Туз пик

Жизнь обрела странный, зыбкий ритм, похожий на прибой уставшего моря: тяжёлый подъём на работу, откат в бездну усталости, короткая передышка, и снова. Дни начали сливаться, отмечаемые не сменами света в щели, а видом работы и болью в конкретных мышцах. Утро начиналось в сизых предрассветных сумерках — либо у лотка дяди Марна с его вечным ворчанием и запахом муки, либо в уже пробуждающемся гуле порта. Работа была тяжёлой, монотонной, выматывающей душу, и в этом, как ни парадоксально, заключалась её тихая прелесть. Пока мышцы горели огнём от неподъёмных мешков, а ладони снова и снова впивались в грубую мешковину; пока всё сознание сужалось до точки — до счёта сетей, до следующего ящика, до избегания ям под ногами, — голоса в голове приглушались, отступали в тень. Они не исчезали, но затихали, как насекомые в холод, терпеливо дожидаясь момента, когда огонь в мышцах утихнет, а ум, освободившись, снова станет уязвимым для их шепота. «Грузчик. Вьючная скотина. Вот во что превратился мой тонкий, смертоносный инструмент. Таскаешь тюки для какого-то толстопузого торгаша. Падение в самом буквальном смысле», — язвил Алрик, и его слова бились в такт тяжёлому, учащённому стуку сердца Элиаса, когда тот, спотыкаясь, втаскивал очередной мешок в кладовую. Элиас научился отмахиваться от него почти физически — резким выдохом, концентрацией на следующем шаге, на весе груза на плечах. Ренар был всегда рядом, но держался на неизменной дистанции. Он работал с той же лёгкой, почти небрежной эффективностью, но теперь Элиас начал замечать нюансы: как Ренар всегда выбирал оптимальный маршрут, как экономил движение, как мог снять напряжение в бригаде одной хорошо брошенной, похабной шуткой, от которой хрипло смеялись даже угрюмые старожилы. Элиас шуток пока не понимал, но улавливал их ритм, их цель — разрядить обстановку. Иногда, в перерыве, глотая тёплую воду из общего бочонка, он ловил на себе быстрый, скользящий взгляд Ренара. Это был не взгляд Алрика — оценивающий раба; не взгляд Эйдана — сканирующий механизм на исправность, а… взгляд тренера, оценивающего прогресс, усталость, готовность к следующему шагу. В этом взгляде, как ни странно, не было угрозы, зато была незнакомая ответственность. Вечера, если силы не были полностью истощены и ноги сами не несли его к стогу сена, отводились «урокам». Ренар начал с самого фундамента, с того, что Элиас даже не считал предметом для обучения: со стойки. Как стоять не как замерший столб, а как живое, готовое к действию существо. — Ноги на ширине плеч, чуть согнуты в коленях, — командовал Ренар, обходя его по кругу, как скульптор вокруг глыбы мрамора. — Не как палка, воткнутая в землю. Представь, что ты пружина. Сжатая, но готовая развернуться в любую сторону. Но главной проблемой была не позиция ног, а всё остальное. — Ты всё время сжимаешься, — как-то сказал Ренар, остановившись и скрестив руки на груди. Он наблюдал, как Элиас, в ответ на его приближение, инстинктивно втянул голову в плечи, опустил подбородок, сгорбил спину. — Будто ждёшь, что удар придёт сверху, сбоку и снизу одновременно. Это естественно, если тебя били... но в драке это смертельно. Мышцы зажаты — ты медленный. Движения короткие, резкие, ты тратишь силы впустую. Расслабься. Дай себе пространство. Выдохни и опусти плечи. «Расслабься» Это слово звучало как абсурдная, опасная ересь. Расслабиться — значит ослабить контроль. Ослабить контроль — значит дать шанс удару, ловушке, предательству. Но… Ренар не атаковал. Он стоял в трёх шагах, терпеливо ожидая, и в его глазах не было насмешки над этой внутренней борьбой. Было то же деловое ожидание, с каким он ждал, когда Элиас закончит тащить мешок. И Элиас пытался. Стоя в прохладном вечернем воздухе, под пристальным, но нейтральным взглядом, он сознательно, через силу воли, заставлял мышцы спины разжаться. Плечи, будто налитые свинцом, с трудом опускались вниз. Лопатки, привыкшие сжиматься, разводились. Грудь расправлялась