В лифте

      Эмили мчалась по коридору отеля с широченной улыбкой до ушей. Новость о том, что очередная душа очистилась от грехов и отправилась прямиком в Рай, быстро разнеслась по всему Аду и Раю. Это подкрепляло, то что Серафим находилась тут не напрасно.      Прошло полгода с тех пор, как она, рискуя всем, встала на сторону Чарли. Полгода борьбы, отчетов, презентаций, сомнений и маленьких побед. И вот — десятая душа живет на небесах. Магическое, круглое, неоспоримое число. Доказательство, которое уже невозможно игнорировать. — Девчонки! Я до сих пор не могу поверить! Он вознесся! Вы видели его лицо? Когда крылья начали проступать? Он смотрел на свои руки, как будто впервые их видел! — Видела. — Очень спокойно, но с довольной улыбкой произнесла Вэгги. — Статистика не врёт. Показатели его принятия ответственности за последние три недели выросли. Он выполнил все этапы программы, включая добровольную помощь. — Это было… невероятно прекрасно. Не так зрелищно, как с Клемом, но… более личное. Он не стал сиять сразу. Сначала был просто… тихий, глубокий покой на его лице. Как будто боль, которую он носил в себе сто лет, наконец растворилась. Это и есть самое настоящее чудо. —Это чудо — целиком и полностью наша общая заслуга! Вэгг, твоя система мотивации и эти… диаграммы прогресса! Они работают! Ты превратила спасение душ в науку! Вэгги пожимает плечами, но видно, что комплимент её трогает. — Науку о том, как не сойти с ума, пытаясь заставить демона признать, что делиться печеньем — это хорошо. Но да, система работает. Главное — чёткие цели и понятные последствия. — А ты, Эмили! Твои беседы с ним о прощении… не только о том, что его должны простить другие, но о том, как простить самого себя! Это был ключ! Я видела, как после ваших разговоров он начинал плакать, но это были хорошие слезы! Слезы, которые очищают! — Я просто слушала. И напоминала ему о том свете, который всё ещё тлел внутри, даже когда он сам в это не верил. В этом нет моего волшебства, Чарли. Это его собственная сила духа. — Не скромничай! Это наша общая победа! Команды! — У меня такое чувство полёта внутри! И знаешь, с кем мне прямо сейчас хочется поделиться этой новостью? — С кем? С Энджелом? Он, правда, здорово помогал с музыкальным сопровождением в этот раз! Эмили качает головой. — Нет… Я думаю… я пойду расскажу Аластору. — Это же Аластор, мне не послышалось? Не так ли? — Эмили слегка краснеет, но кивает, что означает — Да. — Я говорю факт. Ты проводишь с ним значительно больше времени, чем раньше. Ты стала улыбаться, когда слышишь его голос из радиорубки. И теперь… ты хочешь делиться с ним эмоциональными победами. Чарли смотрит то на Вэгги, то на Эмили, её энтузиазм сменяется лёгкой тревогой. — Эм… ну, это же хорошо, правда? Что они… нашли общий язык! Аластор ведь тоже помогает отелю! В своём… стиле. Вэгги вздыхает. Когда она говорит дальше, в её голосе нет осуждения, только глубокая, искренняя забота. — Чарли, твой стиль — объятия и песни. Его стиль — сделки и психологическое доминирование. Эмили, я не слежу за тобой. Я наблюдаю за ситуацией. Потому что здесь мы все друг у друга есть. И то, как ты на него смотришь… и то, как он стал на тебя смотреть в последнее время… это выходит за рамки общения. — Она делает паузу, давая словам достигнуть цели. — Он – самый опасный и непредсказуемый. Он живёт по правилам, которые знает только он. Я просто… хочу, чтобы ты это помнила. Эмили выслушав её, не отводит взгляда. — Я знаю, Вэгги. Я всё это вижу. И чувствую. Это… не игра. По крайней мере, для меня. И я не думаю, что для него это только игра сейчас. Он… другой, когда мы одни. Не Радиодемон. Просто… Аластор. — Спасибо, что беспокоишься. Я обещаю… я буду аккуратна. И я хочу поделиться с ним этим светом. Потому что, кажется… он начинает в нём нуждаться. — Ты думаешь, она… влюбилась? — Однозначно, ни капли сомнений..       Девушка хотела скорее поделиться потрясающими новостями с Аластором. Ведь он очень сильно ей помогал, как бы странно это не звучало. Ей нравилось видеть его улыбку. Каждый раз смотря на него на душе становилось тепло, даже жарко. Он был единственный кто вызывал у неё такие ощущения. Которые ей нравилось ощущать, каждый раз находясь с ним рядом. Но она всегда боялась поднять эту тему чувст, потому что считала это не правильным, ведь может это только с ее стороны идет такой отклик на него.. Ведь.. она ангел, а он демон.

