Скучаю

Алфёдов зависает. Смотрит в одну точку, и в этой точке его приятель, чьё лицо уже не различимо, приведший в компанию своего друга. Рукопожатие – запястья этого друга, узнаваемые выпирающие костяшки, бинты под задравшимися рукавами, завязанные так по-знакомому неуклюже. У Алфёдова плывёт в глазах, и дрожь пробегает по телу, но все эти тошнотворные мучения так мимолётны и так скоро заканчиваются, что даже не пугают. Раз, два – картинка снова чёткая, тело больше не сковано, он вспоминает, как дышать, хотя предпочёл бы повалиться на землю здесь же и скончаться от удушья. Никто не обратил внимания, потому что ничего стоящего не произошло, но всё равно колет в грудную клетку неоправданная обида. Под ногами тонкий слой льда – вчера весь день шёл дождь, а ночью был минус. Ребята вокруг держатся друг за дружку и замедляются или, наоборот, пытаются проскользить, разогнавшись. Алфёдов так усердно пилил взглядом силуэт с выпирающими костяшками пальцев и бинтами под рукавами, что испугался чуть ли не больше его самого, когда тот поскользнулся. Силуэт подхватывают под локти, спасая от столкновения с землёй, у него с переносицы съезжают прямоугольные очки с запотевшими стёклами, и знакомые запястья тянутся их поправить. Теперь у силуэта есть лицо – тонкие поджатые губы, идеально прямой нос и смоляные глаза. Алфёдов знает, что губы сухие и потрескавшиеся. Что на носу красная отметина от ношения неудобных на самом деле очков. А глаза во вспышке камеры ярко-зелёные. Он очень надеется, что это всё ещё так. Ещё у силуэта есть застиранное пальто, шарф (теперь не красный) и изучающий взгляд. Всегда изучающий, будто никаких других эмоций отражать не способен. Это плохо, это просто ужасно и до дикости тревожно, потому что, когда взгляд проходится по Алфёдову в ответ, у него нет ни единой мысли в черепной коробке. На секунду даже думается, что Джаст его не узнал, хотя кого-кого, а Алфёдова не узнать сложно. Алфёдов задумывается о своей приметной внешности на секунду дольше обычного и хочет расцарапать ногтями лицо. Изучающий взгляд отпускает его. Разговоры окружающих вылетают из второго уха, внутри такая пустота, что он забывает о том, что идёт, и носом валится в сугроб. Ну, как сугроб – низенькая кучка подтаявшего, утрамбованного и затвердевшего снега, которая даже не смягчает падение. Коленки явно сбиты. Никто не обратил внимания, потому что ничего стоящего всё ещё не произошло. Компания уходит вперёд – Алфёдов шёл позади и молчал, его никто не заметит. Обида колет чуть напористее, всё ещё неоправданная – в конце концов, чего он ожидал, все прогулки примерно так и проходят, давно надо было привыкнуть. Пытаясь хромым шагом догнать остальных, Алфёдов снова чувствует на себе изучающий взгляд и тут же переобувается. Когда никто не видел, всё-таки было лучше. Лёд-лёд-лёд под ногами, побаливающие колени, взгляды-взгляды-взгляды сплошным комом. Маршрут завершается в такой же неудобной точке, в какой и начинался. Алфёдову вообще весь этот район неудобен, на автобусе минут двадцать ехать надо. Оно того не стоит, точно не стоит. Надо уже понять, что никакого чуда не случится, никто резко не выделит его из толпы и не захочет подружиться, Алфёдов скорее рано или поздно станет тут посмешищем. Возможно, все его мучения во время прошлых прогулок были ради того, чтобы сегодня оказаться здесь, в пустом заросшем дворе, и снова, спустя три года, смотреть на Джаста. Просто так выходит, что люди прощаются, определяют, в какую сторону им идти и кому по пути, а они двое стоят в двух метрах и друг на друга пялятся. Алфёдов думает, что он скучал. По застиранному плащу, по криво остриженным пепельным волосам, по бинтам, по плохим узлам, по острому подбородку и сраным запотевшим очкам, по запаху сигарет, ударившему в нос, когда Алфёдов бездумно делает пару шагов вперёд. Тех самых сигарет, которые в старом городе курили все подростки, потому что другие ни у кого не удавалось достать. Тех самых, которыми три года назад провонялись и его вещи тоже. Ску-чал. А Джаст? Джаст по нему скучал? Они на лавочке сидят примерно посередине, невольно друг к другу привалившись. Алфёдов укладывает голову на чужом остром плече и наблюдает за тем, как Джаст оглядывает двор. Вспоминает, как сам был подавлен сразу