как же я ненавижу эту часть техаса/man i hate this part of texas

      Когда Кэрол зовёт, Зося приходит. Такова их природа.       Поэтому, когда Кэрол звонит, наполовину пьяная, хотя кажется, будто сильнее:       — Пожалуйста, вернись, детка, мне так одиноко. Манусос свалил, даже не сказал куда. Мне нужна ты. Я скучаю. …Зося приходит.       Это риск. Надеяться, что Они ещё не нашли способ обратить Кэрол. Ещё один риск это тот, что валит Зосю судорогой прямо на пол её гостиной. Она молится богу, чтобы в этот раз пострадавших было не слишком много.        — Прости, — бормочет Кэрол, хотя она всё ещё злится на неё, на Них, на кого бы то ни было. Она ловит Зосю и осторожно опускает её на пол. Кэрол могла бы быть злее, чем когда-либо в жизни, могла бы ненавидеть Зосю всей душой, и всё равно не смогла бы спокойно смотреть, как та дёргается и содрогается вот так.        Она пытается вспомнить, что Манусос говорил ей о введении антидота.        Она молится богу, чтобы они не ошиблись с этой штукой.        Игла прокалывает кожу на шее Зоси. Судороги не прекращаются. Игла гнётся, из раны идёт кровь. Кэрол впрыскивает препарат в кровоток Зоси, затем включает любительскую радиостанцию Манусоса. Комнату заливает звук, от которого ломит голову: стремительная переборка громких, пронзительных тонов.

***

      Зося продолжает биться в судорогах ещё долго после того, как Другие приходят в себя. Кэрол знает это, потому что получает от Них телефонный звонок.       — Пожалуйста, Кэрол, — умоляет голос Дэвиса Таффлера.       — Если хоть один из вас, ублюдков, подойдёт к нам ближе чем на милю, я превращу Альбукерке в кратер, — говорит Кэрол Им и бросает трубку.       Зося всё ещё бьётся на полу. Судороги становятся всё сильнее, всё резче. Из её горла вырываются сдавленные, искажённые звуки, которые застревают между стиснутыми зубами. Кэрол морщится, подкладывая под голову Зоси подушку, стирает бисеринки пота с линии роста волос. Она старается не вспоминать, как переплетала пальцы в этих волосах и тянула. А значит, конечно же, вспоминает.       На особенно болезненный всхлип Кэрол неожиданно для себя прижимает ладонь к щеке Зоси, большим пальцем стирая слюну, собравшуюся в уголке её губ.       — Давай, Зося, — шепчет Кэрол. — Давай, борись. Ты справишься. Я… Я прямо зде…       Она обрывает себя. Резкий всплеск тревоги. Будет ли её присутствие желанным, когда Зося снова станет Зосей, а не Ими? Вспомнит ли она хоть что-нибудь? Кэрол сжимает одну из рук Зоси между своими ладонями. Так тихо, что едва слышит сама себя, она повторяет:       — Давай, Зося.

***

      Зося перестаёт биться в судорогах спустя, ну, Кэрол не совсем уверена, сколько именно. Слишком долго. Пугающе долго. Она не приходит в себя и не шевелится. Она просто останавливается.       Кэрол лежит рядом с ней на полу гостиной, всё ещё держа её за руку, и резко дёргается от этой перемены.       — Зося? — Спрашивает она.       Зося неподвижна.       — Зося? — Повторяет Кэрол, теперь уже с отчаянием. Она сильно толкает Зосю в плечо. Ничего. В панике Кэрол хватается за её плечи и трясёт. — Зося, эй.       Ничего. Ноль. Большое жирное ничего.        — Блять блять блять блять блять, — бормочет Кэрол. Её дрожащие руки ищут пульс, ухо прижимается к груди Зоси, выслушивая признаки жизни.        Сердце бьётся сильно. Грудь поднимается и опускается в ритме дыхания.        Кэрол с облегчением выдыхает.       — Ты в порядке, — говорит она, хотя сама не до конца в это верит. Но Зося жива. У неё есть дыхание и пульс, а значит, при всех обстоятельствах, ей лучше, чем могло бы быть. 