***

(Воспоминания Эмили)

      Я вышла подышать. Вернее, попытаться увидеть хоть намёк на звёзды. Он был уже там. Я хотела уйти, но он, не оборачиваясь, сказал. — Останься. Тишина сегодня... многоголосая. Я осталась. Мы молчали. И тогда я стала ловить его взгляды. Не те, что он бросает на публику — острые, оценивающие. А украдкой. Когда он думал, что я смотрю вдаль. Он смотрел на мои крылья. На мои руки, сложенные на периле. На профиль. И в его взгляде не было расчёта. Было... изучение. И моё сердце... оно не колотилось. Оно пело. Глухая, мощная, сбивчивая песня где-то глубоко в груди. Каждый раз, когда я чувствовала его взгляд на себе, оно отвечало тёплой волной, которая растекалась по всему телу. Я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот странный, тихий момент. Чтобы он не перестал смотреть.

***

— Знаешь, наблюдая за тобой сегодня… я отметил одну вещь. Твое терпение. Оно не просто ангельская добродетель. Оно — стратегия. Ты не убиваешь чужой энтузиазм, ты… перенаправляете его. Это… впечатляет и восхищает одновременно.       Комплимент был настолько неожиданным, тонким что Эмили почувствовала, как тепло разливается по её щекам. Она потупила взгляд, её пальцы нервно перебирали складки платья. — Я… я просто пытаюсь слушать. Все хотят быть услышанными. Даже здесь. Особенно здесь. — Именно. И ты даришь им этот дар — быть услышанными. А ещё… — он сделал ещё один, почти незаметный шаг вперед, сократив дистанцию. — Ты сегодня, во время спора, когда грешник чуть не облил тебя горячим напитком… у тебя на лоб упала прядь волос. И ты её не поправила. Ты была полностью сосредоточена на нём, на его боли, а не на своей внешности. Эта… беззаветная самоотдача. Она заставляет даже самое чёрствое сердце… задуматься.       Его слова были сказаны тихо, почти интимно. Эмили почувствовала, как её смущение стало почти физическим. Её крылья слегка вздрогнули. Она не знала, куда деть взгляд. — Аластор, пожалуйста… ты меня смущаешь.       Он не стал извиняться или отступать. Наоборот, его улыбка стала чуть теплее, в уголках глаз появились едва заметные морщинки . — Прости. Иногда прекрасные вещи нужно просто констатировать. Как факт. А факт в том, моя дорогая Эмили, что твое присутствие здесь… — он сделал паузу, подбирая слова, что для него было редкостью, — …превращает эту дыру отчаяния в нечто удивительное.