для вдоха. Это ощущение было мучительным — как раздетость, как добровольное открытие всех уязвимых мест: солнечного сплетения, горла, живота. И всё же вместе с тем, когда первый шок от уязвимости проходил, появлялось нечто новое: странная, непривычная свобода в плечах, лёгкость в шее, будто с неё сняли невидимый поводок. Они не дрались. Ренар даже не делал ложных выпадов, не имитировал атаку, не сокращал те самые три шага, которые Элиас инстинктивно держал как буферную зону. Он просто заставлял его двигаться. — Шаг влево. Не отпрыгивать, а просто перенести вес. Теперь вправо. Плавно. Теперь отступи, но не спиной, а разверни корпус, чтобы видеть меня. Обойди по кругу. Представь, что я — столб, а ты хочешь оказаться у меня за спиной, не подходя ближе. Это напоминало странный, медленный, почти ритуальный танец. Танец, в котором не было партнёра, но был ориентир. И в этом танце, в необходимости следить за плавными, предсказуемыми движениями Рена, в попытке предугадать, куда тот сместится в следующую минуту, Элиас начал понемногу, по крупицам, отключаться от внутреннего шума. Ядовитый шепот голосов тонул в более насущной задаче: просчитать траекторию, контролировать дыхание, не потерять равновесие на неровной земле. Это была медитация в движении. И она, эта простая, физическая практика, давала ему то, чего он не мог найти в бесконечном беге и прятках: крошечное, хрупкое чувство контроля над собственным телом. И это было больше, чем у него было вчера. Как-то раз, когда утренний воздух уже отдавал ледяной колючестью, а на крышах по утрам лежал иней, Ренар, возвращаясь с порта, появился на пороге сарая не с пустыми руками. Он нёс свёрток из грубой ткани. — На, — коротко бросил он, подбрасывая свёрток Элиасу. Тот поймал его на лету — рефлекс стал лучше. — Померяй. Небось уже дрожишь по ночам, а сам молчишь, как партизан. Элиас развернул ткань. Внутри лежала тёплая, пусть и сильно поношенная, стёганая куртка из плотного сукна, пара штанов потолще, чем те, что на нём, и, что самое неожиданное, — добротные, хоть и стоптанные по краям, кожаные башмаки на толстой подошве. Всё было чистое, выстиранное, пахло дымом и мятой — видимо, сушилось у печи. Он замер, сжимая в руках грубую ткань. Это был не просто подарок. Это была забота, направленная в будущее. Предвидение нужды. Такое было вне его понимания. — Зачем? — спросил Элиас, и его голос прозвучал резко, почти подозрительно. Старая парадигма всё ещё цеплялась: за всё нужно платить. Чем он заплатит за это? Ренар, прислонившись к косяку, пожал плечами, его дыхание клубилось на холодном воздухе. — Зима на носу, гений. Ты в тех тряпках, в которых пришёл, первую же ночь с морозцем не переживёшь — замёрзнешь. А башмаки твои уже молятся, чтобы развалиться поскорее и отмучиться. Я что, потом больного отхаживать буду? Или хоронить? Не-вы-год-но. Он говорил своим обычным, грубовато-прагматичным тоном, но Элиас уже начал улавливать мелодию за этими словами. За «невыгодно» часто скрывалось что-то иное. «Одежда. Новая идентичность. Он хочет стереть последние следы того, кем ты был. Переодеть, как куклу», — заворчал Алрик, но уже без прежней убедительности. «Прагматичная подготовка к сезонному изменению условий. Мёртвый или больной работник бесполезен. Это инвестиция в продолжение трудовых отношений», — откликнулся Эйдан, но и в его голосе звучала неуверенность. Логика была стройной, но в ней недоставало чего-то, чего холодный анализ Эйдана уловить не мог. — Не «новая», — как будто ответил на его неозвученные мысли Ренар, тыча пальцем в куртку. — Со склада, списанная. Но греть будет. Ну, так что? Примеришь или будешь стоять с умным лицом? Элиас медленно снял свою старую, истончённую рубаху. Холод моментально обнял его кожу, заставив вздрогнуть. Он натянул стёганую куртку. Она была тяжелее, грубее, но внутри сразу стало тепло, будто он завернулся в одеяло. Штаны оказались впору, разве что чуть широки в поясе. А когда он засунул