я лишь останусь пеплом невкусных hqd-шек

Дождь стучал по крыше мастерской, смешиваясь с монотонным жужжанием швейной машинки. Рома откинул пушистые волосы со лба, пытаясь сосредоточиться на выкройке, но мысли упрямо возвращались к ней. К Горели. Они познакомились на презентации его новой коллекции три месяца назад. Она пришла с подругой, стояла в углу с электронкой в тонких пальцах, одетая в мешковатые штаны и его же худи, которое он выпустил ограниченным тиражом. Ее фиолетовые волосы казались нереальными под светом софитов. Лиза затянулась, наблюдая, как клубы пара растворяются в прохладном осеннем воздухе. Парк опустел. Деревья стояли голые, у их подножия гнили опавшие листья.

«Деревья останутся одни

и рядом опавшие листья,

мы так похожи на них, согласись же?»

Рома. Слишком красивый, слишком успешный, слишком... нормальный. Не из ее мира. Ее мир состоял из ночных поездок на последней электричке, сигаретного дыма и уверенности, что все чувства - временны, а привязанности - глупость.

«Я не знаю толка в этих чувствах

и я не хочу быть ближе,

я лишь останусь пеплом hqd-шки».

Она сунула ашку в карман куртки. Лучше быть пеплом, чем обжечься.

***

Он нашел ее на крыше ее же дома, откуда открывался вид на грязные дворы-колодцы. Она сидела, поджав колени, и смотрела куда-то вдаль. - Зачем пришел? - спросила она, не поворачиваясь. - Ты не отвечала на сообщения. - А зачем? - Лиза наконец посмотрела на него. Ее темные глаза были пустыми. - Что значит любить и что это за чувство - быть в ответ любимым? Я не ебу, Ром. Всерьез меня не любили. И ты не сможешь. Она говорила это не со злостью, а с холодной, выстраданной уверенностью. Словно читала строки из чужого дневника.

«Эти строки словно крики,

я кричу - меня не слышат,

но я не хочу, чтоб меня кто-то слышал».