***

      Я зашла за книгой по терапии для грешников с манией величия. И мой взгляд встретился с красным пиджаком, несомниваясь ни капли, я сразу поняла, что это был Аластор. Он сидел за большим столом, его привычная улыбка сменилась сосредоточенным выражением.        Я проходила мимо и… заметила. На его ухе, прямо у основания лежала крошечная пылинка. Свет от лампы падал так, что она сверкала.       Что-то во мне ёкнуло. Нежность? Шаловливость? Смесь того и другого. Без лишних мыслей, почти на автомате, я остановилась рядом. — Не двигайся. Он замер, даже не повернув головы, только брови чуть приподнялись в вопросе. Я осторожно, кончиком указательного пальца, стряхнула эту пылинку с его уха. Прикосновение длилось микросекунду. Кожа под моим пальцем оказалась на удивление… обычной. Тёплой. Едва уловимое дрожание — его или моё, я не поняла.       И тогда случилось чудо. Сначала его ухо, которое я только что коснулась, дернулось. Прям как у кота. Затем, от кончика того самого уха и вниз, по скуле, поползла волна самого настоящего, тёмно-бордового румянца. Он не просто покраснел. Он залился краской. Это было настолько контрастно с его обычно бледной внешностью, так неожиданно, что у меня у самой перехватило дыхание.       Аластор медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его красные глаза были широко раскрыты. В них не было ни злости, ни смущения в привычном смысле. Было полное, абсолютное потрясение. Его знаменитая улыбка отсутствовала. Губы были слегка приоткрыты. Он выглядел… ошеломлённым. Пойманным на чём-то глубоко личном и уязвимом.       Он не сказал ни слова. Просто смотрел. А румянец всё не сходил, окрашивая его скулу в тёплый, смущённый оттенок. Я, кажется, прошептала что-то вроде, — Прости или Там была пыль, — уже не помню. И быстро ретировалась с книгой, чувствуя, как моё собственное лицо горит в ответ.       Но этот образ — Аластор, пунцовый от одного мимолётного, нежного прикосновения — засел у меня в памяти навсегда. Это был момент, когда я поняла, что под маской Радиодемона скрывается кто-то, кто может краснеть. И что, возможно, я — единственная, кто может это увидеть. И сейчас, вспоминая об этом, я понимаю, что это была моя маленькая, тихая победа. Я не просто стряхнула пыль. Я на мгновение стряхнула и его броню. И под ней оказалось что-то удивительно живое и трогательное.       За стойкой — Хаск. Он полирует бокал, погружённый в свои мысли о вечном. В баре пусто. Тишина. Внезапно появляется Аластор. Но не тот, каким его обычно видят — с театральной улыбкой. Он входит тихо. Его тень, обычно такая активная, вяло плетётся за ним. Его костюм безупречен, улыбка на месте, но в ней нет обычной энергии. Она похожа на очевидную маску. Он садится на барный стул с почти неслышным звуком. Не щёлкнул пальцами, не потребовал внимания. Просто сел. Кот поднимает взгляд, и его привычное мрачное выражение лица сменяется лёгким удивлением. Аластор у бара в час, когда никого нет, — уже событие.       Голос Аластора звучит ровно, но без привычных радиопомех, почти монотонно. — Виски. Двойной. Без льда. Хаск молча кивает. Для Радиодемона заказать крепкий алкоголь — странно. Он предпочитает просто что-то тёмное в бокале. Но Хаск не спрашивает. Он наливает дорогого виски в тяжелый стакан и ставит перед Аластором. Он берёт стакан. Радиодемон не поднимает тост, не нюхает аромат. Он одним движением опрокидывает его в себя. Глаза его на секунду сужаются — не от удовольствия, а будто от внутренней вспышки чего-то, что нужно немедленно погасить. Он ставит пустой стакан на стойку. И не глядя на Хаска, глядя куда-то сквозь стойку. — Ещё. Хаск моргает. Он медленно, почти неохотно, наливает вторую порцию. Аластор снова выпивает её залпом. Быстро, почти отчаянно. Стакан снова на стойке. — Ещё. — Доноситься до бармена.       В этот раз голос звучит чуть тише, но твёрже. В нём слышится что-то опасное. Хаск замирает. Он никогда не видел Аластора пьющим в одиночестве, так еще и молча. Тем более — пьющим так, как пьют, чтобы забыться. Это нарушает все законы мироздания, которые Хаск знал об этом демоне, а знал он его уже довольно долго..

***

(Мысли Аластора)

