Перемены сердца

После разговора про гон и течку я долго ещё чувствовал себя так, будто мне сунули в руки сложную схему, а я до этого думал, что всё устроено на двух проводках. Я смотрел на него иначе. На то, как он хмурится, когда читает материалы дел, как машинально трёт переносицу, когда устал, как иногда на секунду прикрывает глаза, вслушиваясь не в слова, а в запахи или фон. И каждый раз ловил себя на мысли: «А как это выглядит изнутри? Не из учебника, а из его головы?» Диана добавила своего. — Ты влюбился? — спросила она, как будто обсуждала погоду. С тех пор эта фраза периодически всплывала где‑то на заднем плане, как всплывающее окно на экране: мешает, бесит, но закрыть не получается. ------------------------------- Щёлкнуло в самый обычный вечер на работе. Офис к тому времени уже почти опустел: часть юристов ушла, кто‑то задержался с клиентами в дальних кабинетах. В коридоре было непривычно тихо. За окнами давно стемнело, лампы давали жёлтый, немного уставший свет. Я сидел в маленькой переговорке — комнате, которую редко использовали по назначению. Стол, четыре стула, стеклянная дверь с матовой плёнкой, через которую были видны только тени. Я разбирал материалы по какому‑то затянувшемуся делу о компенсации вреда здоровью — скучные фотографии, копии справок, сухие формулировки. В дверь тихо постучали. — Занято, — сказал я по привычке, не поднимая головы. Дверь приоткрылась, и внутрь просунулась рыжеватая голова с круглыми ушами: — Тогда я займусь незаконным проникновением, — вполголоса сообщил он. — Мне нужен стол. — Тут… — я оглянулся, — ещё один стул есть. — Отлично, — он вошёл, закрыв дверь за собой. ------------------ Комната сразу стала теснее. Не физически - мы спокойно помещались вдвоём, - но воздух стал… плотнее. С его запахом - тёплым, чуть пряным, звериным, но не навязчивым. После разговора про статусы и инстинкты я это ощущал сильнее. — Что ты делаешь? — спросил он, опускаясь на соседний стул. Так близко, что наши локти почти касались. — Архив по вреду здоровью, — вздохнул я. — Скука под видом социальной справедливости. — Покажи, — он развернул к себе край папки, наклонился. И вот тут это меня и накрыло. Он оказался близко. Слишком близко. Не как «коллега рядом за столом», а как кто‑то, чьё дыхание я услышал совсем тихо. Чья рука рядом с моей вдруг оказалась не просто рукой, а живой, тёплой, с едва заметными шершавыми костяшками пальцев. Чей запах бил не в нос, а куда‑то под рёбра. Я почувствовал, как внутри что‑то дёрнулось, зажалось… и поехало вниз, в живот. Совершенно не по‑дружески. Он провёл пальцем по какой‑то строчке в документе: — Видишь? Здесь формулировка кривая. «Причинённый вред» и «угроза жизни» в одном абзаце без разграничения. Это потом в суде будет аукаться. Я слышал слова, понимал их - и одновременно половина мозга занималась чем угодно, кроме права. Я внезапно заметил, что у него ресницы темнее, чем казались издалека. Что на шее, у линии воротника, есть маленькая, почти незаметная светлая полоска шрама. Что кончик его уха чуть дёрнулся, когда за дверью кто‑то прошёл по коридору. «Спокойно, — сказал я себе. — Ты просто устал. Он просто близко сел. Нормально. Дыши». Я попытался отодвинуться на стуле, но упёрся спинкой в стену. Отлично. Замкнутое пространство. Замечательно. Он, конечно, заметил. — Ты сейчас выглядишь так, будто я читаю тебе приговор, — не поднимая глаз от бумаг, сказал он. — Что не так? — Ничего, — выдал я слишком быстро. — Всё нормально. Он наконец посмотрел на меня. Внимательно. В упор. — Ты врёшь ужасно, — спокойно констатировал он. — Для будущего юриста это тревожный звоночек. — Спасибо, — хрипло сказал я. Горло