после переезда. Сливающиеся в единую серую массу незнакомые улицы, незнакомые здания и незнакомые деревья, чужое небо за окнами чужой квартиры и плывущие по нему чужие облака. Попытки почувствовать «дом» здесь, доводящие до истерики. Всепоглощающая тоска по прошлому, которую Алфёдов даже не возьмётся описывать. Которая на долгие годы заменила ему с лихвой половину эмоций. (Плюсом ощущение брошенности, потому что он оставался в нескольких общих чатах, видел фотографии первых летних прогулок, видел планы на каникулы, видел, что у всех жизнь продолжается.) Джаст приехал всего неделю назад, пока не успел познакомиться ни с кем, кроме соседа по общажной комнате, который его сюда привёл. Эти пару часов прогулки тоже чувствовал себя совсем неуютно, хоть и был вовлечён в диалоги. Если Джасту одиноко, Алфёдов был бы рад его видеть. В Джасте всегда было что-то родное – возможно, та непреодолимая грусть, пожиравшая их обоих задолго до переезда. Одинаковая, просто Джасту она оставляла порезы на руках, а Алфёдову – на душе или сердце... хотя на руках тоже когда-то пробовала. Возможно, одинаковые выломанные детские площадки, на одной из которых они познакомились, будучи детьми. Может, то время, казавшееся каждому вечностью. Или желание Алфёдова думать, что у них есть хоть капелька общего спустя годы. Они подростками в дождливые дни сидели на лестничной клетке. Делили наушники. Капли барабанили по наружным подоконникам, сырая прохлада забиралась в открытые подъездные окна. Они пинались ногами, листали ленту с короткими видео, то совсем кратко переговаривались, стараясь не перебивать музыку, то вели длинные заунывные дискуссии. В плейлисте – старая любимая группа Алфёдова вперемешку с «Нирваной» и «Маккаферти». Тогда у него любимая группа менялась раз в пару месяцев, но та была последней. Сейчас он редко находит какую-то новую музыку, только по кругу приевшиеся песни переслушивает (и всё ещё по ним скучает). Они играли на школьных мероприятиях небольшой разношёрстной группой или поодиночке. Наперебой все отказывались, но тогда учителя либо обещали отпускать репетировать вместо уроков, либо звонили родителям, чтоб они со своими чадами сами договорились, и раз за разом всё повторялось: душный тёмный актовый зал, переливающиеся по рядам разговоры и крики, пищащие колонки по обеим сторонам от сцены. Волнение, хотя даже если во время выступления напрочь забыть все ноты, никто на это не обратит внимание. Даже учителя, и те не все слушали, больше увлечённые попытками успокоить свои классы. Алфёдов сочинял мелодии на пианино – коротенькие и простые, но всё ещё красивые. С ними разрешали выступать, и он их все помнит. Они курили эти всем знакомые сигареты и жались друг к другу на общественных балконах в секундных порывах (Алфёдов эти порывы всегда переоценивал). За воротник задувал ледяной сквозняк, от мороза жгло руки, щёки, уши и открытые щиколотки, а чужие объятия сквозь куртку ничуть не грели. Пепел с сигарет осыпался под ноги, и в таком положении они не раз случайно подпаливали друг другу одежду или волосы. Они рука об руку стояли во всех городских дворах и на каждой заброшке, в любой компании и в любой день. Алфёдов по этому скучает. «Ты скучаешь по своей любимой песне, Джаст? А по подъездам и площадкам? По школе, в конце концов?» «Тогда всё было просто, и ты думал, что знаешь всё хотя бы о себе. Я тоже думал.» Алфёдов мало вспоминал о Джасте эти несколько лет, но сейчас он чувствует к нему такую дикую причастность. (Он просто хочет быть частью чего-то) Они опять на ступеньках подъезда, но за окном ослепляющее солнце и крики детей, играющих на площадке. Радость и умиротворение – но Алфёдов надеялся на прежний дождь. Это больше не старые проводные наушники. Джаст ноет шутливо, чтоб Алфёдов включил что-нибудь другое. Джасту старые песни надоели. Алфёдов отказывается, упорно переключает на «Нирвану» и «Маккаферти», на старую любимую группу. Он отчаянно пытается почувствовать то же, что и три года назад, но всё тщетно. (Тошно) Он играет Джасту старые мелодии, тот смеётся, говорит что-то о ностальгии, удивляется тому, что друг их помнит, и не знает, сколько раз Алфёдов повторял их за эти годы. Джаст просит сыграть что-нибудь новое, и это вгоняет в ступор. У Алфёдова нет новых