Виски. Горит. Хорошо. Должно гореть. Должно же что-то гореть, раз уж внутри — сплошной крах. Еще стакан. Хаск смотрит, как на призрака. Хах.. И правильно делает. Я и есть призрак. Призрак с улыбкой и микрофоном. Весь этот адский карнавал — моё шоу. Всё под контролем. Все ниточки в моих руках. …Все, кроме одной. Почему она? — Этот вопрос стучит в висках.       Почему Серафим? Ангел. Существо из той самой системы слащавой лжи и слепого порядка, которую я презираю. Меня должны были раздражать… Её наивность, её вера в добро — это должно было быть смешно. Забавная игрушка для манипуляций. Она спасла меня! Нелепость. Меня не спасают. Меня боятся. Мне подчиняются. Со мной заключают сделки. Но она... Она была... настоящей.       В этом всё и дело? В её подлинности? В аду, где все носят маски, в Раю, где все носят улыбки, и я их ненавижу больше всего, она — единственная, чья улыбка идет изнутри. Она не играет роль доброго Ангела. Она им является. И от этого её свет... он не слепит. Он согревает. — Нравится? Жалкое словечко. Для пустых чувств. Это не нравится. Это... раздражение. Она — живое противоречие всему, что я знаю. Она верит в исправление и о как не странно это произошло, сколько душ уже искупилось благодаря этой небесной посланице? Много. Я мастерски использую чьи-то падения. Она несет надежду. Я питаюсь отчаянием. Мы — антонимы. Плюс и минус. Так почему же я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к её смеху из другого конца зала? Почему я заметил, как тогда на её крыле запуталась гирлянда, и у меня была дикая, абсурдная мысль — подойти и поправить?       Эмили… Просто Эмили... Не Серафим.. Эмили.. Почему именно ты? Потому что ты — единственный свет, который не пытается осветить мои тени. Ты просто светишься. И эти тени... при тебе они выглядят иначе. Не как укрытие, а как контраст. Не как пустота, а как глубина. Это опасно. Это слабость. Это безумие. Идиотизм грандиозного масштаба. Ангел и Демон. Ха-ха-ха!       Хаск же, молча наливает третий раз. Его движения осторожны, будто он наливает не виски, а что-то запретное и горячее. Аластор снова выпивает. Но теперь не залпом. Он делает большой глоток, и на его лице, на долю секунды, проскальзывает не выражение, а его отсутствие. Улыбка есть, но за ней — пустота.. Он всё ещё смотрит в никуда. — Ещё.

***

Она вошла без стука, я уже привык. Принесла это… печенье. Не просто печенье. Оно было в форме нот. Кривых, неровных, явно лепленных вручную и покрытых чем-то липким, что должно было изображать глазурь. — Я видела, ты не ел на кухне. А работа на пустой желудок — неэффективна, — сказала она, и поставила тарелку на стол. И ушла. Даже не попросила ничего взамен. Не ждала благодарности.       Я смотрел на это печенье. И вспомнил. Вспомнил, как на прошлой неделе в разговоре обронил, что скучаю по определённому виду печенья… которые ел давным-давно. И она запомнила. Конечно такого тут не купить, но она сделала его сама, попыталась.. просто так. Но она запомнила сам факт тоски по вкусу. И ответила на это вот так — неумелым, дурацким, сделанным специально для меня печеньем.       Я взял одно. Оно было сладким до приторности. Совершенно не в моём вкусе. Я съел всё. И в тот момент, жуя эту липкую крошку, я понял. Это не просто вежливость. Это — знак внимания. Её способ сказать. — Я тебя слышала. Я тебя вижу. Не того Аластора, которым ты притворяешься, а настоящего и живого..       Она «случайно» оказывается на том же балконе, когда я выхожу подышать тишиной. Она не отводит взгляд, когда наши глаза встречаются через зал..       Она даёт мне знаки. Ясные, как день. И они мне… они мне не безразличны. Наоборот. Они греют что-то внутри, что так долго было холодным и пустым, что я уже забыл, как оно должно работать.       И вот сейчас, глядя, как она смеётся, через окно в своей комнате, пытаясь объяснить грешнику принципы хороших манер… моё проклятое сердце, которое я так тщательно хоронил делает тупой, болезненный удар. Не от желания обладать. А от желания… принадлежать. Этой картине. Этому смеху. Ей. И тут же, накатывает реальность.       Я — демон. Не просто грешник. Радиодемон. Сущность, сотканная из сломанных обещаний, мучений. Она — Серафим. Не просто ангел. Сущность высшей милости, чистоты и надежды. Её свет — это не просто украшение. Это её природа. Её суть.       Даже если это взаимно… что это изменит? Её репутация, её цель, её весь смысл существования в Аду рассыплется в прах, если её свяжут с таким, как я. Я не смогу войти в её мир, не обуглив всё вокруг. Она не сможет остаться в моём, не погаснув.       Так что я буду стоять здесь. В тени. Смотреть, как она светится. Буду есть её дурацкое печенье в форме нот и слушать её смех, как самую редкую и прекрасную частоту в эфире. Буду хранить эти знаки внимания как самые ценные трофеи — не отнятые силой, а подаренные.

