Перемены сердца

К концу пятого курса мир вокруг и правда стал другим. Не идеальным - но уже не таким, в котором любое «человек + зооморф» выглядело как чужеродный эксперимент или пришелец. В коридорах универа смешанные пары уже не оборачивали каждую голову. Кто‑то всё ещё косился, кто‑то отпускал шуточки, но в целом это стало… фоном. В конторе нашего начальника уже откровенно подкалывали за «роман с волком‑курьером», и он, вместо того чтобы отпираться, только фыркал и говорил: «Да, и что? У вас лучше?». Напряжение спало. Не исчезло — но стало не тотальной войной, а рядом фронтов. И на этом фоне моя личная маленькая война только начиналась. -------------------------------- С моими родителями всё уткнулось в одно: они так и не научились видеть в зооморфах «просто людей». Они не были откровенными ксенофобами. Не орали: «их надо изолировать», не писали гневные посты. Но в разговорах периодически всплывало: «ну ты же понимаешь, у них там свои инстинкты», «лучше держись от них подальше, мало ли». Они знали, что я учусь с зооморфами. Им это не нравилось, но они мирились: «деваться некуда, сейчас их везде пихают». Они знали, что я работаю в конторе, где полно клиентов‑зооморфов. Это их раздражало, но они считали, что это «опыт для карьеры». Но вот к тому, что их сын встречается с зооморфом, да ещё и омегой - я был уверен, они не готовы. Поэтому я молчал. В чате писал: «Да, учёба нормально», «Да, работа идёт», «Личная жизнь? Да некогда, диплом, практика, всё такое». На редких звонках отводил тему, если разговор заходил о «девушке». На предложение «мы тут нашли хорошую девочку из приличной семьи, юристку» отвечал уклончивым «мне пока не до этого». Юну это, мягко говоря, не нравилось. ----------------------------- — Ты опять соврал? — спросил он как‑то вечером, когда я закончил разговор по громкой связи и кинул телефон на стол. Мы сидели у меня дома: стопки черновиков диплома, ноутбук, чай, за окном апрельский дождь. Юн развалился на диване, хвост лежал у него на коленях, уши были чуть прижаты - явный знак, что настроение так себе. — Я не соврал, — буркнул я. — Я… не уточнил. — Они спросили, есть ли у тебя кто‑то, — напомнил он. — А ты сказал: «Пока нет, мне не до этого». Я сжал челюсть: — Юн… — Что? — он посмотрел прямо. — Я - «никто»? Или тебе просто не до этого, когда речь о родителях? Я промолчал. Он не отводил взгляда. — Я не прошу, чтобы ты выкатывал им меня в гостиную с надписью «смотрите, это мой омега, любите и уважайте», — сказал он. — Но когда ты снова и снова говоришь им, что у тебя никого нет, мне… больно. — Я знаю, — выдохнул я. — И мне стыдно каждый раз, когда я это делаю. — Но ты всё равно делаешь, — тихо сказал он. Я провёл рукой по лицу. — Они не готовы, — сказал я. — Они до сих пор считают, что зооморфы - это… опасно. Сложно. Что вы «живёте по своим правилам». Пауза. — Если я сейчас вывалю на них: «Привет, это Юн, он омега, зооморф и мой парень», - они… я не знаю, что они сделают. Оттолкнут. Начнут давить. В лучшем случае - притворятся, что я просто «переживу эту фазу». Юн криво усмехнулся: — Они тебя знают хуже, чем я, если думают, что ты переживаешь фазы. — Они меня знают по другой части жизни, — вздохнул я. — Там, где я правильный сын, который всё делает по инструкции. Он накрутил пальцем прядь волос на хвосте, глядя куда‑то мимо: — Я понимаю, что им нужно время. Понимаю, что у них своя картина мира. Но… Он встретился со мной взглядом: — Когда ты отрицаешь меня перед ними, мне кажется, что ты отрицаешь часть себя. Ту, которая со мной. И это… страшно. Я сел рядом, так, чтобы наши колени соприкасались. — Я боюсь, — честно сказал я. — Не за себя. За тебя. Я знаю, как вы умеете всё чувствовать: запахи, эмоции, фальшь. И знаю, как сильно могут ранить слова. Если они сорвутся… я… — Я не стеклянный, — перебил он. — Я пережил похитителей, следователей, врачей. Переживу и твоих родителей. Он помолчал и добавил уже мягче: — Но я не обязан снова идти туда, где меня могут ранить, если это даже не мой выбор. Понимаешь разницу? Я кивнул. Понимал. Слишком хорошо. — Я не готов сейчас, — сказал я тихо. — Не потому, что стыжусь тебя. Потому что пока не верю, что они смогут хотя бы попытаться. Пауза. — Но я не хочу больше говорить, что у меня «никого нет», — добавил я. — Это враньё и по отношению к ним, и по отношению к тебе. Он чуть расслабился: — Можешь говорить «есть человек, но вы ещё не готовы это обсуждать»? Улыбнулся краем губ: — Это звучит достаточно по‑юридически. Я усмехнулся: — Смягчающее обстоятельство. — Пока - да, — согласился он. — Но над «пока» всё равно придётся работать -------------------- У него дома всё было наоборот. Родители Юна знали обо мне. С самого начала. Я узнал об этом, когда впервые оказался у них в гостях - в аккуратной квартире, где на стене висели совместные фотографии: Юн ребёнком, Юн подростком, Юн со стаей, Юн после