***

      К тому моменту, когда Манусос снова приезжает в дом Кэрол, горизонт уже светится угрозой нового утра, а у Зоси жар, как и должно быть, согласно всему, что они планировали. Она всё ещё не двигается, но дышит, сердце бьётся, и даже этот жар является тоже признаком жизни.       — Помоги мне перенести её в мою кровать, — говорит Кэрол.       Зося чертовски раздражающе высокая, словно целиком состоит из длинных, раскидистых конечностей, так что поднять её бессознательное тяжёлое тело совсем не просто. Кэрол помогает Манусосу. Он напрягается. Он и Зося почти одного роста, а Кэрол мечется рядом, вся на нервах.        — Кэролстурка, — выдыхает он наполовину рыком, задыхаясь под весом ещё одного взрослого человека у себя на руках. — Ты не помогаешь.       Неловкая, пыхтящая перебежка к подножию лестницы, и Манусос поворачивает голову, чтобы одарить Кэрол убийственным взглядом.       — Тогда положи её в гостевую! — Огрызается Кэрол. — Господи, да мне насрать. Я просто хочу убрать её с пола.       Ещё возня, хриплые вздохи. Неровные, неуклюжие шаги. Манусос случайно прикладывает голову Зоси о дверной косяк.       — Блять, Иисусе, будь осторожнее! Cuidado , она enferma , помнишь?! — Отчитывает Кэрол, тут же подхватывая голову Зоси, проверяя, нет ли шишек. Манусос весь в поту, стискивает зубы и предупреждает:       — ¡Carolsturka, voy a dejarla caer!       У Кэрол нет времени тянуться к приложению-переводчику, да и она не совсем уверена, что он только что сказал (что-то про «брошу её»? Но это же не имеет смысла). Но выражение его глаз заставляет её отступить в сторону, позволяя ему сделать последние, шаткие шаги к кровати и буквально сбросить Зосю на матрас без малейшей заботы или изящества. Тело слегка подпрыгивает. Кэрол тут же отпихивает Манусоса, чтобы самой уложить Зосю поверх одеяла, попытаться устроить её поудобнее. Манусос маячит сбоку, пока Кэрол убирает пряди волос с лица Зоси.        — ¿Ella está bien? — Спрашивает он, когда Кэрол в очередной раз ощупывает Зосину голову.       — Sí, но не благодаря тебе, cabrón.       Манусос фыркает, цокает языком. Трёт глаз тыльной стороной запястья.        — Me voy a dormir. He estado despierto toda la noche , — заявляет он. — Всегда пожалуйста.        Кэрол отмахивается.       — Сладких снов, пусть клопы тебя не покусают, — кричит она ему вслед и как раз успевает заметить, как он показывает ей средний палец. Кэрол с трудом сдерживает смешок.        Чёртов мудак.       Она возвращает всё своё внимание Зосе. 

***

      Ни Кэрол, ни Манусос не химики, не генетики, не физики и вообще не медики ни в каком виде. Что делает попытку сварганить лекарство от инопланетного вируса, прилетевшего к ним с расстояния в шестьсот световых лет, задачей, мягко говоря, непростой. А если добавить к этому отсутствие подопытных, отсутствие возможности понять, движутся ли они в верном направлении или несут полную чушь, до того самого момента, когда придётся либо обосраться, либо действовать, и чья-то жизнь окажется на кону.        Но они всё же складывают головы вместе. И что-то… придумывают. Скорее всего ничего. Но всё же что-то.       Что-то, связанное со звуком. Что-то, связанное с болезнью.       Правильная частота, способная нарушить электромагнитную хрень, связывающую Их мозги воедино. Лихорадка, которая выжжет вирус из крови, из ДНК. Какой-то препарат, способный эту лихорадку запустить.       У Манусоса складской комплекс. Она пишет романтическое фэнтези. Они понятия не имеют, что делают.       Так что, возможно, это ничто.        Но, может быть. Теоретически. Есть крошечный, почти несуществующий шанс, что это что-то. 

