Prendre des photos de lui

***

— Ты можешь не ерзать?       Дазай Осаму редко фотографировал людей. Они слишком подвижны, неподвластны даже под самыми грубыми руками. Их эмоции в большинстве своем наиграны — будто улыбка на снимке — это что-то обязательное. Но ведь и переубедить таких сложно. Его объектив ловил трещины в асфальте, закатное солнце, фотографии которого зачастую были засвечены. Следы дождя, осенних листьев, свет, пробивающийся сквозь разбитые стекла заброшенных зданий, следы постепенно уходящей жизни.       Дазай ловил все существующее и завораживающее, будто бабочек булавкой, — безжалостно и с холодным азартом коллекционера. Иногда казалось, что Осаму живет в другом восприятии времени, и именно его желает заморозить, заставить замереть в определенную секунду и запечатлеть на вечную пленку воспоминаний. Он разыскивал кадры распада, беспристрастный барьер между ним и миром.       Все было именно так... До одного момента. Точнее, до появления в его мире одной очень непосредственной личности.       Чуя ненавидел камеры, они были лишь назойливыми третьими глазами в их размеренно текущей жизни и пространстве. Он отворачивался, закрывался рукой, делал вид, что от неприязни, но на самом деле щурился от вспышки, угрожая когда-нибудь размазать аппарат по асфальту или вышвырнуть в окно. На деле же он никогда не мешал Дазаю, зная, как многое эти снимки для него значат. Мир последнего сузился именно до него, до этих рыжих непослушных прядей волос, бездонных глаз, которые, кажется, никогда ему не врали. До его особой грации, до того, что никогда бы не увидели другие. До плавных, внезапно резких, затем снова спокойных движений. За шаблонной силой, возможной жестокостью и твердым характером всегда прячется что-то невероятное. Может, и в Дазае есть нечто подобное. Хотя для Чуи это давно неоспоримый факт, ведь, находясь так долго друг с другом рядом, сложно не заметить явного, хоть и так глубоко спрятанного.       На балконе было прохладно и зябко, фонари озаряли своим светом бульвары и узкие улочки, шум от дорог одновременно убаюкивал и резал слух, птицы отложили свои звонкие песни до следующего утра. Миллиарды звезд сверкали где-то за тысячи световых лет от них, складывались в рисунки и незамысловатые фигуры. Парни бы давно замерзли, не притащи они сюда плед и небольшой термос горячего глинтвейна. Было спокойно. Щелкал объектив, воспроизводя снимки. Бокал теплого, слегка кисловатого вина крутился в руке, не позволяя вкусу осесть на дно. Долька апельсина плескалась в жидкости, напоминая маленькое солнце. При особо сильном вращении она прилипала к стеклянным стенкам посуды, заставляя возвращать её обратно ложкой. Пепельница заполнилась до краев еще пару дней назад, но, кажется, совсем никого не смущала своим существованием. — Убери уже, темно. Сам жаловался, что ничего не видно. — Накахара повернулся к партнеру, глядя прямо в стекляшку камеры. Раздался еще один щелчок, у старенькой зеркалки выскочила вспышка. Дернуться Чуя успел только тогда, когда Осаму с довольным лицом рассматривал картинки, высвеченные на маленьком экране устройства. — А теперь вполне нормально... Встань-ка еще раз, как до этого. — Он не поднял взгляд, продолжая листать фотографии.       Чуя вздохнул, проглатывая раздражение вместе с порцией алкоголя, опираясь на поручни и вновь отворачиваясь. Раз так нравится, пусть снимает, все равно же не отстанет... Если так подумать, для чего Дазай начал делать это изначально? Говорят, люди не совсем подсознательно, но с помощью камер надеются запечатлеть то, что так бояться потерять. Учитывая основной род деятельности Чуи, это вполне возможно. Дазай хранил каждый снимок. Казалось, их можно было собрать в целую хронологическую последовательность их маленького мирка. Или коллекцию. Хотя так и было. — Зачем ты вообще этим занимаешься? — Мм? Ну как же. Пересматривать когда-нибудь... — К чему такая сентиментальность? Мы и так постоянно вместе. — он перебил его новой фразой, после чего зажёг очередную сигарету, поглядывая на заполненную доверху окурками стекляшку. Тишина снова заполнила пространство, пока Накахара снова не заговорил. — Дай хоть посмотреть.       Осаму протянул камеру, как бы взамен забирая у него бокал, делая пару глотков. По сравнению с прохладным воздухом улицы напиток быстро распространяющимся теплом окатил тело изнутри, будто под самой кожей. Чуя взглянул на одну фотографию. Вторую. Они были такими живыми и дышащими, несмотря на то, что на многих Чую было еле видно. Будь то его пара пальцев, сжимающие сигарету, то его прекрасные локоны волос, контрастирующие с мрачным окружением. Дазай никогда не носил с собой световые приборы или какое-либо обмундирование, кроме фотокамеры, но, несмотря на это, он ловил мгновение так ловко, что, не зная задумки, можно было легко отличить гаммы и эмоции, которые они передают. Накахара так долго рассматривал все это, что долистал до того снимка, происхождение которого совсем не помнит.       