Под маской.

      — Ты вечерком свободен? — Гамма Джек хмыкнул, уже заранее зная ответ. — На свиданку не хочешь?       — У меня много дел на вечер,— холодно отвечает ему Газербеам. — Так что извини, но нет.       Джек не расстраивается. Ведь каждый раз, несмотря на многочисленные отказы, он всё равно умудряется провести всю ночь с ним в одной постели (пусть уже не с супергероем, а с адвокатом), а факт того, что Саймон ненавидит и ублажает одного и того же человека вызывает у него чувство собственного превосходства, сладкое и пьянящее.       Гамма Джек был Джексон Эдвардом в обычной жизни, чего Саймон, естественно, не знал. Для Саймона Джексон Эдвард был просто страстным, симпатичным парнем, который работал в той же кофейне, где он иногда брал свой утренний кофе. А Джек о Саймоне знал всё. Знал, что его любимый десерт – это чизкейк с шоколадом и арахисовой пастой. Знал, что он иногда носит носки с подтяжками, о которых адвокат почему-то стесняется говорить, хотя Гамма считает их довольно милыми. Особенно когда они валяются где-то на полу вместе с другой одеждой, напоминая о ночи, проведенной вместе. Джексону нравится ухаживать за Саймон. Он таскает его по ресторанам, вводит в кинотеатр и дарит ромашки, которые Саймон просто обожает.       Утром супергерой Газербеам ругает Гамма Джека за его легкомысленность, а ночью адвокат Паладино крутит бурный роман с Джеком Эдвардом, совсем не ни о чем не догадываясь. И Джека это будоражит до чертиков. Эта двойная жизнь, эта игра в притворство, этот чёртов факт того, что Саймон не знал, что за этой чёрной маской, за этим героическим пафосом скрывается тот, кто каждую ночь, в другом обличье, заставляет его сердце биться чаще, заставляет его стонать от удовольствия.       Но пока Саймон продолжал приходить к нему, сначала как Газербеам, чтобы выплеснуть гнев и разочарование, а затем как Саймон Паладино, чтобы найти утешение и страсть, Джек не собирался останавливаться. Он наслаждался каждым моментом, каждым взглядом, каждым прикосновением. Он наслаждался тем, что утром Газербеам обходит Джека стороной, а ночью Саймон страстно целуется с Джексоном, кувыркаясь с ним на кровати, скуля о том, чтобы тот поскорее раздел его.       Вечером все менялось. Когда город погружался в сумерки, Гамма Джек превращался в Джексона – не в супергероя, а просто в мужчину, который умел соблазнять и быть соблазненным. И сегодня вечером его ждал Саймон Паладино, адвокат с острым умом и горячим сердцем, который понятия не имел, с кем на самом деле проводит ночи.       Саймон, не подозревая о тайнах, которые скрывались за улыбкой и взглядом Джексона, доверял ему без остатка. Он рассказывал о своих страхах и надеждах, о делах, которые казались непосильными, и о мечтах, которые казались слишком далекими. Джексон слушал, поддерживал, ободрял — и в ответ получал тепло, которое согревало его даже в самые холодные ночи.       Но в глубине души Джек понимал, что эта игра не может длиться вечно. Тайна, которую он хранил, рано или поздно всплывёт на поверхность, и тогда всё изменится. Он боялся потерять Саймона, боялся разрушить ту хрупкую связь, которая уже стала для него смыслом жизни. И всё же, несмотря на страх, он не мог остановиться — слишком сильным было желание быть рядом, быть нужным, быть любимым.