***

      Лихорадка Зоси пылает весь день и следующую ночь. Шум от этой ебаной радиостанции вот-вот обеспечит Кэрол мигрень века, но если он удерживает этих ублюдков подальше от Зосиной головы, пока она ищет дорогу обратно к себе, Кэрол это выдержит.       Кэрол пьёт бурбон и следит за ней. Переодевает её в пижаму и старается не чувствовать вины за это. Потом старается не чувствовать вины за всё, что между ними произошло.       Когда Зося очнётся, будет ли она меня помнить? Это лучше или хуже, если будет?       Когда температура переваливает за сто два градуса, Кэрол кладёт прохладную ткань Зосе на лоб; засовывает ещё под шею, под мышки, между ног. Зося всё ещё без сознания, но её зубы начинают громко стучать. Шум от этой чёртовой радиостанции вызывает у Кэрол тошноту. Она наливает себе ещё пару пальцев виски.       — Давай, Зося, — говорит Кэрол, сжимая её руку. В этот раз единожды, пока Зося всё ещё без сознания и не реагирует, она позволяет себе последний шанс снова скользнуть в фантазию о ней. Кэрол ложится на бок лицом к Зосе. Её щёки и лоб блестят, покрасневшие от жара. Кэрол шепчет: — Вернись ко мне, детка. Пожалуйста.       Потерять Хелен было достаточно тяжело. Она не сможет похоронить и Зосю.       Даже если Зося очнётся и больше её не вспомнит, Кэрол просто нужно, чтобы она очнулась.

***

      Кэрол уже почти убивала Зосю дважды. На третий день этой лихорадки Кэрол начинает задаваться вопросом, не сработает ли правило «бог любит троицу». Она начинает беспокоиться о том, не обезвожена ли Зося. Та всё ещё без сознания, но Кэрол думает, будет ли она пить, если кто-то поднесёт воду к её губам и вольёт внутрь, или просто захлебнётся и утонет.        Манусос помогает Кэрол подключить Зосю к капельнице, и они оба скрещивают пальцы, надеясь, что всё сделали правильно. 