Он спящий, запутанный в плед по самую шею, глаза умиротворенно закрыты в полудреме. Луч света из ближайшего окна подсвечивал его волосы, заставляя сиять и искриться под взором золотистой звезды. Копна слегка запутана в некоторых местах, пряди распластались по всей подушке и даже больше. До этого момента и сам Чуя не знал, как выглядит во сне. Осаму был единственным. Единственным, кто мог видеть в нем это. Спокойствие, безмятежность, в какой-то степени беззащитность. И дело не столько в том, что это трудно заметить. Накахара бы просто не позволил никому другому подобраться так близко. — Я так не выгляжу. — После долгого рассматривания именно этого снимка, Чуя наконец отдал комментарий. — Это уже похождение на сталкерство. Ты вообще спишь? — Ага, а кто же это тогда, если не ты? Все задокументированно. — он улыбнулся, глядя ровно в глаза собеседника, будто следил за каждым микроскопическим движением его зрачков. Накахара как вызывал у него восторг семь лет назад, так и продолжает по сей день. Дазай бы не стал врать и признался бы вслух, что он его муза во всех понятиях этого слова. Когда-то этот человек вернул его "к жизни", вдохновил на существование, вдохновил на нахождения смысла жизни даже в мелочах. Вдохновил на чувства.       Чуя, делая вид, что недовольно, цыкнул. Легкое, и, конечно, притворное раздражение выступило среди черт его лица. Творчество его партнера было и вправду необыкновенным. Иногда и вызывало негативные эмоции, но, как итог, все, чего коснулись его руки, уже казалось чем-то необычным.       Понять мысли Дазая, когда он их выкладывал словами, было тяжело, но... Вполне возможно. Чуя предпочитал дать ему выговориться, когда это необходимо, даже если ничего из сказанного он не поймет. Накахаре тоже было нелегко первое время. Казалось, что они не способны выражать то, что испытывают друг к другу, что годы наигранной "ненависти" свыше... Благо, это давно дела минувших дней и даже лет. — Ты знаешь, что невероятно фотогеничен? — Дазай с восхищением снова вознес прибор на уровень глаз, через него наблюдая за любимым. Сколько бы лет ни прошло, этот облик и даже малейшее упоминание будет греть душу так сильно, будто у сердца развели кострище. — Ага. Каждый день слышу. — Чуя усмехнулся, не столь язвительно, сколько с щемящей душу нежностью.       "Съемки" шли своим ходом, как это бывало подобными вечерами. Затвор фотокамеры цокал при очередной попытке запечатлеть будто саму душу партнера. С самого их первого знакомства, какие бы чувства Осаму не испытывал, он точно знал, что Накахара неземной человек. И внешне, и внутренне, он всегда был именно тем, кем бы Дазай мог восхищаться целую вечность. Когда юный фотограф перебарщивал с алкоголем или в ярком, выжигающем сетчатку глаз сне, он видел Чую настоящим божеством. И ему не казалось это странным. С того времени утекло много воды, включая их старые, довольно-таки странные контакты. Опыт видеть друг в друге красоту приходит не сразу, и как же парням повезло, что они были рядом достаточное количество времени.       Небо на западе уже давно догорело и истлело последними огоньками вечернего света.       Шум городских дорог, бульваров, улочек и перекрестков постепенно стихал. Поселение понемногу укутывалось в умиротворяющее одеяло царства снов. Лампочки вывесок и фонарей мелькали, как будто подмигивали и желали жителям спокойной ночи. Издалека, сквозь хрустальную пелену ещё не совсем весеннего воздуха, послышался лай дворовой собачонки. Где-то с характерным звуком разломилась ветка, хрустящие остатки снега пытались скрыть уже восходящие травы. Пронесся шелест прошлогодних листьев, уже выбравшихся из-под зимних залежей белой воды. Температура стала падать более ощутимо. Прохлада, которая сначала лишь пощипывала кожу, пробиралась и под теплые покрывала, заставляя немного вздрогнуть. Через пару месяцев и её не станет, нагрянет солнце, жаркая погода и столь долгожданное лето.       Их маленький мир окончательно погрузился в ночь, небо вырядилось ещё более мрачным, черным, бархатным оттенком, а звездочки стали только ярче. Может, они тоже подмигивают? В современности не принято быть суеверным, но всегда хочется думать, что вселенная дает тебе хоть какие-то знаки. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — Осаму продолжал ловить фокус кадра, на пару секунд повисла тишина. — Что перестану снимать, и этот момент в моих воспоминаниях исчезнет. Ты тоже. — Не исчезнет, — рука дотянулась до камеры, опуская её вниз, открывая взор партнера на себя настоящего, не искаженного, не разделенного линзой. — Хватит нести чушь. — Он подошёл ближе, рука коснулась шатена и подтянула к себе. Ладонь, только что касавшиеся пряди, переметнулась к щеке, слегка поглаживая кожу. Голова склонилась в бок, будто Дазай разглядывал произведение невиданной красоты. Волосы несильно трепал прохладный ветер. Веки слегка опустились. Расстояние сократилось до минимума, отчего парни могли чувствовать смешивающееся между собой горячее дыхание друг друга. Губы соприкоснулись с другими в нежном вопрошении, на что незамедлительно получили ожидаемый ответ — легкое движение, полностью принимавшее происходящее. Не прошло толком и времени, как излишнее изящество пропало. Мир сузился до этих прикосновений, ярко ощущалось биение сердца в груди обоих. Рука сама собой нашла опору в твердом предплечье, сжимая мятую ткань одежды. Пульс бился где-то в ушах, заслоняя собой лишний окружающий их шум.       В горле запершила горечь избытка корицы.       Больше они не цеплялись за прошлое. Будь то мимолетное запечатление мгновенья камерой или треплящие и волнующие неспокойные души воспоминания. Этого не было. Осталось лишь настоящее, не пойманное и утекающее воспоминаниями в бесконечный круговорот мыслей, но происходящее. Многое кажется нереальным, но нужно лишь протереть линзу запыленного объектива или вовсе снять его.

***

Все фотографии — это точная копия, но ни одна из них не является правдой.