***

      Ухмылка расплылась на лице Джексона, когда Саймон затаскивает его к себе в квартиру, торопливая закрывая дверь. В его глазах плясали озорные искорки, которые Саймон, конечно же, принимал за обычное возбуждение от их очередной встречи. Он не знал, что Джексон наслаждался этим моментом вдвойне: как Джексон Эдвард, желанный любовник, и как Гамма Джек, чья двойная жизнь была настолько запутанной, что могла бы стать сюжетом для фильма.       Саймон, прислонившись к стенке, тяжело дышал, его глаза горели предвкушением. Он притянул Джексона к себе, его пальцы скользнули по ткани рубашки, ища пуговицы.       Джексон подался вперед, его губы коснулись уха Саймона.       — Ты сегодня какой-то особенно нетерпеливый, — шепчет он, его голос был низким и бархатным, наполненным обещанием.       Он чувствовал, как напряжение Саймона нарастает, и это возбуждало его до дрожи. Это была та самая игра, в которую он играл каждую ночь, игра, где ставки были высоки, а награда – бесценна.       Саймон издал тихий стон, прижимаясь ближе. Его руки уже расстегнули несколько пуговиц на рубашке Джексона, обнажая гладкую кожу.       — Ты знаешь, почему, — прошептал Саймон в ответ, его дыхание обжигало шею Джексона. — Ты сводишь меня с ума, Джексон.       Джексон усмехнулся, чувствуя, как его собственное тело отзывается на близость Саймона. Он знал, что Саймон думает, что это просто страсть, обычное влечение между двумя мужчинами, которые нашли друг в друге утешение и удовольствие. Он не знал, что за этой страстью скрывается целый мир, полный лжи и правды, героизма и слабости.       — Это взаимно, дорогой, — ответил Джексон, его пальцы скользнули по щеке Саймона, заставляя его поднять взгляд. В глазах адвоката читалось столько желания, столько доверия, что у Джексона на мгновение перехватило дыхание. Это было то, чего он жаждал, то, ради чего он играл в эту опасную игру.       Он наклонился и поцеловал Саймона, сначала нежно, потом все более страстно. Поцелуй был долгим, глубоким, наполненным всем, что они не могли сказать друг другу вслух. Джексон чувствовал, как Саймон отвечает ему с той же силой, его руки обвились вокруг шеи Джексона, притягивая его еще ближе.       Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Саймон прислонился лбом к лбу Джексона, его глаза были полуприкрыты.       — Я так рад, что ты у меня есть, Джексон, — прошептал он. — Ты не представляешь, как много ты для меня значишь.       Сердце Джексона сжалось. Он хотел сказать Саймону правду, хотел признаться, что он тот самый Гамма Джек, которого Саймон одновременно презирал и обожал. Но слова застряли в горле. Он боялся. Боялся потерять Саймона, боялся разрушить этот хрупкий мир, который они построили вместе.       — И ты для меня значишь очень много, Саймон, — ответил Джексон, стараясь, чтобы его голос звучал искренне. Он знал, что это ложь, но в то же время это была и правда. Он действительно ценил Саймона, ценил его доверие, его страсть, его уязвимость.       Он снова поцеловал Саймона, на этот раз более решительно, ведя его в спальню. Он знал, что эта ночь будет такой же, как и все предыдущие, наполненной страстью, нежностью и ложью. И он знал, что будет продолжать эту игру до тех пор, пока сможет. Потому что Саймон был для него всем, и он не мог позволить себе потерять его.       Когда они оказались в постели, Саймон прижался к нему, его тело было расслабленным и податливым. Джексон чувствовал тепло его кожи, слышал ровное дыхание, и в этот момент вся двойственность его жизни отступала на второй план. Оставалось только это – близость, доверие, страсть. Он обнял Саймона крепче, вдыхая аромат его волос, и на мгновение почувствовал себя абсолютно счастливым.       — Раздень меня, Джексон, — шепчет Саймон.       Джексон послушно принялся расстегивать пуговицы на рубашке Саймона, его пальцы двигались с привычной ловкостью. Каждое прикосновение было наполнено нежностью, которую он так тщательно скрывал от мира, но которая так легко вырывалась наружу рядом с Саймоном. Он чувствовал, как Саймон дрожит под его прикосновениями, и это дрожание отзывалось в нем самом, усиливая желание.       — Ты такой нежный, — прошептал Саймон, его голос был хриплым от нахлынувших чувств. Он провел рукой по груди Джексона, ощущая биение его сердца, которое, казалось, стучало в унисон с его собственным. — Я люблю тебя, Джексон.       Эти слова, произнесенные так просто и искренне, ударили Джексона сильнее любого удара. Он замер на мгновение, его пальцы остановились на последней пуговице. Любовь. Это было то, чего он боялся больше всего. Любовь, основанная на лжи.       — Я тоже тебя люблю, Саймон, — ответил Джексон, и на этот раз в его голосе прозвучала такая боль, что он сам испугался. Он знал, что это не просто слова, это было признание в его собственном, искаженном мире. Он любил Саймона, любил его таким, каким он был, и любил ту часть себя, которая могла быть рядом с ним.       И Газербеама он тоже любил.       Эдвард продолжил раздевать Паладино, его движения стали более уверенными, но в то же время более осторожными, словно он боялся повредить что-то хрупкое. Каждый обнаженный участок кожи Саймона вызывал в нем бурю эмоций. Он видел в нем не только любовника, но и человека, который верил ему безгранично, человека, который давал ему силы жить в этом двойном мире.       Когда рубашка была снята, Джексон провел ладонью по плечам Саймона, ощущая гладкость его кожи. Он смотрел в его глаза, полные нежности и доверия, и чувствовал, как его собственная маска спокойствия начинает трескаться. Он хотел кричать, хотел признаться во всем, но страх сковывал его.       — Ты прекрасен, — прошептал Джексон, его голос был едва слышен. Он наклонился и поцеловал Саймона в плечо, чувствуя, как тот вздрагивает от его прикосновения.       Саймон повернулся к нему, его губы нашли губы Джексона в новом, еще более страстном поцелуе. В этом поцелуе не было места лжи, только чистое, неподдельное желание и глубокая привязанность. Джексон отвечал ему с той же силой, отдаваясь моменту, пытаясь забыть о своей двойной жизни, о Гамма Джеке, о всех тех тайнах, которые он хранил.       Когда они наконец отстранились, оба были запыхавшимися. Саймон прижался к нему, его тело было полностью расслабленным. Джексон обнял его крепче, чувствуя тепло его тела, слыша ровное дыхание. В этот момент он чувствовал себя ни Джексоном Эдвардом, ни Гамма Джеком, а просто человеком, который любил другого человека.       — Я хочу тебя, Джексон, — прошептал Саймон, его голос был полон желания.       Джексон ответил на его слова, не произнося ни звука, лишь поцеловав его снова. Он чувствовал, как Саймон отвечает ему с той же силой, как их тела сливаются в едином порыве, и в этот момент он почти забывал о том, кто он на самом деле. Почти.       Но где-то глубоко внутри, под слоем обнаженной плоти и пылающих чувств, таилась та самая двойственность, которая не давала ему покоя. Гамма Джек, его другая жизнь, его другая сущность, всегда была где-то рядом, готовая напомнить о себе в самый неподходящий момент. И сейчас, в этой интимной близости, она казалась особенно назойливой.       Он отстранился на мгновение, его взгляд скользнул по лицу Саймона, ища в нем подтверждение того, что все это реально, что он не просто играет роль. Саймон смотрел на него с такой искренностью, с такой любовью, что Джексону стало еще тяжелее. Он видел в глазах Саймона отражение себя – того себя, которого он хотел бы видеть всегда, но которого, как он знал, не существовало.       — Ты в порядке? — тихо спросил Саймон, его пальцы нежно коснулись щеки Джексона.       Джексон кивнул, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась натянутой.       — Да, просто… задумался.       — О чем? — в голосе Саймона прозвучала легкая тревога.       Джексон хотел сказать правду. Хотел выплеснуть все, что накопилось внутри, признаться в своей лжи, в своем страхе, в своей любви, которая была так переплетена с болью. Но слова застряли в горле. Он не мог. Не сейчас. Не здесь.       — О нас, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно. — О том, как я счастлив быть с тобой.       Саймон улыбнулся, и эта улыбка растопила часть ледяной корки, сковавшей сердце Джексона. Он снова прижался к нему, и блондин обнял его в ответ, пытаясь поверить в реальность этого момента, в реальность своих чувств.       Джексон медленно провёл руками к своему ремню. Металлическая пряжка холодила пальцы, привычное движение, которое всегда сопровождало переход. Переход от одного себя к другому.       Гамма Джек расстраивает ремень перед каждой девушкой, а Джексон Эдвард только перед Саймоном.       Он расстегнул пряжку. Щелчок металла прозвучал в тишине комнаты, как выстрел. Джексон почувствовал, как напряжение в его теле немного ослабло. Он больше не был Гамма Джеком, который использовал свою силу и свою сущность для достижения своих целей. Он был Джексоном, который хотел быть с Саймоном. И это было все, что имело значение.       Страсть, которая до этого момента тлела под поверхностью, теперь вспыхнула с новой силой, захватывая их обоих. Джексон почувствовал, как его тело отзывается на прикосновения Саймона, как желание становится всепоглощающим.       Саймон звякнул бляшкой своего ремня и расстегнул ширинку, освобождая себя от последнего барьера в его скромном характере. Его трудно было назвать скромником, когда он проводил ночи с Джексоном.       Руки Эдварда двинулись ниже, скользнули под поясок простых хлопковых боксеров Саймона, встречая уже готовое, жгучее доказаство ответного желания. Саймон выдохнул стоном, запрокинув голову, его пальцы впились в светлые, мягкие волосы Джексона.       Он не стал медлить, его ладонь скользнула под резинку, и он ощутил всей кожей — жар, упругость, влажность. Саймон издал звук, средний между стоном и рычанием, его голова откинулась назад, обнажив длинную линию горла, где бешено пульсировала жила. Он обхватил член Саймона ладонью, скользнул большим пальцем по упругой головке, уже влажной от предвкушения.       — Вот так, — выдохнул Джексон, его дыхание обжигало шею Саймона. Он медленно сжал пальцы, изучая реакцию.       — Джексон… — только и смог выдохнуть Саймон, его пальцы вцепились в волосы, не то притягивая, не то умоляя остановиться.       Саймон выдохнул не стон, а прерывистый, хриплый звук, будто воздух вырвался из него насильно. Его голова откинулась на подушку, глаза закрылись, а пальцы, сильнее вцепившиеся в светлые волосы Эдварда, задрожали.       — Черт возьми, Саймон … — прошептал Эдвард, наклоняясь к его шее. Его губы коснулись точки под ухом, где пульс отбивал бешеный ритм. — Ты уже весь мокрый.       Он провел большим пальцем по чувствительной головке, собирая каплю влаги и размазывая ее медленным, невыносимым круговым движением. Тело Саймона выгнулось дугой, будто от удара током.       — Боже… — выдохнул Саймон. Его ноги раздвинулись шире, приглашая, требуя.       Эдвард ответил низким смешком, похожим на рычание. Он усилил хватку, начал медленные, размеренные движения сверху вниз, внимательно следя за каждым изменением в дыхании Саймона, за каждым подрагиванием его век. Его второй рукой он придержал бедро Саймона, пальцы впились в упругую мышцу.       — Говори, — приказал Эдвард губами прямо у его рта. — Скажи, чего ты хочешь.       Ответа не последовало — только сдавленный стон, когда пальцы Эдварда сжались чуть сильнее, его ноготь лёгким, щекочущим движением прошёлся по самой чувствительной нижней части головки.       — Молчишь? — губы Эдварда растянулись в усмешке, влажной от дыхания Саймона. — Ну смотри.       Его движения изменились — стали не плавными, а резкими, короткими, выверенной атакой снизу вверх. Каждый рывок ладони заставлял Саймона вздрагивать, его бёдра дёргались, пытаясь найти опору, но рука Эдварда на его мышце была стальным капканом.       Внутри всё у Саймона сжалось, перекрутилось, жаркая волна подкатила к самому краю. Он закусил губу до боли, пытаясь оттянуть момент, но Эдвард видел всё — тень гримасы на его лице, дикий блеск в приоткрытых глазах под очками.       — Не смей, — голос Эдварда был низким и вязким, как смола. — Ещё рано.       Его ладонь разжалась, сменив яростный темп на невыносимо медленное, ленивое скольжение. Палец снова собрал выступившую каплю, смазал её, наслаждаясь тем, как Саймон дрожит под ним.       — Вот теперь, — Эдвард наклонился, коснувшись лбом его лба. — Последний шанс. Скажи. Или я остановлюсь, — он просунул палец под подтяжку на носке Саймона, оттянул и отпустил, лямка несильно шлёпнулась о кожу адвоката.       Дрожь, пробежавшая по телу Саймона, была уже не от наслаждения, а от животного страха потерять это прикосновение. Его пальцы впились в плечи Эдварда.       — Трахни меня, пожалуйста...       Эдвард ощутил, как последнее слово — это «пожалуйста» — обожгло его изнутри, превратив железную хватку контроля в белый раскалённый металл желания. Его собственная одежда внезапно стала невыносимым грузом.       — Хороший мальчик, — прошептал он, и в его голосе зазвучала новая нота, хриплая от напряжения, пока его пальцы одной рукой яростно расстёгивали собственную ширинку. Другой рукой он приподнял бёдра Саймона, подсунув под него скомканную подушку.       Голос Саймона, сорвавшийся в хриплый шёпот, повис в воздухе, лёгкая улыбка скользнула по губам Эдварда. Он смотрел, как слёзы смачивают тёмные ресницы Саймона, как его горло сжимается в нервном спазме. Это была не мольба, а признание полного поражения.       Его свободная рука потянулась к тумбочке, движение было спокойным и деловитым. Звонкое щелканье открывающейся крышки флакона прозвучало громко в тишине комнаты. Эдвард нанёс прохладную жидкость на пальцы, его взгляд при этом не отрывался от лица Саймона, отмечая, как тот зажмуривается в предвкушении.       Первый палец вошёл легко — тело Саймона, подготовленное его же собственным напряжением, приняло его с влажным, податливым гостеприимством. Саймон ахнул, и его пятки упёрлись в простыню, но Эдвард прижал его бёдра к матрасу, не давая отстраниться. Он работал методично, добавляя вторую фалангу, растягивая, нащупывая ту самую точку, от которой дыхание Саймона оборвалось и стало прерывистым и мокрым от слюны.       — Боже, как же тебе этого хочется, — констатировал Эдвард, наблюдая, как внутренние мышцы Саймона судорожно сжимаются вокруг его пальцев.       Когда он добавил третий палец, Саймон закричал, коротко и резко. Его очки сползли набок.       — Боже мой, Джексон, — захныкал Паладино.       Эдвард освободил себя из тесных штанов, и Саймон увидел — расплывчато, через влагу и стёкла, — как напряглись мышцы его живота. Наконечник упёрся в растянутое входное кольцо, и Эдвард не стал форсировать. Он ждал, чувствуя, как всё тело под ним трепещет в терзающем ожидании.       А потом Джексон вошёл — не толчком, а неумолимым, растворяющим всё на своём пути напором. Саймон взвыл, его спина выгнулась дугой, а пальцы вцепились в простыни, будто пытаясь удержать рассыпающийся мир.       — Тише, — приказал Джексон, его голос был низким и густым, как смола. — Расслабься, милый.       Он установил медленный, размашистый ритм, каждый выход почти до конца, каждый вход — глубже и нетерпеливее. Саймон был разломан, насквозь пропитан им, каждый мускул пел от боли и нарастающего, чудовищного удовольствия. Джексон наклонился, его горячее дыхание обожгло ухо.       — Ты чувствуешь? Ты чувствуешь меня, да? — он вогнал себя до упора, заставив Саймона вздрогнуть.       — Блять, как хорошо.. — Саймон прикрыл глаза, задрав голову. — Да, да, Джексон, да, быстрее.. — он прикрыл рот рукой.       Джексон хмыкнул, наслаждаясь реакцией Саймона на каждый его толчок. Он прикусывает губу, чуть сильнее наваливаясь на Саймона, заставляя его приподнять ногу. Паладино тяжело дышит, закрыв глаза, его лицо иногда искажалось в гримасе удовольствия, когда Джексон задевал чувствительные места внутри него.       — Шлёпни меня, пожалуйста, — жалобно шепчет Паладино.       