Этот сценарий ты сам написал

Ночь щедро разлила по комнате густые, бархатные чернила. В них растворились четкие границы вещей, оставив лишь смутные очертания некоторых имеющихся предметов в комнате. Ничего не горело, ничего не сверкало, кроме слабого лунного света, проникающего сквозь белый, как простыня, тюль, благонадежно укрывая внутренних обитателей от посторонних глаз. Спортивное худое тело упало на кровать спиной, лицом смотря на пребывающего сверху визави, и молчаливым зрительным контактом передало всё своё отношение к этому: страсть, предвкушение, жажду к продолжению, к самому интересному. Поскольку Арсений нарвался на редко всплывающее амплуа Антона – властного, грубого, сводящего с ума и колени не влюблёнными наивными действиями простого романтика (написать песню, связанную с ним, плюс вставить в обложку его лицо, тщательного завуалированное под тонной иишной мешанины), а воплощением настоящего американского дэдди по скромному мнению его сучливого мальчика. Антон написал самостоятельно сценарий, пародию на «Четыре двери», надев на себя роль Квентина Тарантино, а Арсению отдав роль Анжелы (которая, между прочим, в предыдущей короткометражке сидела с кляпом во рту). Арсений за весь процесс не проронил ни слова в сюжет, лишь красиво встретил Александра, принял красную розу (это презент от Антона, с красными щеками просящий это Стаса купить), щеголял в белых тапочках и в таком же белом махровом халате. Который в яблочко стрельнул в сценариста – в самое сердце, на поражение, да так, что тот все часы съёмок отвлекался на него и облизывал обветренные губёнки, при этом также одаривая взором зелени его фигуру. А у Арсения под халатом ничего нет. И этот факт Антон не знал. Сейчас вот, да, а до этого ни-ни. Антон смотрит на него протяжно, дышит тяжело, словно за воздух возросла обязательная безвозмездная плата, на которую он неспособен, пребывая простым, многочисленным крестьянином. Он как волк-оборотень в лунную ночь, как тот игровой персонаж в проекте «Импродор»: секунда пройдёт, настигнет его тело волчьей густой шерстью, где пальцы узловатые пропадут и не найдёшь уже. Волчья шерсть не появляется, хвала богам, но появляется внизу проворная ножка, упирающаяся в Антоново худое бедро, скрытое притягательным чёрным костюмом. Тот не собирался расставаться с ним, переодеваться в гримёрке, надеть старое-простое-обычное. По окончании съёмочного процесса уладил всевозможные детали, взял несопротивляющегося Арсения за руку и понёс в сторону стоянки к одинокому «Тахо». Арсений же успел только надеть розовую футболку. Дорога, лифт, знакомые стены с купленными своими руками обоями, бескомпромиссная просьба Шастуна надеть этот чёртов белый махровый халат (удивительно, но похожий был у них дома) – и вот к чему всё привело. Арсений несколько сомневается, что Антон даже глоток воды из графина вобрал в себя. Он не отрывает от него, лежащего на кровати в полный рост, вытянутого, со вздымающейся грудью под накинутым, ведущего шаловливо голой ступней всё выше и выше от бедра, своих глаз. Отнюдь. Наблюдает со всей присущей собачьей внимательностью – не зря прозвался в кругах золотистым ретривером. Но сейчас этот ретривер не скидывает себя пройденный возраст, представляясь милым щеночком. Он абсолютно серьёзен. Серьёзен настолько, что ни капли обескураженности не показывается на родном лице при его, Арсеньевых, бесстыдных действиях. Ноль реакции. Арсений тогда ведёт ещё выше, нижнюю губу закусывает, один глаз на пальцы, второй – на напирающего сверху. Однако мирное дыхание перерастает понемногу в сбивчивое, как будто Попов взял и перекрыл чужой путь своей ногой, перенаправил в совершенно другое русло. Взял рукоять в свои ладони. Антон медленно моргает, но не роняет и словечка «Что?». Всё так же нависает громилой, но уже слегка поехавшей, и Арсений всё продолжает и настигает бугорка в штанах. Победно