***

      Зося горит полторы недели. Она никак не даёт понять, что собирается очнуться, кроме того, что она дышит, горит и её сердце бьётся.        — Если ты не превратил ей мозги в яичницу, приложив её головой о дверной косяк, — язвит Кэрол Манусосу, — то эта лихорадка зажарит их до полной пустоты.       — Если её мозг, э-э, перемешан, — отвечает Манусос, — то это будет Их вина. Не наша.       Кэрол закатывает глаза.       А потом, однажды ночью, Кэрол просыпается посреди всего этого и обнаруживает, что Зоси нет.       Ей требуется секунда, чтобы осознать, что она видит. Или, точнее, чего не видит.       Вот вторая половина кровати. Вот небольшая вмятина в подушке и одеяле. Там, где должна быть Зося. Но самой Зоси нет.       — Чёрт, — говорит Кэрол. Потом громче: — Чёрт, чёрт, чёрт!       Она вскакивает, босиком спотыкается по дому и зовёт.        — Зося! Зося, ты здесь? Зос- Зося!       Задняя дверь распахнута настежь, зияя в ночи. Кэрол в спешке натягивает обувь, без носков.       За границей её двора только открытая пустыня. В ясный день Кэрол видит на мили вперёд через Чиуауан. Но сейчас ночь, новолуние и небо слегка затянуто, так что всё, что она видит, это ноющая чёрная пустота. Она слышит ветер и далёкие крики животных. Не разобрать, койоты это или волки. В любом случае, по спине пробегает дрожь.       Она глубоко вдыхает и кричит так громко, как позволяют лёгкие.        — Зося!       Её голос разносится эхом по ландшафту. В ответ только ветер.       Не имея идей получше, Кэрол просто шагает прямо в чёрную пустоту.       Она идёт, наверное, минут десять, прежде чем замечает фигуру, стоящую в полумраке. Высокую. Тёмные волосы шевелятся на ветру.       — Зося, — выдыхает Кэрол, с облегчением таким настоящим и полным, что у неё подкашиваются ноги, и она трусцой преодолевает оставшееся расстояние. — Боже, ты меня напугала до усрачки, ты…       Зося поворачивается к ней лицом. Вся передняя часть её тела залита кровью.       — О боже, о господи, — вырывается у Кэрол, руки уже тянутся вперёд. Она хватает Зосю за плечи. В панике. Пытается найти источник, и это…       Это не её кровь. О боже, не её.       — Как ты… Кто… Что? — У Кэрол коротит мозг. Зося молчит. В её руке нож. Кэрол почти делает шаг назад. На земле позади мёртвый волк. Мясо и кровь. Кэрол складывает два и два. — Ты в порядке. Ты в порядке. Он на тебя напал? Укусил? Вот, брось это, оставь здесь, тебе это не нужно. Пойдём со мной, милая, пойдём домой.       Когда Кэрол тянется к Зосиной руке, чтобы мягко разжать пальцы, заставить её уронить нож, Зося дёргается. Она всё ещё молчит, но между бровей пролегает глубокая складка. Хватка сжимается сильнее, лезвие поднимается, что, скорее, случайная угроза, чем осознанная, но Кэрол уже отшатывается, подняв ладони в умиротворяющем жесте.       — Или нет, — говорит она. — Ты… Ты оставь его себе. Но тебе не стоит быть здесь. Ты… мы…       Кэрол опускает взгляд. Зосины ноги босые, перепачканы землёй, местами в крови. Тогда Кэрол кладёт руку ей на плечо. Кожа холодная. Впервые за больше чем неделю холодная.       — Господи, ты даже без обуви, — говорит Кэрол. Резкий ветер заставляет их обеих вздрогнуть. — Мы можем привести тебя в порядок дома. Пойдём.       Они идут обратно через пустыню молча, бок о бок. Жёлтое свечение дома Кэрол их маяк во тьме. Во всём остальном Альбукерке погружён во мрак.        Когда они входят через заднюю дверь на кухню Кэрол, Зося позволяет ножу с лязгом упасть в раковину. Она плывёт дальше, бесцельно, как медуза, в соседнюю комнату. Кэрол закрывает за ними дверь и зовёт ей вслед.        — Зося?       Зося не отвечает.       Кэрол находит её в гостиной. Та сидит на диване в темноте, в окровавленной пижаме, уставившись в чёрный экран телевизора. Кэрол не уверена, сколько ещё раз сможет выдержать, произнося её имя и получая в ответ пустоту, поэтому говорит первое, что приходит в голову.        — Хочешь выпить?       Зося поворачивает голову и смотрит на Кэрол через плечо. Большие тёмные глаза моргают. Такие красивые, её глаза, и такие совершенно не похожие на Хелен, и когда-то это помогало Кэрол справляться с виной, тогда, когда они с Зосей были… кем бы они ни были.       Зося снова опускает взгляд. Причмокивает губами, приоткрывает рот, будто вот-вот наконец заговорит, но тут же закрывает его, слегка нахмурившись, издав маленький звук недовольства. Кэрол цепляется за это. Это хоть что-то.       — Ты хочешь выпить, — решает она и идёт к шкафчику с алкоголем, наливая водку себе и Зосе. Ставит один стакан на кофейный столик перед Зосей, затем садится напротив. — У тебя как-то был забавный факт про эту… э-э… водку. Но я не помню точно, это было прямо перед тем, как мы чуть не взорвали…       Зося смотрит на стакан и всё ещё — всё ещё — молчит.       Кэрол прочищает горло.       — Ты можешь…? — Начинает она и останавливается. — То есть, ты говоришь? — Кэрол качает головой. — Глупый вопрос, прости. Если ты не можешь говорить, ты бы не смогла…       — Я говорю, — перебивает Зося. Голос тонкий, хриплый, и он мгновенно затыкает Кэрол. Зося снова прочищает горло. По выражению её лица кажется, будто она сама слышит это впервые, когда повторяет: — Я могу говорить.       — О, — выдыхает Кэрол. Плечи расслабляются, и она делает глоток водки. — Ну. Хорошо. Это хорошо. — Долгая пауза. Зося всё так же просто смотрит. Взгляд расфокусирован. — Ты помнишь, кто я?       Зося сжимает губы и прикрывает рот, будто боится, что её вырвет, и кивает. Кэрол накрывает липкая, болезненная волна стыда. Она говорит ей:       — Тогда скажи моё имя.       — Кэрол, — хрипит Зося. В её лице сплошное опустошение.       — Хорошо. — Они снова погружаются в тишину. Кэрол не знает, что дальше. Но вдруг вспоминает: — О! Я совсем забыла! Я купила тебе кое-что, пока ты была больна, на случай если… когда! Когда тебе станет лучше. Подожди, я сейчас, просто… не двигайся.        Кэрол стрелой летит на кухню, роется в морозилке. Там, на самом дне, манговые фруктовые эскимо. Она вытаскивает одно и мчится обратно в гостиную, протягивая его Зосе.       — Я подумала, это может тебя немного порадовать, если…       Зося берёт его. Внимательно рассматривает. Не ест.       — Манго, — неуверенно добавляет Кэрол. — Твоё любимое. — Пауза. — Любимое же, да?       Зося просто кивает.       Тишина заполняет комнату. Кэрол делает ещё глоток водки. Она смотрит на Зосю, а Зося смотрит куда-то в пустоту. Мороженое снизу уже начинает таять, но она всё равно не делает ни малейшего движения, чтобы попробовать его. Кэрол не имеет ни малейшего понятия, что сказать дальше.       Неловко, запинаясь, она пробует:       — Ну… если ты не хочешь десерт, может, ты хочешь принять душ..?       Лицо Зоси ломается. Она зарывается лицом в ладони и начинает плакать. Заодно пачкает волосы мороженым. Сквозь судорожные, прерывающиеся рыдания она умоляет:       — Верни меня обратно. Пожалуйста, пожалуйста, Кэрол. Пожалуйста, я хочу вернуться! Я не знаю, что ты со мной сделала, но мне нужно, чтобы ты это отменила. Пожалуйста, я сделаю что угодно!       Кэрол тянется к ней и останавливается. Она никогда раньше не видела, чтобы Зося плакала. Или, ну, видела, под наркотиками, когда та уходила в остановку сердца, но не вот так.       — Я не думаю, что это возможно, — говорит Кэрол.       Зося воет в собственные ладони. Она полностью оседает, соскальзывает с дивана на пол и умоляет, умоляет, перескакивая с английского на польский, пока липкая кровь животных намертво приклеивает шёлковую пижаму к её груди по мере того, как она высыхает, дать ей шанс повернуть время вспять. Она молит Бога снова сделать её одной из Них. Бог не отвечает. И Кэрол тоже. 