ноги в башмаки, то едва не крякнул от неожиданности — они были сухие, целые, и в них не дуло. — Ноги, кстати, не забудь обмотать, — деловито заметил Ренар, кивая на его голые щиколотки. — Портянки дам. А то натрёшь, ходить не сможешь, а работы у нас с тобой по горло. Элиас стоял посреди сарая, неуклюжий в новом, слишком тёплом обличье. Он чувствовал себя переодетым шпионом, чужим в собственной коже, но одновременно... защищённым от холода, которого он ещё толком не ощутил, но который уже витал в воздухе. — Теперь на тебя смотреть можно без слёз, — с усмешкой констатировал Ренар, оглядывая его с ног до головы. — Почти как люди ходят. Только не горбись. В новой куртке горбатым ходить — всё равно что на праздник в рваных портках прийти. — Сам не горбись, — неожиданно для себя буркнул Элиас, поправляя слишком свободный ворот. Слова выскочили сами, тихие, но без прежней дрожи. Ренар замер, а потом громко, от души рассмеялся. Здоровый, хрипловатый смех, от которого, казалось, задрожали стены сарая. — Ого! — выдохнул он, вытирая мнимую слезу. — Голосок-то прорезался! И с характером! Ну ладно, ладно, я запомнил. Вечером на спарринге напомни, а? Посмотрим, как ты с характером своим уворачиваться будешь. Он, всё ещё посмеиваясь, развернулся и пошёл к дому, бросив на прощание: — Работу не забывай! Через час у дяди Марна, он партию оливок ждёт, будем таскать. В новой куртке, гляди, и мешки полегче покажутся. Элиас остался один. Он подошёл к старому осколку зеркала на заборе. Отражение было знакомым и чужим одновременно. Тот же худой парень с короткими волосами и настороженными глазами, но теперь он был одет для холодного времени года. Одет кем-то, кто заметил, что его старая одежда износилась. Он провёл рукой по грубой стёганой ткани, потом посмотрел на свои новые башмаки. Они стояли твёрдо на земле. Вечером, после работы (и правда, в куртке было теплее, а башмаки не скользили на мокрых камнях), он сидел на своём стоге. Сквозь щели в стенах уже не гулял леденящий ветер, а новый очаг тепла, исходящий от его собственного одетого тела, медленно рассеивал сырость вокруг. Он смотрел на слабый, тёплый свет, пробивавшийся из-под двери в дом Ренара. В голове было непривычно тихо. Голоса, конечно, не умолкли, но их шепот теперь тонул в простых, осязаемых вещах: в памяти о смехе Ренара, в тяжести добротной ткани на плечах, в уверенности, что завтра его ноги не будут мокрыми и холодными. Тишина вокруг была не враждебной пустотой, ожидающей, чтобы её заполнил ужас, она была... мирной. Незнакомой, почти пугающей в своей простоте и покое. Он был сыт, он был чист, одет и над ним была крыша, которую кто-то позаботился сделать чуть теплее. Это было так мало и так невероятно много, что Элиас просто сидел, глядя в темноту, и пытался понять, какое же теперь чувство должно прийти на смену вечному страху. Пока не понимал, но впервые за долгое время ему было не больно и не страшно его не знать. На следующий день, когда они вернулись с порта чуть раньше обычного (работников было больше, работа шла быстрее), Ренар исчез в доме, а через некоторое время вышел, держа в руках не только краюху хлеба и кусок сыра, но и два небольших предмета, которые он положил на чурбак рядом с Элиасом. — На, — сказал он, как будто передавая инструмент. — Купил у старьёвщика. По сходной цене. Элиас посмотрел. Это был простой, но крепкий деревянный гребень с широкими зубьями и маленькое, овальное зеркальце в стершейся жестяной оправе, с одной крошечной сколотой дырочкой в уголке. Он медленно взял их. Дерево гребня было гладким, отполированным чужими руками. Зеркальце, несмотря на скол, было чистым. — Чтобы волосы вот этим ёжиком не торчали во все стороны, — пояснил Ренар, садясь на корточки неподалёку и отламывая себе кусок сыра. — А зеркало… ну, чтобы видеть, если вдруг в глаз соринка попадёт, или чтобы не забывал, какой ты есть… или… просто так. Элиас провёл пальцем по зубьям гребня. Он уже и не помнил, когда в