волосы падали на лицо. Скула расцвела фиолетовым и теперь ныла тупой, ровной болью, а он думал о том, что завтра будет хуже, но через неделю пройдёт, как проходило всегда, как проходили все синяки до этого. Блэк уже выключил телевизор и погасил свой ночник, когда он вернулся. Сидел в кровати, прислонившись к изголовью, и смотрел на него. Северус лёг, натянув одеяло до подбородка, и комната погрузилась в тишину. Только дождь шуршал по стеклу, и спокойно дышал рядом Блэк. А потом матрас качнулся, и Северус почувствовал, как Блэк придвигается ближе. Осторожно. Медленно. Как будто давал время отодвинуться, но Северус не пошевелился. Пальцы легко коснулись его волос, и от этого простого прикосновения что-то сжалось в груди, больно и сладко одновременно. Он повернулся. В темноте лицо Блэка было совсем близко, и Северус видел блеск глаз, тень ресниц и губы, которые дрогнули в чём-то похожем на улыбку. Пальцы скользнули по щеке, по скуле — там, где расплывался синяк, — такие осторожные, такие бережные, будто Северус и правда был чем-то ценным, чем-то, что можно разбить. А потом Блэк наклонился и поцеловал его. Губы коснулись мягко, и Северус забыл вдохнуть, забыл, как дышать, забыл всё на свете, потому что никто никогда не целовал его так — ласково и нежно, словно он был чем-то важным, а этот поцелуй что-то значил. Он приоткрыл губы, отвечая, и рука Блэка скользнула ему на затылок, зарылась в волосы и притянула ближе. Поцелуй стал глубже, но не потерял этой странной, незнакомой нежности, Северус чувствовал вкус мяты на чужих губах, тепло чужого тела, как гулко бьётся собственное сердце, и думал — если это сон, пусть он никогда не кончается. Блэк отстранился первым. Прижался лбом ко лбу, и они дышали вместе, одним воздухом, и Северус слышал чужое сбившееся дыхание. Потом Блэк мягко потянул его к себе, уложив головой себе на грудь, и начал медленно перебирать волосы. Северус хотел сказать, что не надо, что он не маленький, что это глупо, но промолчал. Потому что это было именно тем, что ему было нужно, хотя он никогда бы не попросил. Северус закрыл глаза, слушая ровное биение чужого сердца под ухом, и думал, что не помнит, когда в последний раз кто-то держал его вот так. Не помнил, когда в последний раз чувствовал себя в безопасности. Пальцы продолжали перебирать его волосы. Дождь стучал по стеклу. Сердце Блэка продолжало биться спокойно, и Северус даже не заметил, как погрузился в сон.