***

      Почти комично то, какими становятся последующие дни. Нет, стоп, они и есть комичные, просто в таком смысле, в котором смешно это только Кэрол, и если бы она попыталась кому-нибудь это объяснить, то получила бы лишь кривые гримасы или сочувственные взгляды, и была бы единственной, кто смеётся над собственным рассказом.       Хелен тоже бы смеялась. Кэрол даже может представить себе этот фыркающий смешок. То, как Хелен сказала бы: «Господи, это не смешно! Ты ужасная. Нет, правда, детка, ты просто кошмарный человек».       Это нелепо, вот что это такое. Не смешно, если честно, а просто абсурдно.       Если быть справедливой: в первый раз, когда Зося пытается покончить с собой, это страшно. Кэрол паникует, обнаружив её с бутылочкой Хелен снотворных в руке. Таблеток она приняла ещё немного, и Кэрол валит её на пол, заставляя выплюнуть те, что уже во рту, и отбирает остальные. Она пытается вызвать у Зоси рвоту, но та со всей силы бьёт её локтем в рёбра и кусает за руку, и Кэрол вынуждена признать поражение. Зося спит следующие шестнадцать часов без перерыва, но выходит из этого состояния совершенно нормально.       Дальше всё начинает напоминать серию «Луни Тюнз», а именно те изобретательные способы, которыми Зося пытается себя убить, и не менее изобретательные способы, которыми Кэрол и Манусос вынуждены учиться её перехитрять. Очевидно, она пытается что-то доказать. Когда Кэрол утром находит её с тем самым ножом, прижатым к животу, будто она в чёртовой постановке «Ромео и Джульетты», Кэрол и Манусос конфискуют все лезвия в доме. Когда она снова уходит в пустыню в поисках чего-нибудь ядовитого, чтобы её укусили или ужалили, Кэрол и Манусос загоняют её обратно в тупик, как потерявшуюся собаку. Когда она пытается спрыгнуть с балкона дома Кэрол, Манусос отговаривает её, просто указав, что падение с такой высоты её не убьёт, а скорее всего лишь сломает руку, а это будет адски паршиво, потому что ни он, ни Кэрол не будут знать, как её лечить. Зося стоит там ещё секунду, затем с раздражённым фырканьем слезает обратно. Кэрол ждёт её, держа дверь открытой.       Кэрол получает звонок от Них.        — Возможно, это успокоит Зосю, — говорят Они, — если она будет знать, что мы сейчас работаем над способом обратить обращение. Если Вы, возможно, захотите ей об этом сказать.       — О, идите вы на хуй, — отвечает Кэрол. — Отъебитесь. — И кладёт трубку.       Когда позже в тот же день она находит Зосю с головой в конвекционной духовке, словно та вообразила себя Сильвией, мать её, Плат, и вежливо сообщает ей, что конвекционная духовка для этого не подойдёт и что для задуманного ей нужна газовая, Кэрол понимает, что её лимит на этот цирк Тома-и-Джерри исчерпан. Ещё одна такая выходка, и она просто позволит Зосе добиться своего.       Это неправда. Конечно, это неправда. Зося её… её..       Её что-то. Уже не её сопровождающая. Её ответственность.       — Кстати. Они ищут способ, э-э… — Кэрол неопределённо машет рукой. — …вернуть тебя обратно. Просто чтобы ты знала. Так что, может, тебе стоит, ну… притормозить с самоубийством, пока мы точно не узнаем, что у Них ничего не выйдет. Если это правда то, чего ты хочешь. Они велели мне тебе передать. Вот.       Впервые с тех пор, как Зося очнулась от той лихорадки, Кэрол готова поклясться, что видит в её тёмных глазах проблеск света. 