(Конец воспоминаний)

      И вот тут Хаск окончательно застывает. Его рука с бутылкой замирает в воздухе. Его обычно полуприкрытые глаза широко раскрыты. Кот начинает боятся непредсказуемости, которую видит. Он хочет сказать. — Может, хватит? или У нас кончается. Но слова застревают у него в горле. Он просто смотрит. Смотрит на неподвижную фигуру, на лишённую смысла улыбку, на пальцы, чуть сильнее, чем нужно, сжимающие пустой стакан.       Молчание становится громким. В этот момент из-за угла, пошатываясь, появляется Энджел Даст. Он явно ищет, с кем бы продолжить или начать веселье. Его взгляд падает на Аластора у бара.       Энджел говорит радостно, растягивая слова. — ООоо! Кого я вижу! Мистер УЛЫБАШКАА.. сам решил опуст… — Он не успевает закончить. Его взгляд перескакивает с Аластора на Хаска. И он видит не просто удивлённого бармена. Он видит Хаска, который выглядит потрясённым, который сейчас стоит, замерши, с бутылкой в руке, и его взгляд полон не удивления, а тревоги.       Даст — мастер подколов и провокаций. Но он также инстинктивно чувствует, когда шутка может стать последней. Он видит предупреждающий знак на лице самого невозмутимого кота в отеле. Его ухмылка медленно сползает с лица. Он молча отступает на шаг, затем на два. Поднимает руки в жесте «я ни при чём, я просто проходил мимо» и, не проронив больше ни слова, растворяется в темноте коридора, стараясь ступать как можно тише.       Аластор, кажется, не заметил ни его прихода, ни ухода. Он просто медленно поворачивает голову и смотрит на Хаска. Его красные глаза, обычно сверкающие азартом или зловещим светом, сейчас тусклые. Он опять повторят, но уже тихо, почти шёпотом. — Я сказал. Ещё.       Хаск вздрагивает. Он больше не пытается понять или возражать. Он механически наливает четвёртую порцию. Он ставит бутылку на стойку, отодвигая её подальше. Аластор на этот раз не пьёт сразу. Он просто смотрит на жидкость в стакане. Его улыбка наконец дрогнула — не исчезла, а искривилась, стала кривой, почти болезненной гримасой.       Он поднимает стакан не для того, чтобы выпить. Он просто держит его, глядя сквозь него в своё отражение в тёмном стекле за стойкой. В баре воцаряется тишина, тяжёлая, нарушаемая только тихим, прерывистым шипением, исходящим теперь не от радио, а, кажется, от самого Аластора.       Хаск почти не дышит. Он понимает, что стал свидетелем чего-то, чего никто не должен был видеть. И он понятия не имеет, какими будут последствия.              Серафим уже заворачивала в то место, где, как она думала, Аластор мог оказаться только в последнюю очередь — бар. Девушка никогда не наблюдала своего друга, как она его считала в нетрезвом виде, поэтому на этот счёт сомнений у неё не было.

Очень зря..

      Первое, на что Эмили обратила внимание, когда заскочила за угол — шатающийся из стороны в сторону Радиодемон. Он стоял, чуть покачиваясь, прислонившись к стойке. Его тень на стене лениво колыхалась, как тряпка на ветру. Рука с пустым стаканом бесцельно скользила по полированной поверхности. Это было настолько неестественно, так противоречило всему его образу, что у Эмили на секунду перехватило дыхание.       Она бросила взгляд на Хаска. Тот стоял по другую сторону стойки, застывший, с лицом, выражавшим глубочайшую тревогу и беспомощность. Эмили открыла было рот, чтобы спросить — или даже отчитать демона за то, что он так напоил его. Но мысль оборвалась. Если Радиодемон захотел напиться, Хаск не смог бы ему запретить. Это не его вина. Собравшись с духом, Эмили тихо подошла к стойке. — Аластор? Это... что это такое? Зачем ты так? Это же... плохо.       Аластор медленно повернул голову. Его движение было не резким, а плавным, немного запоздалым. Его вечная улыбка была на месте, но глаза... Его красные глаза, обычно такие острые и проницательные, сейчас казались затуманенными, будто он смотрел сквозь неё, а не на неё. В них не было ни насмешки, ни расчёта, только какая-то странная, глубокая усталость и... сосредоточенность. Он молчал. Просто смотрел.