выпуска школы. Везде - он и другие зооморфы. Людей почти не было. Его мать — невысокая, плотная красная панда с очень внимательными глазами. Отец - крупнее, с более тёмным мехом, спокойный, как камень. Оба - омеги, как потом выяснилось, но в доме чувствовалось, кто здесь задаёт ритм. Оба - из тех, кто пережили девяностые, первые законы о зооморфах, первые всплески насилия. Я это считывал даже без рассказов. Они встретили меня вежливо. Сдержанно. Без холодной враждебности - но и без особой теплоты. — Так это ты тот человек, — сказала мать, когда мы остались на кухне втроём. — Который решил связаться с нашим сыном. Я уже привык к формулировке «человек» как к факту, но в её голосе было что‑то вроде: «ты лезешь на территорию, где мы слишком хорошо знаем, чем всё может кончиться». — Да, — ответил я спокойно. — Я - тот человек. Отец Юна молчал, но слушал. — Мы знаем, что между вами, — продолжила она. — Он нам сказал. Сразу. Косо посмотрела: — И это хорошо. По крайней мере, он не тащит всё в себе. Я кивнул. Сердце колотилось, но голос держался. Она на секунду прикрыла глаза, вздохнула: — Ты понимаешь, что он — омега? — спросила. — Не по бумажке, не по запаху. По жизни. — Понимаю, — кивнул я. — Он мне сам всё объяснил. И про течки, и про то, как это - жить, когда твой организм периодически берёт тебя в заложники. — И ты думаешь, — вмешался наконец отец, голос у него был низкий, глухой, — что человек, который никогда этого не чувствовал, сможет быть рядом так, как нужно? Вопрос был не злой. Скорее — усталый. — Я не знаю, — честно сказал я. — Я не строю иллюзий, что смогу понять всё. Но я хочу учиться. И уже учусь. Я сделал вдох: — И ещё я знаю, что если его пытаться запихнуть в «правильную» пару только потому, что так безопаснее, - это будет не про заботу, а про страх. Мать фыркнула: — Ты быстро схватываешь. Пауза. — Мы не против тебя лично, — сказала она. — Ты разговаривал с ним, ты был рядом, когда он падал. Это видно. Вздох. — Но мы всю жизнь слышали истории, как люди говорят про отношения с омегой. «Интересный опыт». «Сильные эмоции». «Пока молодой, можно и так». А потом уходят. Её глаза потемнели: — А у него остаётся всё. И в теле, и в голове. Я кивнул. В груди неприятно сжалось. — Я не обещаю, что никогда не уйду, — тихо сказал я. — Это было бы враньём. Никто не может дать такой гарантии. Я посмотрел на них: — Но я обещаю, что не сделаю это тихо. Не исчезну. Не скажу: «это была ошибка» и не переложу вину на него. Если мне станет невыносимо - я скажу. Если будет сложно - буду говорить. И если смогу - останусь. Они переглянулись. Взгляд, который явно означал целый негласный разговор. — Мы хотим, чтобы он был жив, — наконец сказал отец. — Не только физически. — И чтобы прошлое не было единственным, что определяет его выбор, — добавила мать. — Он слишком много времени провёл в страхе. Ему нужна стая. Свои. Те, кто понимает. Она посмотрела на меня: — Человек — это не стая. Это… другое. — Может быть, — согласился я. — Но человек может быть своим. Если захочет и если его пустят. Юн, который всё это время возился в комнате, заглянул на кухню: — Вы его ещё не съели? Поставил чашки, заглянул каждому в лицо. В его взгляде было много: тревога, надежда, привычная готовность схватить того, кого любит, и утащить подальше, если что. Мать вздохнула: — Пока нет. Она посмотрела на него: Мы всё равно хотим, чтобы у тебя была пара из своих, — сказала она. — Но это не значит, что мы выкинем его за дверь. Снова на меня: — Доказывать придётся долго. Не словами. Действиями. — Умею, — кивнул я. Юн выдохнул - так, как дышат, когда не ожидали лучшего, но получили не худшее. ---------------------- К концу пятого курса напряжение между людьми и зооморфами и правда стало не таким острым. В универе проводили открытые лекции, вешали плакаты про права, даже декан начал говорить «наши студенты» без разделения. Но дома - и у меня, и у Юна - фронт всё ещё был. Я продолжал лавировать: родителям говорил аккуратнее, уже не отрицая факта, но и не называя имён. Юн злился, потом остывал, потом снова поднимал эту тему - не потому что хотел скандала, а потому что не мог жить там, где его как будто не существует. Его родители видели, что мы держимся рядом. Иногда отпускали колкости, иногда молчали. И каждый раз, когда я выдерживал ещё один разговор, ещё одно «он всё ещё тут», - лёд между нами таял на долю градуса. Напряжение действительно стало не таким острым. Но от этого ответственность только выросла: теперь мы были не просто «странной парой на фоне войны», а частью мира, который пытался научиться жить вместе. И в этом мире мне предстояло не только защищать зооморфов в делах и спорах, но и каждый день доказывать и людям, и им, и себе самому: то, что между мной и Юном, - не каприз и не эксперимент. Это - выбор. Наш общий. И отказываться от него только потому, что кому‑то так проще, я уже не мог.