***

      Зося перестаёт пытаться убить себя, и это, безусловно, положительное развитие событий.       — Ты пыталась меня убить, — обвиняет Зося Кэрол тем утром, когда решает, что хочет жить. Это первое, что она говорит без подсказки с момента пробуждения.       — Эй-эй, полегче, — отвечает Кэрол. — Пыталась это… это… Я никогда не…       — Я не была для тебя человеком, — говорит Зося тихо, с болью. Она ковыряет кутикулы, почти нервно; сглатывает, словно в горле застрял ком. — Тебе было плевать на меня, пока я не стала чем-то, что можно трахать.       И, чёрт возьми, это переворачивает Кэрол изнутри. Желудок сводит тошнотой; она зажмуривается, отворачивается от Зоси и от всего этого стыда. Пытается снова поймать дыхание, словно его выбили из неё ударом. Лихорадочно ищет хоть что-нибудь, что можно на это ответить.       — Почему ты вообще начала заботиться обо мне сейчас? — Спрашивает Зося. Господи, она звучит так, будто вот-вот расплачется. Кэрол чувствовала себя куском дерьма много раз в жизни, но никогда настолько, как сейчас. — Почему бы тебе просто не дать мне закончить то, что ты начала?        — Послушай. Зося. Я знаю, — Кэрол говорит с дрожью в голосе, — я знаю, что, возможно, для тебя я выгляжу именно так. Но я не монстр. И я всегда з… хм.       Она резко обрывает себя на вдохе, прежде чем скажет что-нибудь унизительное, слишком откровенное или просто откровенно тупое. Зося ждёт полсекунды, словно давая ей шанс закончить.       — Пошла ты, Кэрол, — наконец говорит Зося. Тихо. Ядовито. Устало. Её стул скребёт по полу, и Кэрол не может поднять взгляд, а может только слушать, как Зося шаркает прочь из комнаты.       Так что Зося больше не хочет умирать, но теперь, похоже, хочет, чтобы умерла Кэрол. И это уже куда менее позитивное развитие событий. 