(Мысли Аластора)

О. Она. Естественно. Кто же ещё. Светящаяся совесть всего этого проклятого места. Она спрашивает зачем? Словно у всего в этом мире есть причина. Словно у этой... слабости есть оправдание. Она пахнет победой. И чем-то ещё. Раем. Она пахнет Раем.Настоящим. И всё же... сейчас, когда она здесь, это не кажется таким уж плохим. Потому что она смотрит. Не с осуждением ангела. С... беспокойством. С тем самым её проклятым, подлинным состраданием. Как же хочется... чтобы этот тусклый бар опустел. Чтобы Хаск испарился. Чтобы остались только её свет и моя тьма. Никаких масок. Один на один. Просто так. Чтобы спросить... нет, не спрашивать. Чтобы послушать. Чтобы услышать её голос без этих глупых вопросов, без этой озабоченности. Просто голос. И чтобы, может быть... позволить себе полюбить. Всего на мгновение.. Позволить этой маске треснуть. Показать... что? Что там? То, что начинает пульсировать при её виде — назойливое, неудобное, не вписывающееся ни в какие схемы... Почему она не уходит? Почему она стоит и смотрит..

— Ал? Ты меня слышишь? Может... может, тебе помочь дойти до... твоей комнаты? Или позвать Чарли? При имени Чарли в глазах Аластора, кажется, промелькнула искра — не гнева, а чего-то вроде острого, болезненного раздражения. Он наконец пошевелился. Медленно с осторожностью поставил стакан на стойку.       Его голос был низким, хрипловатым, но всё ещё узнаваемым. — Не... тревожьте хозяйку. Она наверняка занята со своей Миледи.. Даже она со своей второй половинкой, — уже тиши произнес он.       Аластор сделал шаг от стойки, движение всё ещё не совсем уверенное. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на её глазах. Один на один. Хотя бы вот так, в полутьме, на расстоянии вытянутой руки. — Плохо... Да. Возможно. Но иногда... тишина бывает слишком громкой, моя дорогая. Даже для меня. — Сказав он шепотом, скорее для себя, но Эмили услышала.       Эмили наблюдала, как Аластор делает несколько шагов, его тень пытается выровнять походку, но в ней всё ещё читается шаткость. Он не телепортируется. Этот факт сам по себе был кричащим признаком его состояния — либо контроль над силами временно ослаблен, либо... он просто не хочет. Эмили решительно, сделав шаг вперёд. — Стой. Ты так не дойдёшь. Дай я помогу. Я провожу тебя до твоих апартаментов.       Аластор остановился, медленно обернулся. В его затуманенном взгляде промелькнула тень прежней насмешки, но она тут же угасла, сменившись странной покорностью. — О, забота Серафима. Как трогательно. Не сочтите за слабость, я просто... исследую новые, более... материальные способы передвижения.       Он, однако, не стал сопротивляться, когда Эмили осторожно взяла его под локоть. Её прикосновение было тёплым, почти обжигающее на фоне прохлады его костюма и собственной внутренней силы. Он не опирался на неё всем весом, но позволил вести себя, шагая чуть более уверенно. — Лифт будет быстрее. Лестница в таком состоянии — не лучшая идея.       Они молча дошли до старомодной, золотой лифтовой кабины отеля. Эмили нажала кнопку вызова, затем, когда дверцы со скрипом открылись, уже зайдя, Эмили нажала — цифру 6. Аластор прислонился к зеркальной стене, закрыв глаза. В тесном пространстве его радио шипение звучало громче, смешиваясь с лёгким запахом виски.       Дверцы закрылись с глухим стуком. Лифт рывком тронулся вверх, заскрипев и загудев. Лифт поднялся примерно до третьего этажа. Затем раздался резкий, металлический СКРЕЖЕТ. Кабина вздрогнула, сильно тряхнула и замерла. Свет внутри мигнул, погас на секунду и загорелся вновь, но теперь он был тусклым, жёлтым, аварийным. Мотор где-то сверху издал умирающее похрюкивание и замолк. Наступила тишина, нарушаемая только этим светом и их дыханием.