пересохло. Он чуть прищурился: — Это из‑за того, что я - зооморф, или из‑за того, что я - близко? Сердце на секунду как будто пропустило удар. — С чего ты… — начал я. — Я не идиот, — перебил он мягко. — И у меня, на секундочку, нюх. Ты неделю шарахаешься от некоторых запахов, а от меня — нет. Зато каждый раз, когда я подхожу ближе, у тебя пульс скачет. Он говорил без насмешки, сухо, как факт. От этого становилось только хуже. — Я… — начал я и осёкся. «Скажи: “нет, ты ошибаешься”», — подсказал инстинкт самосохранения. Но язык не повернулся. Он чуть откинулся на спинку стула, всё ещё сидя достаточно близко, чтобы я чувствовал его тепло. — Смотри, — сказал он спокойно. — Я не читаю тебе мораль и не собираюсь устраивать сцен. Но давай не будем делать вид, что здесь ничего нет. Это унизительно для нас обоих. Я сглотнул: — Что… «здесь»? Юн хмыкнул: — Ты правда хочешь, чтобы я вслух это сформулировал? С твоими‑то способностями к анализу? Я сжал пальцы на папке так, что бумага чуть не порвалась. — Главное, — выдохнул он, — чтобы ты сам себе хотя бы честно сказал: «Да, меня к нему тянет». Не «он интересный собеседник», не «мне любопытен его опыт как зооморфа», а вот это. Он говорил так спокойно, что у меня вспотели ладони. — И что, — выдавил я, — дальше? Он пожал плечами: — Дальше — как хочешь. Можно сделать вид, что это пройдёт, и избегать. Можно честно признать и ничего не делать. Можно… посмотреть, что из этого выйдет. Он немного помолчал и добавил: — Но есть ещё один вариант, который я тебе очень не советую: начать ненавидеть меня за то, что я вызываю у тебя то, чего ты не планировал. Я закрыл глаза на секунду. Только чтобы собрать мысли. — Я не… — выдохнул я, — не ненавижу. — Уже хорошо, — тихо сказал он. В горле стоял ком. Я открыл глаза и уткнулся взглядом в его руку. Обычная рука. Пальцы с чуть более длинными ногтями. Кожа. Ничего особенного. И в то же время - хотелось дотронуться. Просто положить свою ладонь сверху. Проверить, какой у него на ощупь этот тёплый, живой зооморф, который влез в мою жизнь без спроса. Я не двинулся. Но желание осталось. Очень чёткое. Очень… честное. — Знаешь, — сказал я неожиданно для самого себя, — ты бесишь. Он вскинул бровь: — Обоснование прилагается? — Ты приходишь, — я говорил медленно, подбирая слова, — ломаешь моё представление о мире, влезешь в работу, в универ, в жизнь. А теперь ещё и хочешь, чтобы я признал, что мне с тобой… хорошо. Он чуть улыбнулся уголком губ: — Хочу, чтобы ты признал правду. Мне так проще ориентироваться. Я не люблю строить теории на лжи. Мы какое‑то время просто сидели напротив друг друга. Стол, бумаги, лампа, стеклянная дверь. Его запах, его взгляд, его спокойствие. И я вдруг очень ясно понял: да, меня к нему тянет. Не «интерес», не «уважение», не «благодарность за спасение». Влечение. Живое, настойчивое, от которого хочется то ли подойти ближе, то ли сбежать. — Ладно, — сказал я тихо. — Ты прав. — Насчёт чего? — уточнил Юн. — Насчёт… — я замолчал на секунду, но всё‑таки выдавил: — того, что меня к тебе тянет. Признание вышло неожиданно легким, словно камень упал с плеч. Я почувствовал странное облегчение, почти восторг. Впрочем, главной проблемой было не само признание, а его причина. Влечение, которое я испытывал к Юну, выходило за пределы простого интереса или благодарности. Это было физическое, страстное желание, возбуждение, от которого хотелось и подойти ближе, и убежать прочь. Теперь, осознав это, я не мог не заметить мелких деталей, на которые раньше не обращал внимания. Его пушистые уши, крупные и мягкие, были восхитительны в каждом движении, когда он крутил ими, реагируя на внешние звуки. Его