ухмыляется, сверкая голубизной в глазах, чувствуя на ментальном уровне, как сердце визави сделало мощный кульбит, упало по самые пятки. – Играешься, – всё-таки вырывается у Антона, на секунду бросая туда взгляд. – Играюсь, – не уличает Попов. Большой палец всё так же, а остальные сгибаются вперёд, прикасаясь к бездушному материалу. А после пятка полностью утыкается собой в ширинку. – Так накажи. И становится мгновенно скованной чужой влажной рукой. Ага, волнуется, значит. Сжимает крепко, но не болезненно, давая через касание понять: «Не отпущу». Как будто Арсений вырывался к свободе. – Ты заведённый, мне нравится, – с игривостью в голосе, с хитрыми искринками в глазах продолжает Арсений. Антон хмыкает, даёт поглядеть на себя досконально, а после отпускается, придавливает мигом его, задохнувшегося собственным стоном, к кровати, начиная стремительно исследовать манящую шею, которую Попов тут же покорно приоткрывает – строить из себя вечную недотрогу-сучку не хочется, сегодня он нетерпелив. Чужие пухлые губы ходят по ней, как по собственной территории: сначала грубо, слюняво целуют, после также бесцеремонно кусают, оставляя красные следы. Арсений чувствует себя с каждой секундой всё прекраснее. Это не как быть проколотой иголкой бабочкой, а как кролик перед удавом, который хочет тебя съесть совершенно в другом смысле. Не природно-естетственном. С двумя... Антон спускается ниже, искусывает уже более аккуратно, но не менее со страстным упоением. – Так бы и съел тебя, малыш, – мурлычет он, тем самым пуская слабую дрожь от неожиданно прозвучавших слов. Арсений уже хочет ответить с подколкой: «Так съешь!», как на горло несильно надавили длинные музыкальные пальцы, прерывая спокойную деятельность. Попов медленно сглотнул, видя, как собственный, внутренне сгенерированный комок прокатывается по чужой коже, по подушечкам пальцев. Голубизна пристально следит за хмыкающим Антоном. – Что ты мне там говорил про асфиксию? – с ноткой снисходительности и злорадством задаёт риторический вопрос тот. Арсений всамделишно как-то вскользь упоминал, что не против попробовать в постели и такую тематику, и до сегодняшнего события, по чесноку, вполнакала верилось в это свершение. – Продолжай, – только это и хрипит Арсений, после того, как дали доступ. Пон-ра-ви-лось. Слишком. Антон усмехается, мастерит вытянутым языком слюнные дорожки, обводит шею, вгрызается в ключицы, достигая громкого больного стона, лыбится, облизывая отметины, словно извиняясь за принесённый вред, и проделывает подобное с сосками (перед этим с блаженством отпирая запретность тела, отпустив затянутый тонкий пояс) – крутит взад-вперёд, из стороны в сторону, делает «кусь» на маленьких тёмных бусинках под несдержанные звуки удовольствия. Его и самого это заводит до упадка. Белый халат под спиной задирается из-за нескончаемых ерзаний и вытягиваний, становится каким-то комком, неприятно складки щекочут кожный покров, и Арсений недовольно выгибается, отрывается от прикосновения с кроватью, махом поправляя кошачьей грацией всё мешающее утехе. Губы простираются на живот, целуют подвздошные кости, обводят пупок под неудержимый хи-хик и берутся за член. Антон легонько, играючи проводит одним ногтем вдоль органа, наблюдая за подрагиванием. – Я бы сделал, но ты сегодня кончишь без рук, слышишь? – приказывает Шастун, смотря так, что, если Арсений и словечко отрицательное замолвит, то пиши пропало всë. Арсений кротко кивает, внутренне содрогаясь от всего этого. Что вынуждает девственно краснеть, ощущать себя неопытным школьником перед касанием с первым партнёром. А ему скоро будет сорок три года как бы! Но Антон эти стяжанные года ловко и умело зачеркивает, превращая из мужчины в мальчика. Его мальчика. Из всех-всех имеющихся сил пытающегося жалко не заскулить и капризно толкнуться, дабы орган побывал в чужом тёплом, принимающем горле. But you