Джексон услышал эту мольбу — тонкую, как паутина, и влажную от стыда. Искажённое удовольствием лицо Саймона Паладино было обращено в сторону, щека прижата к подушке. Воздух в комнате был густым, насыщенным запахом пота. Джексон знал анатомию Саймона лучше, чем свои пять пальцев: каждый нервный узелок, каждую мышцу, которая вздрагивала под его контролем.       — Повтори, — приказал Джексон голосом, низким и лишённым колебаний. Он не замедлял темпа.       — Пожалуйста… шлёпни меня, — выдохнул мужчина, его тело выгнулось в тщетной попытке уйти от глубоких толчков, которое одновременно и мучило, и возносило.       Удар ладони Джексона обрёл плоть не с резким хлопком, а с глухим, сочным звуком, который отозвался эхом в тишине комнаты. Кожа на ягодице Саймона немедленно вспыхнула алым румянцем, идеальным отпечатком. Его тело напряглось, как тетива лука, а затем безвольно обмякло в подушку с долгим, сдавленным стоном, который вибрировал прямо в точке их соединения. Джексон почувствовал, как внутренние мышцы Саймона судорожно сжались вокруг него.       — Блять, — рычит Джексон, чуть ускоряя темп, сжимая простынь. Он вздёрнул головой, убирая непослушные волосы с лица. — Нужно ещё? — его вопрос прозвучал не как предложение, а как спокойный, риторический вывод.       Правая рука скользнула с бедра партнера на основание его позвоночника, прижимая с новой, неоспоримой силой. Угол изменился, и Саймон вскрикнул — высоко и резко.       — Да, пожалуйста, ещё! — несдержанно просит Саймон, приподнимая на локтях. Его очки спасли с переносицы, он попытался их поправить, но вместо этого лишь опять свалился на подушку.       Ладонь Джексона, нагретая кожей Саймона, замерла в воздухе, ощущая излучаемое тепло. Налитая кровью кожа под ней пульсировала в такт его собственному сердцебиению.       — Счёт, Саймон, — произнёс Джексон, голос его был подобен приглушённому удару стали о камень. — Ты обязан вести счёт.       Он методично опустил руку снова, нанося удар строго симметрично первому. Звук был более плотным, отчётливым. Два пылающих отпечатка легли на бледную кожу, как два клейма, два совершенных доказательства владения. Саймон вздрогнул всем телом, и его внутренние мускулы, будто живые щупальца, обвились вокруг члена Джека с новой, животной силой, пытаясь поглотить его глубже.       Джексон позволил себе короткий, низкий выдох, наполненный удовлетворением. Его свободная рука опустилась на шею Саймона, обхватив её не для удушения, а для фиксации — тёплые пальцы легли над ключицами, ощущая под собой бешеный пульс. Угол стал абсолютным, каждый толчок достигал цели с хирургической точностью.       — Три, — хрипло отсчитал Саймон, его слова растворились в складках наволочки.       Следующий удар пришёлся выше, где плоть была более нежной, почти у самого начала межъягодичной складки. Стон Саймона сорвался с губ, нечеловечески высокий и обрывистый.              Он выгнул спину дугой, пресс напрягся, как доска, а его рука беспомощно вцепилась в простыню, вырывая её из-под матраса. Внезапно из его члена, прижатого к животу, брызнула первая, прозрачная капля, неотрывная и блестящая в тусклом свете. Джексон отметил это, и его губы растянулись в беззвучном подобии улыбки. Он приостановил движения, позволяя Саймону ощутить полную, невыносимую глубину его проникновения, жар и тяжесть внутри.       — Тебе это нравится, да?, — говорит Джексон, проводя большим пальцем по раскалённому оттиску на коже. Он ощущал, как тело под ним дрожит мелкой, беспрерывной дрожью.       — Да… нравится, — выдохнул Саймон, его голос был разбитым и хриплым.       Этого было достаточно. Джексон убрал руку с шеи партнёра, опустил её вдоль его тела и сомкнул пальцы вокруг основания члена Саймона, который был твёрдым и обжигающе влажным. Его захват был тёплым и властным. Он синхронизировал ритм: глубокий, размашистый толчок вперёд совпадал с твёрдым движением кулака вверх.       — Д-джексон! — Саймон резко обнял парня, слегка царапая ногтям его спину. — Быстрее, пожалуйста... Ах!       