взгляд - прозрачные янтарные глаза, полные теплоты и доброты, - притягивал, гипнотизировал, заставлял забыть обо всем на свете. Даже хвост, тот самый пушистый красный хвост, вызывал во мне целую гамму ощущений. В движении он становился живым существом, тонким инструментом коммуникации, сигнализирующим о настроении и состоянии хозяина. А когда он просто лежал, уложенный аккуратным полукружием на спинке стула, это выглядело эстетически безупречно, соблазнительно и эротично. Особое внимание я уделял форме тела. Рост Юна был небольшим, но пропорции тела выглядели совершенными. Талия - узкая, бедра - пропорциональные, ноги - стройные и изящные. Его фигуры хотелось изучить детально, визуально оценить каждую выпуклость, каждую впадинку, насладиться симметрией линий и изгибов. Еще один аспект, который возбудил меня до крайности, — это голос. Низкий, грудной, слегка вибрирующий, он проникал вглубь мозга, вызывая мурашки по телу. Каждый звук, каждое слово, произносимое Юном, действовали на меня, как наркотик, вводя в эйфорию и стимулируя воображение. Самое интересное, что влечение сопровождалось огромным количеством приятных эмоций. Восхищение красотой, обожание индивидуальных черт, удовольствие от звуков и ароматов, даже легкая дрожь при мысли о контакте с телом Юна. Я понимал, что это влечение вряд ли найдет разрешение, но уже само осознание факта заставляло сердце биться быстрее, мысли становиться острее, а жизнь - ярче и интенсивнее. Он кивнул, как будто я озвучил нечто совершенно очевидное, вроде даты на повестке суда. — Уже лучше, — спокойно сказал он. — Видишь? Мир не рухнул. — Это для тебя не проблема? — спросил я. Он чуть наклонил голову: — А для тебя? Я усмехнулся криво: — Я человек, которого учили, что «такие вещи лучше не усложнять». Особенно, если речь про зооморфа. — Учили кто? — уточнил он. — Те же, кто думают, что омеги «сами виноваты», если приходят на занятия в течку? Я помолчал. — Тouche, — признал я. Он на секунду откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Смотри, — сказал юн. — Я не знаю, что из этого выйдет. И не обещаю тебе великой истории любви на фоне судебных заседаний. Но я точно знаю, чего не хочу: чтобы ты делал вид, что ненавидишь зооморфов, и шарахался от меня, только потому что тебе страшно от собственных чувств. Он посмотрел на меня серьёзно, без тени иронии: — Меня уже достаточно раз ненавидели просто за то, что я есть. Ты не обязан в этот список записываться. Что‑то в груди болезненно дёрнулось. — Я… не хочу тебя ненавидеть, — сказал я. — И не хочу… делать вид, что ничего нет. Юн кивнул: — Тогда давай так. Мы оставляем за собой право не знать, что будет дальше. Но пока можем просто… быть. Разговаривать. Работать. Иногда сидеть слишком близко в маленькой комнате. Уголок его губ дрогнул: — Если ты в какой‑то момент захочешь большего — скажешь. Если я — тоже. Договор? Это прозвучало так просто, так по‑деловому, что я даже растерялся. — Как будто мы составляем устное соглашение, — выдохнул я. — Ты же юрист, — пожал он плечами. — С тобой по‑другому нельзя. Я вдруг почувствовал, что мне легче дышать. — Договор, — сказал я. — Без гарантий, с кучей форс‑мажоров, но… договор. Он протянул руку через стол. На секунду я замер. А потом всё‑таки положил свою ладонь в его. Не крепко, не как при дикой клятве - просто короткое, тёплое, очень реальное рукопожатие. И в тот момент я окончательно признал: да, меня к нему тянет. И что бы там ни думали люди в коридорах, зооморфы в его стае и мой собственный страх - это факт, который придётся учитывать. Мы разомкнули руки, вернулись к бумагам. Внешне - ничего не изменилось. Внутри - мир уже не был прежним.