can't. Арсений комкает постельное одеяло, весь выделившийся пот перемещается через соприкосновение. Антон осматривает его, любуясь, как будто увидел впервые падающую звезду, как выйти на мороз ранним утром и осматривать поблескивающий снег в свете не греющего, вышедшего, зимнего солнца. Как на высшую драгоценность, и она принадлежит не достопочтенному музею, а ему самому – Антону, простому человеку, хоть и весьма популярному. Не президенту, не какому-нибудь главнокомандующему войсками, не открывателю и побывателю новой планеты. Арсений чуть смущается от большущего, длительного рассматривания, закрадывается невольно мыслишка – что-то не так, может быть? Но быстро рассеивается, как потушить носком ботинка сигаретку, заменяясь на «это язык Антоновой любви». Если у него это вечные, замудренные намеки, то у Шастуна это вечные взгляды, к которым никак за пятнадцать лет привыкнуть невозможно. Иногда Попов на эти залипания фыркал и наигранно злым голосом говорил что-то в духе: «Шаст, ты где?», иногда же ответно глядел, обливая каждую трещинку и неровность. – Ты слишком красивый, Арсень, так бы и съел, – нетерпеливо признается Антон, сжимая сильно бедра, наполовину прикрытые спадающим халатом. Который никак не спасает ситуацию, а только ухудшает. Впрочем, он и стал основной причиной нынешнего движа. – Так и сделаю. Арсений не успел и глазом моргнуть, только почувствовать поджатие своих пальцев на ногах, как дырочка судорожно сжималась от приятных стимуляций и хлюпающей прохладной смазки. Вход узкий, но не слишком, и Арсений оглаживает мелькающие, кудрявые, светлые локоны, сжимаясь на особо будоражащих действиях, шепча непрерывно: «Ещё, ещё, да-а-а». Второй палец без колебаний соскользнул в нутро, срывая с тонких губ (не обветренных, причём) протяжный стон – звукоизоляция хорошая, соседи останутся с хорошим сном. Антон всё равно не хочет делиться с таким раскрепощённым Арсением, идеально гнущимся с тонкой талией, чуть будто женственной, так невозможно соблазнительно кусающим уста и возбуждающе закатывающим глаза. Сейчас он не сучливый хитрый лис, не ёжик со своими острыми колючими иголками, а настоящий котяра, точнее даже котёнок. Антон не зоофил, просто сплошные ассоциации! Третий палец уже орудовал вовсю, одновременно с Антоновыми кусаниями и столкновением щетиной, куда только мог дотянуться, тем самым смешивая наслаждение с приятной болью. Хотелось уже по-быстрому завершить процесс, раздеться, но так же до жути хотелось не переставать давать Арсению кайф, активно туда-сюда шевеля пальцами и раздвигая их в виде ножниц. Наконец растяжка подошла к концу, одежда сместилась вниз, Арсений так и остался в одном халате, которого приходилось время от времени поправлять, пока пояс еле как удерживался на одной стороне, чтобы не выпасть насовсем. Антон же по просьбе Попова оставил на себе лишь белую рубашку, пуговицы которой тот дрожащими непослушными фалангами расстёгивал, коленями стоя на кровати. – Ты слишком горяч в ней, Шаст, – горячо прошептал он, губами провожая изгибы оголившейся груди со светлыми тонкими волосками. – А ты в халате этом, – целовал его в ухо также шёпотом, – знаешь, какими усилиями я пытался прямо там тебя не завалить при всех, послав к чёрту эту пародию? Арсений дрогнул от близкого звучания голоса. – Я видел это по твоим глазам. – Хорошо, что сейчас можно не сдерживаться и завалить тебя. – Завали, – хмыкнул Попов, смотря снизу вверх снова свойственно игриво. И снова прижатый к кровати, халат снова на концах скомкался, но так похуй сейчас. Антон вошёл резко, до упора, несдержанно грубо – так, как давно хотел сам Арсений, всхлипывая. Неуёмно хорошо, неземное удовольствие — чувствовать себя поверженным, маленьким, блять, в конце концов при своём-то росте сто девяносто. Как правильно, что вселенная услышала его и подарила ему такого обалденного мужчину – выше его, одновременно