последний раз держал в руках что-то своё. Не оружие или инструмент для работы, не краденую еду. А вещь. Простую, приземлённую вещь, предназначенную не для выживания любой ценой, а для… чего? Для порядка, для того, чтобы видеть себя. Это было так буднично и так невероятно. — Спасибо, — сказал он тихо. Потом, после паузы, добавил, не глядя на Ренара: — У тебя самого, наверное, сколов в зеркале больше, чем целого стекла. Рен, жуя, фыркнул. — Ага, у меня так и есть. Там половина лица как в тумане. Зато вторую половину вижу отлично — и хватает, чтобы на синяки любоваться. — Он помолчал, глядя, как Элиас вертит зеркальце в руках. — Что, никогда у тебя своего не было? Вопрос был задан без подтекста, из чистого любопытства, и Элиас, к своему удивлению, не сжался, а задумался. — Было, — наконец ответил он, и голос его звучал ровно, чуть отстранённо. — Только… другое. Не такое. — Он не стал уточнять, что «другое» означало греющий амулет от матери, последний её подарок ему. — Ну, теперь будет такое, — просто констатировал Ренар, вставая. — Пользуйся. Вечером, кстати, придёт один парень, Сэм. Будем с ним работать. Так что, если услышишь шум — не пугайся, ну или выходи посмотреть, если захочешь. Он ничего, спокойный. Той ночью Элиасу, впервые за долгое-долгое время, не приснился кошмар о заставе. Приснилось что-то другое — он стоял у окна сарая, но не в темноте, а в мягком утреннем свете, и смотрел в то самое маленькое зеркальце. И его отражение смотрело на него, спокойно улыбалось, будто говоря: «Вот и всё. Ты здесь». Он проснулся не от ужаса, а от странного, щемящего чувства в груди. Оно было похоже на грусть по чему-то очень далёкому и тихому, чему-то, о чём он даже забыл, что когда-то мог это помнить. Постепенно, день за днём, сквозь туман собственной настороженности, Элиас начал различать контуры жизни Ренара. Тот не был ни святым, ни простодушным болваном. Он был человеком со своими тараканами. Мог нахмуриться и отрезать коротко, если сильно уставал после двойной смены. Иногда он возвращался домой позже обычного, с новым синяком, цветущим лиловым пятном под глазом, или со сбитыми костяшками пальцев, которые он потом аккуратно бинтовал, шипя от боли. Видимо, те самые «спарринги» или подпольные потасовки, о которых он иногда обмолвливался, были делом серьёзным и не всегда безопасным. Но была в нём и та самая, главная ось, вокруг которой всё вращалось — мечта о турнире. Она всплывала в разговорах с приятелями, в его долгих, монотонных тренировках в одиночестве, когда он повторял один и тот же удар сотни раз. Иногда, особенно после пары кружек слабого портового эля, Ренар мог разговориться. Сидя на крыльце, он мог рассказывать о легендарных бойцах, об их коронных приёмах, о правилах Большого турнира и о сумме приза, которая казалась астрономической. — …и вот он показывает, что делает уход влево, тот на это клюёт. А он в этот момент разворачивает корпус и резко бьёт правой прямо в челюсть! Чисто в цель! Сразу вырубил. — Ренар вскакивал, иллюстрируя рассказ движением, его глаза в полумгле горели не знакомым Элиасу холодным фанатизмом, как у Алрика, а искрой азарта, огнём личного вызова. Это была одержимость возможностью, а не местью. Возможностью вырваться, подняться, доказать. В этой искре было что-то такое, что заставляло Элиаса не отворачиваться, а молча слушать, глядя, как тени от жестов Ренара пляшут на стене сарая, и чувствуя, как этот странный, чужой энтузиазм понемногу оттаивает что-то закоченевшее внутри него самого. Дни становились короче, а воздух — прозрачнее и острее. Однажды, возвращаясь с порта по узкой, уже погружённой в вечерние тени улочке, они стали свидетелями сцены, ставшей для Элиаса маленьким откровением. Мальчишка лет десяти с визгом носился по кругу, размахивая над головой обычной палкой, из конца которой, словно из волшебного фонаря, вырывались потоки разноцветных искр. Они выписывали в воздухе зигзаги и спирали, оставляя после себя быстро