***

      Зося проводит с Кэрол и Манусосом ещё три дня, прежде чем объявляет, что уходит.       — Они, — говорит она, ковыряя ужин, который Кэрол приготовила, так ни разу и не попробовав его, — не хотят иметь с вами обоими ничего общего. Они считают вас опасными. Но я хочу снова присоединиться к Ним. И Они захотят меня обратно.       Манусос окидывает её холодным, недовольным взглядом.       — Нет, — говорит он ровно. Брови Зоси сходятся.       — Да, — возражает она.       — Нет, — повторяет Манусос. — No te convertimos… — Он ловит взгляд Кэрол, прочищает горло. Поднимает палец, и другой рукой щёлкает в её сторону. С самым выразительным закатыванием глаз, на какое только способна, Кэрол достаёт телефон и открывает переводчик.       — Я говорю по-испански, — настаивает Зося с детской раздражённостью.       — Кэролстурка, — говорит Манусос, указывая на Кэрол, — не говорит.       — Я понимаю достаточно, — неубедительно возражает Кэрол.       Манусос награждает её таким же мощным закатыванием глаз и быстро говорит в телефон. Телефон произносит:       — Мы не возвращали тебя к самой себе ради того, чтобы ты снова всё это отменила.        — Я и так была собой, — говорит Зося, и складка между её бровями прорезается ещё глубже. Манусос на это фыркает. — Я была, — повторяет она, — но я была ещё и… — на мгновение её лицо приобретает почти мечтательное выражение, — …большим.       — Нет, — снова говорит Манусос, качая головой. Он грозит ей пальцем. — No lo eras. Eras una cosa sin alma. No eras Zosia. Ahora podrás volver a ser Zosia.       — ¿Y si no quiero volver a ser Zosia? — Резко, отчаянно отстреливается Зося, обрывая приложение прежде, чем оно успевает перевести слова Манусоса. — ¿Y si quiero ser algo mejor que eso? ¿Algo más?       — Что? — Спрашивает Кэрол. — Что это было? Что она сказала?       — Она говорит, что больше не хочет быть Зосей. Говорит, что раньше ей было лучше, — отвечает Манусос, не отрывая взгляда от Зоси. Та вскидывает подбородок с вызовом, но нижняя губа у неё чуть подрагивает. — Estúpida.        — «Глупая», — сообщает телефон, когда Зося резко отталкивается от стола, гремя тарелками и приборами, царапая стулом плитку. Она вылетает прочь, и Кэрол тоже вскакивает.       — Зося… Зося!       Та уже скрывается за углом, длинная юбка шелестит в движении. Кэрол с раздражённым выдохом стискивает челюсть и переводит взгляд на Манусоса.       — Тебе обязательно было называть её глупой? — Рычит Кэрол. Манусос пожимает плечами.       — Así es como ella actúa, — отвечает он без малейшего беспокойства. Телефон переводит: «Она так себя ведёт». Он снова прочищает горло. — Она поймёт. Eventualmente.       Кэрол презрительно фыркает себе под нос и, качая головой, идёт за Зосей.       Она находит её на лестнице, в темноте. Зося стоит, прислонившись спиной к перилам, глаза закрыты. Её легко было бы принять за спящую, если бы не выражение невыносимой боли на лице.       Кэрол не знает, что делать. Она вытирает ладони о джинсы, переступает с ноги на ногу. Зося приоткрывает один глаз.       — Ты не можешь ожидать, что ты поймёшь, каково это было, — говорит она. — Ни ты, ни он.       Кэрол делает шаг ближе.       — Тогда расскажи мне.       Зося снова закрывает глаза, сглатывает. Качает головой.       — Ты не можешь ожидать, что мы поймём, Зося, если ты никогда нам этого не объясняешь, — мягко упрекает Кэрол. Зося усмехается.       На мгновение появляется молчание. Потом:       — Это было как рай.       Кэрол хмурится, и Зося открывает глаза.       — Как будто я умерла и попала в рай, — объясняет она. — Не было боли. Не было сомнений. Нечего было бояться. Никакой ненависти. Только простое, лёгкое блаженство. И цель. Это был… — Зося беспомощно пожимает плечами, переплетает пальцы. — …рай.       Кэрол глубоко вдыхает. Её воспитывали в религиозной семье — евангелической, — и хотя она давно отошла от этого, она помнит, как маленькой девочкой представляла вечное, непрерывное счастье и отчаянно, до боли, хотела его. Кэрол сжимает руки в кулаки, потом разжимает.       — Звучит… — начинает она, надеясь, что звучит не так неловко, как чувствует себя, — …наверное, правда очень хорошо. Да. Но ты… ты должна была умереть, чтобы туда попасть. То есть ты больше не была собой, ты была… — её руки беспомощно взмахивают. — …Ими.       — М-м, — довольно гудит Зося, будто одно лишь воспоминание доставляет ей удовольствие. Это раздражает Кэрол. Есть что-то в этом, отчего ей хочется встряхнуть Зосю.        — Мы с Манусосом, — говорит Кэрол, — работали. Мы, чёрт возьми, очень усердно работали, ясно? Мы вообще не созданы для того, чтобы находить лекарства от чего бы то ни было, и всё же мы… мы сделали это. Мы нашли что-то, что сработало. И мы выбрали тебя, тебя, Зося, из всех людей в мире…       — Чтобы я была вашей подопытной крысой? — Перебивает Зося.       — Чтобы дать тебе второй шанс на жизнь, — говорит Кэрол, подходя ближе. — Чтобы вернуть тебе свободу воли.       — Свободу воли, — фыркает Зося, словно это смешно. Она вскарабкивается на ноги. Высокая, на две ступени выше, она нависает над Кэрол, как призрак. — А где была моя свобода воли, когда ты вырвала меня у Них без моего согласия? А? Ты даже не спросила, ты просто…       — Это другое, — перебивает Кэрол. — Это другое, и ты это знаешь. Ты не могла ни на что согласиться, у тебя не было свободы воли.       — Ты правда хочешь поговорить обо всём, на что я могла или не могла соглашаться, когда была Ими? О всём, что ты считала допустимым, когда у меня не было свободы воли? — Бросает Зося, и Кэрол сглатывает. Нет. Теперь, когда Зося это озвучила, нет, она совсем этого не хочет. Зося презрительно усмехается. — Ты так яростно боролась, чтобы не стать Ими. Ты говорила, что я тебе нравлюсь. — В её глазах снова слёзы. — Когда я была Ими, ты говорила, что я тебе нравлюсь. А потом ты взяла и…       — Да. Ты. Зося. Ты мне нравишься.       Зося моргает. Она почти улыбается, словно и это тоже кажется ей смешным. Даже тихо смеётся, где-то в горле.       — Кэрол, ты меня не знаешь.       Она поднимается по лестнице до конца, а Кэрол делает глубокий, успокаивающий вдох, прежде чем со стоном направиться к своему барному столику.