Джексон усмехнулся, чувствуя, как Саймон извивается под его напором. Он ускорил темп, его движения стали более резкими, более требовательными. Каждый толчок был наполнен силой и страстью, каждый взмах кулака — обещанием ещё большего наслаждения. Саймон стонал, его тело выгибалось дугой, дыхание становилось прерывистым и частым. Он был на грани, и Джексон знал это. Он чувствовал это в каждом дрожащем мускуле, в каждом тихом всхлипе, вырывающемся из его груди.       — Ты мой, Саймон, — прошептал Джексон, его голос звучал как обещание и как приговор одновременно. — Ты мой.       И Саймон, не в силах сопротивляться, не желая сопротивляться, лишь сильнее впился в его спину, отдаваясь на волю волны, которая неумолимо несла его к пику.       — Да… — выдохнул Саймон, его тело сотрясалось в предвкушении.       Он чувствовал, как жар разливается по венам, как каждый нерв отзывается на прикосновения Джексона.       Джексон, видя это, усилил нажим, его движения стали более уверенными, более властными. Он чувствовал, как Саймон поддается ему, как его тело откликается на каждое его движение.       Эдвард почувствовал, как Саймон приближается к пику. Он ускорил темп, его движения стали более резкими, более страстными. Он чувствовал, как Саймон извивается под его напором, как его тело выгибается дугой.       — Ах…! Божечки…! — выдохнул Саймон, его голос был полон наслаждения. Он чувствовал, как волна удовольствия накрывает его, как тело сотрясается в экстазе. Он изогнулся в спине, когда Эдвард задел его простату. — Боже, ты невероятный, Джексон!

***

      — Боже, ты придурок, Джек, — фыркает Газербеам, сложив руки на своей шикарной талии, которую так любил Гамма. Сжимать её, гладить.       Вот только Газербеам об этом не догадывается.       — Ну откуда я знал, что у неё аллергия на ромашки, — Гамма Джек повис вниз головой в двух местах над землёй, размахивая цветами туда-сюда.       Ромашки – это слишком по детскому. Но Саймон их очень любит. А значит и Газербеам тоже. И Джек купил их именно из-за этого.       Газербеам скрестил руки и уставился на Джекa с таким выражением, будто собирался выдать ему лекцию по ботанике и этикету одновременно, хотя из-за шлема его глаз не было видно.       — Слушай, как насчёт совместной прогулки сегодня вечером? — Джек всё ещё висит вниз головой, чувствуя тяжесть плаща, который так же свисает к полу. Он протягивает ромашки в сторону Газербеама, подлньев к нему ближе. — Или у тебя снова есть неотложные дела? — хмыкнул.       Газербеам издал звук, который мог быть чем угодно от раздраженного вздоха до сдавленного смешка. Джек не мог разобрать. Газербеам смотрел на перевёрнутое лицо Гамма Джека, словно пытаясь что-то разглядеть в его зелёных глазах. Немного смутившись, он берёт цветы.       — Да, у меня.. У меня дела, — покачал головой Газербеам, отведя взгляд, хотя шлемом, конечно, не видно.       Дела, конечно. Всегда у него «дела», когда речь заходит о чём-то, что может быть воспринято как свидание. Или просто время, проведённое вместе, не связанное с миссиями и спасением мира. Но Джек не расстраивается. Потому что он знает, что каждый отказ для Джека является приглашением для Джексона. Потому что он знает, какие именно «дела» у Газербеама сегодня на вечер.       — Понятно, — протянул Джек, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более непринуждённо. — Ну, может это к лучшему? — он хмыкнул, приближаясь ещё ближе к напарнику. — Потому что если ты увидишь меня без маски, тогда ты точно не устоишь, — он прикрыл глаза, вытянул губы в трубочку, требуя поцелуй, но Газербеам положил свою ладонь в перчатке на его рот.       — Поэтому лучше останься в ней, — улыбнулся Газербеам, чуть оттолкнув Джека от себя.       Он бросил на блондина последний взгляд, прежде чем развернуться и начать уходить своими изящными шагами, которые сводили с ума Джека. Он развернулся и встал на ноги, пару раз моргнув, следя за уходящим напарником. Он чуть облизнулся губы, оценивая каждый изгиб на теле Газербеама, его стройные ноги и подтянутую задницу.       Гамма Джек когда-нибудь ему всё расскажет. Когда-нибудь, но не сегодня.