гаснущий след. Уличный фокусник-самоучка, развлекающий сам себя. — Эй, смотри-ка, — хмыкнул Ренар, замедляя шаг. — И в наши медвежьи углы прогресс добрался. Пару лет назад такое только в центре, у богатеев, видел. Элиас замер, наблюдая, как мальчишка, смеясь, гоняет этими самыми искрами кота. Никакой тайны, никакого страха, никакого пряток. Просто детская игра с магией, как с мячом или верёвкой. В глубине его грудной клетки, там, где лежал сжатый в ледяной комок страх, что-то дрогнуло, завозилось — тихое, ноющее чувство, похожее на тоску. Он не сдержался. Вопрос сорвался с губ прежде, чем голоса успели его остановить: — Тебе… тебе не страшно? — голос его звучал сдавленно. — Что они могут колдовать … просто так. Ренар обернулся к нему, и на его лице было неподдельное, почти детское удивление, будто Элиас спросил, не страшно ли, что люди умеют дышать. — Страшно? — переспросил он, почесав щетину. — Ну, если попадётся урод, который решит магией соседский сарай поджечь из вредности — да, страшно, и такого быстренько скрутят и отведут под стражу. Но парень с канистрой масла и факелом — тоже урод и тоже страшен. Или здоровенный детина с кулачищами, у которого в голове ветер гуляет. — Он пожал плечами, снова глядя на мальчишку. — Магия — она как… как очень острый нож. Можно хлеб нарезать, а можно и горло перерезать. Всё зависит от того, кто держит и зачем. Нож сам по себе не хороший и не плохой. Он просто есть. «Просто инструмент». Слова звучали в ушах Элиаса тихой, сокрушительной ересью, которая опровергала всё, на чём был построен его мир. Здесь, на Трещине, в этом хаотичном, дышащем портовом городе, это была не философия, а бытовая, очевидная истина, как то, что вода мокрая. Он молчал, идя рядом, переваривая это, чувствуя, как внутри что-то огромное и тяжёлое даёт едва заметную трещину. Уже вечером Ренар, измотанный двойной сменой, не пошёл тренироваться, а сидел на скрипучей ступеньке крыльца, сосредоточенно чиня разорванную кожаную перчатку толстой иглой и ниткой. Тишину нарушало лишь потрескивание его самодельной коптилки да редкие крики вдали. Вдруг, не отрываясь от работы, он сказал, будто продолжая давний мысленный разговор: — Слушай, Никак… Неудобно как-то. У тебя хоть какое-то имя есть? Хоть кусочек? А то я уже сам запутался — то «Никак», то «эй, ты». Вопрос повис в прохладном воздухе, простой, бытовой и от этого невероятно опасный. В Вердикте имя мага, попавшее в протокол допроса, было первым гвоздём в крышку его гроба. Здесь Ренар спрашивал об этом так же легко, как о том, не промокли ли ноги. «Молчи, идиот! Имя — это крючок! Они ищут по именам! Он всё узнает и сдаст!» — зашипел Алрик, и в его голосе прозвучала знакомая, командная хрипотца, но теперь она была окрашена отчаянной паникой. «Для интеграции в социальную структуру необходим идентификатор. Псевдоним необходим, но он должен быть неузнаваемым и не вызывающим ассоциаций», — отчеканил Эйдан, но даже его бесстрастный тон казался напряжённым. Мысли в голове Элиаса завертелись вихрем, отбрасывая обрывки, тени, обломки прошлого. Нужно было сказать что-то простое. Обычное, ничем не примечательное. Такое, какое носит каждый второй. Он перебирал в памяти обрывки, услышанные в толпе, в кабаках, в криках матерей на окраинах за долгие годы жизни в бегстве. Нужно что-то… распространённое. Безликое. И тогда из глубин памяти всплыло созвучие. Не одно имя, а несколько, слившихся в общий звук. Элион — сын торговца пряностями, тот самый, что иногда приглашал Алрика на карточные вечера. Элиот — писарь в судебной канцелярии, чья подпись мелькала на документах. Элиан, Элио… вариации, услышанные мельком на базарах, в порту, в городе… и его собственное — Элиас. Их можно было сжать, спрессовать до одного, общего, ничего не значащего слога. До Эли. Это не было ложью, это было укрытие, как стёганая куртка, как короткие волосы. Он мог спрятаться внутри этого короткого, тёплого звука. Он сглотнул, чувствуя, как горло