- Я не пробую, - тихо сказал он, садясь рядом. - Я не «тусуюсь с тобою». Мне не нужно милое личико. Мне нужно вот это. - Он махнул рукой в ее сторону, не находя слов. - Весь твой бунт, твой невыносимый характер и твоя любовь к курению. Всё это имеет для меня смысл. Горе усмехнулась, но в глазах что-что дрогнуло. - Гармонию свою не меняй. Я всё испорчу. Я останусь снегом, который весной растает. - А я останусь серым деревом - совсем без листьев, - тихо сказал Рома. - Если ты растаешь. Буду ждать следующей зимы. Она замолчала, доставая новую одноразку. Руки дрожали, и она не могла попасть мундштуком в губы. Рома мягко забрал у нее электронку, отложил в сторону и взял ее холодные пальцы в свои. - Я не знаю, что значит любить, - прошептал он. - Но я знаю, что хочу научиться этому именно с тобой. Даже если это будет больно. Они сидели в тишине, под холодным осенним солнцем. Два одиноких дерева в парке, сбросивших листья, но чьи ветви, если присмотреться, уже сплелись так, что не понять, где заканчивается одно и начинается другое. Горели прижала лоб к его плечу. Это не было объятием. Это было перемирие. Белый флаг, поднятый над полем боя ее страхов. «Я лишь останусь пеплом невкусных hqd-шек...» - но, возможно, этого пепла хватит, чтобы согреть чьи-то руки. Хотя бы до весны. Горе не ответила. Просто сидела, чувствуя тепло его плеча сквозь тонкую ткань рубашки. В горле стоял ком, которого она боялась больше всего - признак тех самых ненавистных сантиментов. Она отстранилась первой, выдернула руки и потянулась за электронкой. - Глупости говоришь, - буркнула, затягиваясь. Дым был безвкусным, как и всё в последнее время. - «Научиться любить». Звучит как название дешевого ромкома. - А ты смотрела много дешевых ромкомов? - спросил Рома, и в его голосе прозвучала усмешка. - Нет. Я умнее, - она бросила на него колкий взгляд. - И ты вроде бы умный парень. Должен понимать, что я - плохая инвестиция. Рома подобрал с бетонной плиты брошеный кем-то давно окурок, покрутил его в пальцах. - Я не инвестор. И мой бренд - не про гарантии и надежность. Он про… честность. Даже если она уродлива. Ты - самая честная вещь, что случалась со мной. «Честность». Это слово обожгло ее изнутри сильнее никотина. Потому что это была правда. Она никогда не врала ему. Не притворялась милой и удобной. Не скрывала своего цинизма и страха. Она вываливала ему на голову весь свой мусор, весь пепел от сгоревших когда-то надежд, и ждала, когда он сбежит. А он не сбегал. - Меня сломать можно, - сказала она вдруг, глядя прямо перед собой на ржавые трубы. - Не сломаешь ты - сломает кто-то другой, или жизнь, или я сама. А потом придется собирать. Это нудно и больно. Ты готов собирать осколки? Рома долго молчал. Над городом медленно ползли тяжелые тучи, обещая вечерний дождь. - Я не буду тебя собирать, - наконец ответил он. Горели внутренне ехидно усмехнулась: вот, началось. Но он продолжил: - Потому что ты - не хрустальная ваза. Ты… ты как бетон этой крыши. Треснувший, с торчащей арматурой. Но чтобы разрушить тебя до основания, понадобится не один десяток зим. И да, будут трещины. Будут дыры. Но в них, знаешь что, растет трава самая живучая. И на них можно сидеть и смотреть на закат. Мне не нужна целая. Мне нужна настоящая. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, пробивая броню ее сарказма. Она снова почувствовала предательскую дрожь в пальцах и судорожно затянулась, чтобы скрыть ее. - Поэт, блять, - выдохнула она дымом. - Нет. Просто устал от гармонии, которая фальшивит, - он повернулся к ней. - Ты меняешь видение. Заставляешь видеть реальное. И в этой реальности… мне хочется быть рядом. Даже если это просто сидеть на холодной крыше и молчать. Дождь начался внезапно, редкие тяжелые капли, от которых на бетоне оставались темные пятна. Горели встала, отряхнулась. - Промокнешь. Иди уже, поэт. - Иду, - Рома поднялся. Но не к выходу с крыши, а к ней, сделав один шаг. Он не пытался ее обнять или поцеловать. Он просто стоял рядом, под начинающим набирать силу дождем, глядя на ее профиль. - Завтра у меня встреча с артистами на другом конце города. В десять утра. Там будет скучно. Но кофе за углом варят отличный. Пойдешь со мной? Не на встречу. На кофе. Она посмотрела на него. Капли дождя застревали в его ресницах, стекали по щеке. Он выглядел нелепо и искренне. - В десять утра? Ты спятил. Я в это время сплю, - огрызнулась она. - Значит, в одиннадцать, - не отступил он. - Я ненавижу арт-хаусные кофейни. - Это не арт-хаусная. Это просто хорошая. - Я, наверное, приду, - сказала она небрежно. И в ее душе, опустошенной и похожей на голый лес, где ветер выл среди голых веток, упало первое снежинка. Нежная, почти невесомая. Обещание того, что даже серое дерево без листьев может быть укрыто снегом. И в этом есть своя, холодная и тихая красота. - Ладно, - Рома улыбнулся, поняв, что это ее «да». - Тогда до завтра. Долго не стди тут - заболеешь. Он ушел, оставив ее одну под дождем. Горели затушила электронку о сырую бетонную парапет и швырнула ее в дальний угол крыши.

«Я лишь останусь длинным текстом,

в котором нет смысла».

Но, может быть, ему нужен был именно этот текст. Весь, от первой до последней бессмысленной буквы. Она спустилась в квартиру, оставив за спиной мокрую крышу и падающий снег, который уже начинал смешиваться с дождем. На столе валялась смятая пачка от сигарет. Рядом с ней лежал забытый Ромой эскизный блокнот. В середине блокнота была нарисована она. Сидящая на парапете, с фиолетовым облаком волос, с дымом у губ. А внизу, мелким почерком: «Моя антигармония». Горе прикрыла блокнот ладонью. Завтра. Кофе в одиннадцать. Не обещание. Не клятва. Просто точка в календаре. Просто следующий день, в котором, возможно, было чуть меньше смысла теряться.