котячьего донельзя и одновременно настоящего могучего льва. Этот лев наращивал всё сильнее темп, удовлетворённо мыча в солоноватую кожу на притягательной изгибе шеи, вбиваясь в податливое принимающее тело, пока Арсений таял, как купленное мороженое под палящим летним солнцем, не переставая постанывать в находящееся эльфийское ухо под аккомпанемент шлёпков от соприкосновения двух разгорячённых тел и хлюпанья смазки. Раз — и пальцы обвились вокруг Арсеньевой шеи, точно удав, слегка сдавливая её, но не переходя за невидимую черту дозволенного, дабы не вызвать плохие последствия. Перекрытие свободного поступления воздуха отдало новые ощущения, совершенно не схожие с прошлыми новенькими сексуальными удовольствиями. Внизу в тебя долбятся, частенько попадая в острый уголок, в простату, после которого ты сильнее повышаешь голос от переизбытка эмоций; сверху — небольшая асфиксия, от которой мурашки бегут, а ещё выше — нежные поцелуи к потным волосам. Пёстрый, убивающий контраст. Арсений впивается ногтями в спину, абсолютно прекрасно понимая, что оставит тем самым следы и красные недолгие царапины, пересчитывает молниеносно позвонки, всхлипывая на глубоких толчках. Член, до боли стоящий, собственный, сочится естественной смазкой, требует к себе внимания, но Арсений не смеет перечить приказу Шастуна, ведь а) не хочет огорчать от своего самоволия, и б) самому хочется испытать повторный опыт «кончить без рук». Антон перестаёт целовать и сжимать шею, напоследок чмокает в одинокий округлённый завиток и спускается вниз, слизывая каплю пота с ключицы, засим облизывая бешено бьющееся сердце и охваченное судорогой приближающегося оргазма жаркое тело. Антон пьяным взглядом смотрел на него, ни на йоту не отрываясь, словно передавая через зрительный контакт все свои мысли, все свои чувства. И Арсений просто не смел не повторять за ним, также отдаваясь до самого последнего, горячий поток оставляя на мелькающих пухлых губах, мечтая в следующий раз на этой потной мокрой рубашке оставить помаду своих собственных тонких. Если Антон без ума от него в халате, то Арсений без ума от него в костюме. С виски, с хриплым голосом, с потными кудряшками. — Мой, только мой, только я могу к тебе такому прикасаться, — снова сжимает Шастун шею, и Арсений захлёбывается, покорно следя за ним и постанывая от непрекращающихся толчков. — Пусть зрители через экран кипятком ссутся, пока в это время я тебя втрахиваю в этот долбанный матрас, наполненный нашей смешанной спермой. Впрочем, как и сейчас. — Не слышу ответа, — продолжает этот неунимающийся чёрт и отпускает руку с шеи. — Да, Тош. Ни на йоту — взор, как последние порции спермы пачкают всё ближайшее (концы халата), толкание на полную длину, подрагивающие мышцы сжимают приятно. Раз, два, кончил! Антон изливается с протяжённым стоном. Арсений, тяжело дышащий, с сердцем, выпрыгивающим изнутри, с уставшим выдохом роняет на него голову, обхватив пылающую шею руками. В голове не было ни одной мысли, лишь пустота после оргазма — один из которых прямо вот вытекает из пульсирующего отверстия. Антон прижимал своим телом к себе Арсения, глубоко вдыхая запах потного тела — устоявшаяся привычка — слизывая капельки закрытыми глазами. Арсений бы хотел остаться так навечно — прижатым крупным телом, отраханным до предела, получающим ласку. — Я не переборщил? — с ноткой волнения вопрошает Антон спустя несколько молчаливых минут, прерываемых их восстановленной дыхалкой. — Когда снова будешь сценаристом? — игриво отвечает Арсений, закручивая кудрявое влажное колечко себе на палец. — Для тебя буду всегда, мой родной, — игривость перенимается на Шастуна, зубами скользящего по щеке. — Только испачканные халаты сам будешь стирать! — Есть, сэр! — А розу ты так и не забрал. — Я подарю тебе не одну, а тысячу одну. — А я оставлю на твоей белой рубашке тысячу и один поцелуй красной помады. — Ч-что?