мелодий. И он не разучивает чужие. Только три года изо дня в день играет ту, что сочинил в четырнадцать. И Джаст этому искренне расстраивается, просит хотя бы попробовать: мол, сейчас ведь должно получиться намного лучше, чем раньше. (Как что-то может быть лучше, чем раньше?) (Тошно) Они не курят старые сигареты. Джаст находит себе какие-то другие, и их вкус приятен, да, но Джаст больше не пахнет прошлым. (Тошно) Они стоят в обнимку на общественном балконе. Всего секунда. Объятия хочется продлить, и Джаст теперь не против, но они не должны быть дольше, чем раньше. Как раньше – всегда лучше. (Тошно, тошно, тошно) Джаст улыбается чаще, увлечённо рассказывает о том, как сейчас живут все в родном городе. Кто-то поссорился, кто-то тоже уехал, кто-то перешёл в другую школу и оборвал с остальными связи, кто-то начал встречаться, ребята постарше женятся. Алфёдов в это не верит. Родной город в его голове навсегда законсервирован. Джаст говорит о том, что успело произойти конкретно у него. И расспрашивает Алфёдова об этих трёх годах. Что было у Алфёдова? Около года он бесконечно лежал на кровати, медленно умирая от голодания. Чуть раньше любимая группа сгорела заживо, и, слушая их песни, поднимавшие когда-то настроение, приходилось сдерживать слёзы. Всё ещё приходится. Алфёдов захлёбывался и задыхался, Алфёдов весь – бесконечное ску-ча-ю, в котором тоска по потерянному дому, по десяткам оставшихся за спиной людей, по прежним увлечениям, чувствам и самому времени. Алфёдов искренне считал, что всё, что ему в этой жизни нужно – оказаться в родном городе. Джаст говорил, что по нему всё это «скучаю» видно. Что Алфёдову бы отвлечься, прекратить вспоминать прошлое. Или, наоборот, скататься в старый город на пару дней – некоторым после перенасыщения воспоминаниями легче вернуться в новую жизнь. В общем, выбирай что хочешь! Чего Алфёдов хочет? Почему от мысли о том, чтобы снова побродить по родным улицам, корёжит? Потому что они наверняка хотя бы немного изменились? А может, потому что ему это на самом деле не нужно? Возможно, только возможно, дело не в том, что прошлое не вернуть, а в том, что Алфёдов уже не хочет туда возвращаться. Он просто привык им жить. Будучи шестнадцатилетним подростком, словил эту тоску и самостоятельно вбил поглубже себе в грудную клетку, а потом как-то забыл повзрослеть и перерасти её. Алфёдов весь – бесконечное бессмысленное «скучаю», в котором тоска по потерянному дому, по десяткам оставшихся за спиной людей, по прежним увлечениям, чувствам и самому времени, тоска по тому, что уже не имеет ценности. Он просто всегда боялся перемен – это будто заложено было в его генетическом коде. И когда Джаст говорит, что Алфёдов изменился, у Алфёдова глаза на лоб лезут. Так боялся, что не заметил, в какой именно момент новое коснулось его самого. Так боялся, что всё ещё, смотрясь в зеркало, видит себя шестнадцатилетним и, хоть убейся, ничего не может с этим поделать. Потому что рутина – не отсутствие изменений, а их медленная фаза. Потому что даже в нескончаемом дне сурка от них не убежать. Потому что побег – тоже изменение. Алфёдову больше совсем ничего не нужно, он хочет просто пропасть здесь и сейчас. Больше не нужен Джаст. Это тот вид терапии, когда садишься перед пустым стулом, представляя себе собеседника и выговаривая всё, что на душе накопилось. Потому что на самом деле Джаст здесь ни при чём, он даже не герой этого рассказа. «Скучаешь ли ты по своей любимой песне, Джаст? Нет, конечно, у тебя ведь есть новая. Скучаешь ли ты по школе, Джаст? Да-да, согласен, не нужно о ней даже вспоминать. Скучал ли ты по мне, а, Джаст? Если «да», то ты это зря! Нет смысла скучать по тому, кто не скучает по тебе в ответ!» Алфёдов ведь не думал о нём эти годы, потому что Джаст сам по себе никогда не был важен, он был просто частью картины родного города. Прилагался к остальным воспоминаниям. «Скучаю» всегда было не о Джасте и ни о каком другом человеке, а о времени. И раз это время потеряло значимость, то и Джаст тоже. А Алфёдов просто полный эгоист. Джаст проснётся следующим утром и через полчаса обнаружит, что оказался в блоке. Удивится, наверно. Алфёдов эти же полчаса назад уснул. Надеется, что крепко и надолго. Он очень устал за три года. Он не хотел бы просыпаться.