***

Встречаться - это было громко сказано. Скорее, они стали постоянно находиться в радиусе полуметра друг от друга. Рома приезжал за ней на своем потрёпанном мотоцикле, и они ехали пить тот самый кофе. Она приходила к нему в мастерскую, садилась на подоконник, курила в форточку и молча наблюдала, как он колдует над тканями. Он спрашивал её мнение о цвете или фактуре, и она отвечала односложно: «Норм» или «Дерьмо». Рома всегда прислушивался. Когда она говорила «дерьмо», он чаще всего переделывал. Иногда ночью они бродили по пустым улицам. Горели - с сигаретой, Рома - с стаканчиком чая, который он заботливо подсовывал ей, когда она начинала ёжиться от холода. Они говорили обо всём и ни о чём. О мертвых деревьях в парке, о тупых клиентах, о музыке, о том, как воняет канализация в её подъезде. Разговоры были такими же лоскутными и негладкими, как её залатанные джинсы. Он не пытался её переделать. Не просил бросить курить, не ворчал на её мешковатые штаны. Он просто впустил её в свою жизнь, как есть: с пеплом, сарказмом и стенами по пояс. Однажды она заснула у него в мастерской, развалившись на старом диване среди обрезков ткани. Проснулась от того, что он накрыл её своим черным худи, пахнущим краской и кофе. В полумраке он сидел за столом, что-то чертил, и свет настольной лампы выхватывал из темноты только его профиль и пушистые пряди волос. В этот момент её накрыло чувство, от которого перехватило дыхание. Нежное и острое, как лезвие.

«Что значит любить и что это

за чувство быть в ответ любимым?»

Она резко села, и Рома обернулся. - Что? Приснился кошмар? - Нет, - хрипло ответила она, натягивая капюшон его худи на голову, прячась в его запахе. - Просто спала не на той стороне. Он не стал допытываться. Просто принёс стакан воды и поставил рядом. И в этом не было навязчивой заботы, а было... понимание. Понимание, что ей нужно пространство, даже в чувствах. Она начала оставлять у него вещи. Зажигалку на подоконнике. Помаду нейтрального оттенка на полке в ванной. Свою подвеску с пауком, которую он однажды нашёл на крючке в мастерской. Это был её молчаливый способ сказать: «Я здесь. Пока что». А он дарил ей не цветы, а странные, неловкие подарки: книги про психологию, о которых она однажды рассказывала,огромный свитер, в котором она тонула, но который пах им, пустую тетрадь в кожаном переплёте. - Для каких-нибудь планов или пометок, - сказал он, вручая её. - Или для того, чтобы записывать, какой я дурак. Она не писала в тетради. Но иногда, когда он спал, она открывала её и рисовала на полях: голые деревья, окурки, его руку на швейной машинке. Они ни разу не говорили «встречаемся». Не целовались при людях. Не ходили на свидания в классическом понимании. Их отношения были похожи на ту самую крышу - открытое, сырое, неуютное пространство, где было только двое и больше ничего. Ни обещаний, ни планов дальше, чем завтрашний кофе. Но как-то раз, когда они шли под мокрым снегом, Рома вдруг взял её за руку. Не за пальцы, а за запястье, прямо над той самой повязкой, что когда-то забыла. Рука в его ладони была холодной и маленькой. Лиза не отдернула руку. Просто шла дальше, глядя под ноги, чувствуя, как его тепло медленно растекается по её заледеневшей коже.

«Я не знаю толка в этих чувствах

и я не хочу быть ближе...»

Но она позволяла. Шаг за шагом. Слово за словом. Пока её страх не превращался не в пепел, а в этот тихий, хрупкий дым, что растворялся в воздухе между ними. Он молча сжал её запястье чуть сильнее, как бы говоря: «Я здесь». И она, не глядя на него, наклонила голову так, что её фиолетовые волосы на мгновение коснулись его плеча. Это было всё. И этого было больше, чем любые клятвы. Они шли дальше, два силуэта в падающем снегу. Один - высокий и пушистый, другой - маленький и угловатый. Два дерева в зимнем лесу. Без листьев. Но, возможно, с переплетёнными корнями где-то глубоко под землёй, где не было ни снега, ни страха, ни этих дурацких, непонятных, прекрасных чувств.