Gold

Золотые, его глаза были золотые. Текучее, распылённое, испещряющее золото. Золотистые, как солнце, как корона. Ему так хотелось проглотить эти глаза, проткнуть их насквозь, чтобы они растеклись каплями блестящего сока между его пальцев. Ему хотелось слизнуть это золото – интересно, обожжёт ли он язык? Но он не хотел быть столь жесток к нему. У него красивые глаза. Но он тоже хочет ими обладать. Клод не смотрит на него. Словно он знает, знает, насколько сильно он хочет эти глаза. Он дразнит его. Такой непослушный дворецкий… всегда ходит вокруг да около и притворяется, что он не одержим таким же голодом, прячет его глубоко в золотых кольцах. Но Алоис не глупый. Он мушка, умоляющая паука полюбить её. У пауков не мёртвые глаза. Их восемь, живых, вечно голодных, вечно отвратительных. Как ягодки. Иногда ему хочется выдавить их по одному. Лопнуть их. Хахаха. Но Клод не позволит ему. Он не позволит ему. Не позволит. Если он это сделает, то он не сможет смотреть на него, и тогда он оставит его. Алоис не хочет этого. Он стерпит пустой взгляд, притворяющийся взгляд, рассеянный взгляд, полный ненависти взгляд, – но не его отсутствие. Ему нужно золото. – Клод, покорми меня. Даже с губами, плотно обхватившими вилку, даже с крошкой липкого шоколада на подбородке, даже с мягкими, умоляющими звуками удовольствия – Клод не смотрел на него. Он уставился на ручку вилки, на салфетку, на его грудь. – Клод, искупай меня. Даже когда он натирал ему спину; даже когда он внезапно выгибался, и горячая вода стекала по его лицу, даже когда он размахивал руками, как птица, и обрызгивал лицо Клода – он всё равно не смотрел на него. Он уставился на своё отражение, на собственные руки, на его спину. – Клод, раздень меня. Даже когда его пальцы касались его и скользили по тёплой коже через расстёгнутые пуговицы, даже когда он аккуратно натягивал через голову сорочку, даже когда он снимал носки и мельком ловил взглядом его красивые, обожаемые, святые ступни – Клод не смотрел на него. Он уставился в пустоту, пустоту, пустоту. Даже когда он извивался в его руках; даже когда он расстегнул пуговицы, отбросил галстук на пол – уставился в его лицо с глазами цвета мутной дождевой воды, полные грязи, что бы он ни делал, – золотые глаза смотрели сквозь него, в них не было желания, похоти, голода. И тогда он плакал. Он бился в отчаянии, плакал и выл среди шёлковых простыней, он проклинал себя, наказывал себя; ему не давал покоя один вопрос: что, чёрт возьми, с ним не так. Его невозможно полюбить. Клод не любит его. Нет, нет, нет, – он глубоко вдохнёт и будет убеждать себя, успокаиваясь с каждой секундой. Клоду не нужен этот голод, тот огонь, что был у старика, – его любовь чистая, добрая, настоящая. Клод любит его, Клод любит его по-настоящему, правда-правда. – Клод, расскажи мне историю на ночь. Расскажи о паучке. Который ползёт по трубе. И он сладко нашёптывает о Крошке-Паучке и звучит абсолютно идиотски, но его слова успокаивают. Каждый раз, когда его пальцы переплетаются и восемь маленьких белых ножек ползут вверх по водостоку – каждый раз, когда Крошка-Паучок снова высыхает на солнце, Алоис чувствовал себя целым. Солнце может спасти паука. – Клод, не уходи сегодня. Останься, пока я не усну. И пока он лежит под одеялом, представляя, как Крошка-Паучок ползёт по его спине, Клод ждёт. Он ждёт, молча, терпеливо, сомкнув пальцы. Даже когда Алоис одним глазком выглядывает из-под кучи покрывал, он видит, что он смотрит в пустоту. Но мягкое золото так красиво обрамляет его, очки, кончики волос, словно ореол. Он ждёт, ангел-хранитель, он правда будет ждать, пока он не заснёт. Откуда он знает? Откуда он знает, когда можно идти? Он не уходил, даже когда он притворялся, что уснул, сомкнув покрепче глаза. А ведь он наловчился притворяться – так откуда же он знает? Иногда он и вовсе не может уснуть. Тогда они ночь напролёт играют в карты, Алоис расхаживает по комнате в своём плаще-покрывале и бумажной короне. Но Алоис не часто это делает, потому что Клод постоянно в апатичном состоянии, и Алоис догадывался, что он бы хотел стоять на кухне, оттирать кастрюли. Он уделяет им внимание гораздо больше, чем Алоису когда-либо. Настолько он никчёмный, опустившийся, глупый. Интересен только как перекус. Хахахахахаха. Да кому не всё равно. Он всё равно Его Высочество для Клода. И он станцует для него, станцует с ним, оле-оле-оле, белые ножки отбивают ритм по хрупким половицам. Но каждую ночь, когда он проваливается в сон, он вспоминает золото. Он заполучит эти глаза. Они станут его.