      Паника Эмили росла, быстро и стремительно. Это был не просто страх застрять. Это был страх быть запертой в темноте, страх услышать в тишине что-то ужасное. Её дыхание участилось, сбилось с ритма. Тело начало мелко, предательски дрожать. А затем из глаз, широко распахнутых от ужаса, покатились кристальные слезы. Не просто слезы — они светились в тусклом свете, как алмазная пыль, падая на пол кабины..       Аластор был поглощен своей внутренней битвой. Стены сжимались, тени шептали. Но этот звук... этот тихий, чистый звук падающих ангельских слёз пронзил шум в его голове. Он медленно, будто сквозь вату, повернул голову.       И увидел её. Сияющую, добрую, непобедимую Эмили, которая только что вела отель к величайшему триумфу, — сейчас сжималась в комок у другой стены, трясясь и плача, абсолютно беспомощная и по-детски испуганная. И в этот момент его собственный страх, этот чёрный, всепоглощающий ужас, отступил. Заслонился чем-то другим. Более острым. Более насущным. Его мысли прочистились одним резким, ясным импульсом: ОНА БОИТСЯ. ЕЙ ХУЖЕ.       Он сделал шаг. Потом ещё один. Его движения всё ещё были немного замедленными от виски, но в них появилась новая цельность. Он подошёл к ней, и тени, что секунду назад рвались к нему, теперь следовали за ним, затихшие, будто приручённые.       Аластор не сказал ни слова. Он не пытался её утешить словами. Он просто поднял руку. Его длинные, острые пальцы с неожиданной, почти неуклюжей нежностью коснулись её щеки. Он стряхнул с её кожи одну из светящихся, кристальных слёз. Прикосновение было прохладным, но не ледяным. В нём не было привычной театральности или расчёта. Оно было... простым. Живым.

И в этот миг всё изменилось.