перехватывает невидимая петля. — Эли, — выдохнул он, и слово прозвучало хрипло, неуверенно, будто он разучился его произносить. Будто он впервые назвал себя вслух за долгие годы. Ренар, вонзавший иглу в кожу, на секунду замер. Он медленно поднял голову и посмотрел на Элиаса — не оценивающе, не подозрительно, а с каким-то новым, глубоким вниманием. В его карих, обычно беззаботных или сосредоточенных глазах, мелькнула искра чего-то тёплого, почти нежного. Тихая, глубокая удовлетворённость, будто он долго пытался сдвинуть с места огромный валун, и вот наконец почувствовал под ладонью его первое, неуверенное движение. — Эли, — повторил Ренар, и это вышло так музыкально, что у Элиаса что-то дрогнуло в груди. Ренар кивнул, будто ставя точку. — Ну вот. Теперь есть как звать. Эли. Звучит… солидно. Куда лучше, чем это «Никак», — он усмехнулся, но улыбка была мягкой, почти застенчивой. Он снова уткнулся в перчатку, но уголки его губ ещё долго оставались чуть приподнятыми. Эта крошечная перемена — эта почти неуловимая вспышка тихой радости на грубоватом лице — что-то сдвинуло внутри Элиаса с мёртвой точки. Ренар не стал выпытывать, не заподозрил подвох, не засмеялся. Он… обрадовался. За что? За три буквы? Но в этом жесте, в этом взгляде было что-то большее. Ренар заметил шаг, пусть крошечный, пусть вынужденный, но шаг из скорлупы, и это его искренне порадовало. Казалось, ему просто было приятно видеть, как другой человек становится чуть менее потерянным, чуть более… осязаемым. Элиас не знал, что с этим делать. Эта простая, бескорыстная человеческая реакция была для него более чужеродной и пугающей, чем любая открытая угроза. Угрозу можно было парировать, от неё можно было убежать. А что делать с этим? «Глупец. Он привязывает тебя такими мелочами, — ядовито пробормотал Алрик, но в его голосе уже не было прежней, всесокрушающей уверенности. Даже призрак в его голове смутно чувствовал, что эта «ловушка» не похожа ни на одну из тех, что он знал. — Сначала имя, потом что? Душу выпросит?» «Метод позитивного подкрепления для формирования социальных связей и желаемого поведения. Высокоэффективен именно из-за формирования иллюзии добровольности и эмоциональной вовлечённости», — диагностировал Эйдан, но и его тон был лишён обычной бесстрастности. В нём слышалась тень… настороженного уважения к изощрённости «противника». Не зная, куда деться от этого странного чувства — смеси страха, растерянности и чего-то ещё, трепетного и непонятного, — Элиас развернулся и почти бегом скрылся в сарае. Его пальцы сами потянулись к деревянному гребню, лежащему рядом. Он взял его, ощутил под пальцами гладкие зубья, и медленно, почти ритуально, начал расчёсывать короткие, уже отросшие волосы. Движения были неуверенными, механическими, просто чтобы занять руки, унять дрожь, привести в порядок хаос в голове. После этого он лёг, но сон не шёл. Он прислушивался к тихим звукам за стенами сарая: Рен закончил с перчаткой, потушил коптилку, заскрипели половицы под его тяжелыми шагами. Потом тишина. В этой тишине, вместо привычного, парализующего страха перед неопределённостью завтрашнего дня, Элиас почувствовал странную, тяжесть… ответственности. Не перед Ренаром, а перед тем самым «Эли», личиной, которую он только что явил миру. Ренар обрадовался его появлению. Значит, теперь «Эли» должен как-то существовать, должен как-то реагировать, должен… соответствовать этой тихой, тёплой искре в глазах другого человека. Быть чуть менее призраком, чуть более реальным. Это было страшнее любой погони. Потому что это означало, что отныне его задача — не просто выживать, прячась в тенях, теперь ему предстояло строить что-то хрупкое, невидимое и совершенно непонятное. Что-то, что начиналось с трёх букв, произнесённых в сумерках, и с тихой улыбки в ответ, и он не знал, хватит ли у него сил, не раздавит ли он это всё одним неверным движением, одним неконтролируемым всплеском старого, казалось бы, закованного в лёд, страха.