      В груди Аластора, где десятилетиями царили лишь холод, радио и леденящее спокойствие, забилось сердце. Физически. Глухой, мощный, давно забытый удар где-то глубоко внутри. Бум. Как пробуждение древнего механизма, после вечной тишины. От этого неожиданного толчка он едва не отпрянул. Что это? Боль? Паника? Нет... это было... тепло. Странное, сокрушительное тепло, разливающееся из точки под его ладонью, там, где её кожа касалась его пальцев.       И в тот же самый момент Эмили перестала дрожать. Её собственная паника смолкла, смытая новой, оглушительной волной ощущений. В её груди, где всегда светилось ровное, теплое сияние, что-то взорвалось. Не больно. Ослепительно. Будто внутри неё вспыхнула новая звезда. Бум. Её собственное сердце, обычно бьющееся спокойным, ангельским ритмом, заколотилось, как бешеное, отзываясь эхом на тот странный, мощный импульс, который пришёл через его прикосновение.       Они замерли. Он — с пальцем, всё ещё прижатым к её мокрой щеке. Она — с широко распахнутыми глазами, в которых слёзы сменились немым изумлением.       Аварийный свет мигнул. В тесной, душной кабине лифта больше не было страха. Было только это. Гулкое, всепоглощающее, синхронное биение двух сердец, пробивающееся сквозь остатки паники. Он чувствовал её тепло и свет, проникающие сквозь его кожу. Она чувствовала его прохладу и скрытую, пугающую мощь. Эмили шёпотом, сдавленным от потрясения. — Что... что это было?       Аластор не отвечал. Он не мог. Он только смотрел на неё. Его красные глаза потеряли весь свой сарказм и расчёт. В них было чистое, неподдельное потрясение. Его вечная улыбка окончательно исчезла. Его лицо впервые за, возможно, столетия было искренним — выражало шок, замешательство и что-то ещё... что-то мягкое, уязвимое, что он не мог ни понять, ни скрыть.       Он медленно, будто боясь спугнуть это странное чувство, опустил руку. Но связь не прервалась. Она висела в воздухе между ними — невидимая, пульсирующая нить, натянутая этим двойным ударом сердец.       Эмили первой нарушила молчание. Она вытерла остатки слёз тыльной стороной ладони, её голос был тихим, но не дрожал. В нём звучала решимость говорить правду, как она всегда это делала. — Я давно это заметила. Его прежняя улыбка так и не вернулась, взгляд был прикован к ней. — Что именно, моя дорогая? — Что рядом с тобой... мне хорошо. Несмотря на всё. На твои угрозы, на твои странные шутки, на эти вечные радиопомехи. Когда ты рядом, я не чувствую страха. Я чувствую... спокойствие. И какую-то странную уверенность..       Он молчал, слушая. Его привычная маска была сброшена, и на лице читалось лишь напряжённое внимание. Наконец, его голос прозвучал, лишённый его радио шума , почти обыденный.— Интересно. Рядом со мной боятся все. Даже те, кто этого не показывает. Страх — это воздух, которым дышит Ад. А ты... ты дышишь чем-то другим. Всегда дышала. Это раздражало. Сначала. — А сейчас? — Сейчас... это сбивает с толку. Заставляет задавать вопросы. Например, зачем я вообще спустился в этот бар сегодня. — Я думала, ты празднуешь наш успех по-своему. Или, наоборот, он тебе не нравится. Аластор коротко, сухо рассмеялся. — Успех прекрасен. Зрелищно. Я обожаю зрелища. Нет... причина была... более личной. — Он замолчал, будто взвешивая слова. Он не привык быть искренним. Это было опасней, чем любая сделка. — Хочешь узнать причину моей... «пьянки», как ты это назвала? Эмили смотрела прямо в его красные глаза, без страха, только с любопытством и той самой тёплой заботой. — Да. Хочу.       Он глубоко вдохнул. Воздух в лифте снова казался густым. — Чтобы забыть. Хотя бы на несколько часов. Забыть то, что я испытываю... когда смотрю на тебя. Чувство, которого у меня никогда не было. Ни с кем. Никогда. — Он говорил медленно, тщательно подбирая выражения. — Ты... ты мне нравишься, Эмили. Не как посланный работник с Рая. Не как интересная особа. А просто. И это — катастрофа. Её глаза загорелись ещё ярче, но не от гнева. — Почему? Почему это катастрофа? — Потому что я — Радиодемон. Олицетворение хаоса, сделок. А ты — Серафим. Символ надежды, милосердия и чистого света. Твоя репутация, твой авторитет, всё, ради чего ты боролась... одно лишь подозрение в чём-то подобном уничтожит это. Твои небесные покровители отвернутся. Чарли и её отель лишатся самого мощного небесного покровителя. Я... я всё испорчу. Как всегда порчу всё, к чему прикасаюсь по-настоящему. Поэтому... этого не надо. Нельзя.       Он закончил, и в его последних словах прозвучала не привычная надменность, а странная... жалость. К ней. К ситуации. К самому себе.       Эмили слушала, не перебивая. И когда он замолчал, на её лице расцвела не улыбка, а что-то более нежное и печальное. Она покачала головой. — Аластор. Он смотрел на неё, ожидая логичных доводов, уговоров, ангельской риторики. — Ты такой... глупый.       И прежде чем он успел что-либо понять или ответить, она сделала шаг вперед. Не колебаясь, не сомневаясь, как всегда, когда слушала своё сердце. Она поднялась на цыпочки, обвила руками его шею и поцеловала его.       Это был живой, тёплый, решительный поцелуй. — Я выбираю тебя в этом твоём запутанном, тёмном, искреннем виде.       Аластор застыл. Весь его мир, состоящий из контроля, интриг и расчётливых эмоций, рухнул в одно мгновение. В его груди снова гулко ударило то самое пробудившееся сердце, на этот раз так сильно, что, казалось, эхо отозвалось во всём лифте. Он не ответил сразу. Он был в шоке. Но затем... медленно, неуверенно, будто боясь разбить хрупкую иллюзию, его руки поднялись и легли ей на талию. И он начал целовать её в ответ.       Лифт мягко остановился, и дверцы снова открылись. Перед ними был пустой, тихий коридор шестого этажа. Они разомкнули объятия, отдышавшись. Её щёки горели румянцем, его улыбка вернулась, но теперь она была другой — не широкой и показной, а лёгкой, чуть смущённой, настоящей. — Видишь? Ничего не испортилось. Мир не перевернулся. Его голос был хриплым, но в нём звучало новое, тёплое колебание. — Он перевернулся, моя дорогая. Совершенно. И, чёрт возьми... я не хочу, чтобы он возвращался обратно.       Они вышли из лифта, и дверцы закрылись за ними, оставив маленькую кабинку свидетельницей того, как в самом сердце Ада зажглась новая, совершенно непредсказуемая звезда.