***

      Кэрол просыпается на рассвете. Она не уверена, что именно её разбудило, но похмелье такое, что свет режет глаза.       Хлопок дверцы машины. Рёв мотора. Кэрол крадётся к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как голубой седан Зоси выезжает с подъездной дорожки.       Хорошо, думает Кэрол. Чертовски хорошо, наблюдая, как машина исчезает за поворотом. Скатертью дорожка. Надеюсь, ты счастлива. Она снова заползает в постель и спит ещё пять часов.        Позже в тот же день Манусос спросит, где Зося, и Кэрол просто скажет:       — Ушла.       — Ушла? — переспросит он. — Ida?       — Sí, — ответит Кэрол, отмахиваясь. — Ушла. Уехала. Ida. — Он откроет рот, чтобы возразить, и Кэрол оборвёт его раньше, чем он успеет: — Мы вернули ей свободу воли. Теперь это её дело, решать, как ею пользоваться. Даже если это estúpido .       Он раздражённо буркнет что-то в знак несогласия, но теперь уже ничего не поделаешь. Зося ушла, и кто, чёрт возьми, знает, вернётся ли она когда-нибудь? Может, Они как-нибудь сумеют снова интегрировать её, и Кэрол с Манусосом повторят весь этот процесс сначала. А может, Кэрол больше никогда её не увидит. И посмотрим, будет ли Кэрол не насрать, честно. Зося сделала свой выбор, после того как Кэрол вернула ей способность его делать.        И, может быть, Зося теперь её ненавидит, но, эй, по крайней мере, есть за что.       Именно это Кэрол говорит себе, когда они с Манусосом снова с головой уходят в работу, потому что работы по-прежнему бесконечно много. Они спасли одного человека, одного неблагодарного человека, но им всё ещё нужно спасти остальных. 

***

      Это занимает сорок дней. Не то чтобы Кэрол считала.       И всё же странная симметрия от неё не ускользает. Сорок дней, и прямо у её дома с визгом тормозов останавливается машина.       Кэрол почти не колеблется. Она бросает то, чем занята (мытьё посуды), и бежит.       Распахнув входную дверь, она видит Зосю. Та прислонилась к боку своего голубого седана, прижимая руку к груди и жадно ловя воздух, будто бежала. Глаза зажмурены. Лицо в слезах, паника. На ней светло-жёлтое летнее платье, доходящее до середины икр, и в нескольких местах оно испачкано землёй. Кэрол какое-то время просто смотрит, как она дышит.       Зося открывает глаза, и сразу находит взгляд Кэрол. Тёмные. Красивые.       — Я не смогла, — выкрикивает она с подъездной дорожки. — Они собирались… Они думали, что нашли способ… Они не были уверены, но думали, что если смогут… смогут использовать мои стволовые клетки, так же, как… Они хотели забрать меня обратно. Навсегда. И я… в последний момент я не смогла… Кэрол, я не смогла…       Они двигаются навстречу друг другу, и Кэрол осознаёт это не сразу. Но вот они уже стоят лицом к лицу. Тяжёлое, сбивчивое дыхание Зоси между ними. Она тянется и обхватывает Кэрол за локти. Кэрол не знает, куда деть руки, оставляет их неловко зависшими. Не знает, что сказать, и поэтому ограничивается:       — Привет.       Зося обрушивается на неё, сдавливая в удушающем объятии, её руки у Кэрол на плечах. Кэрол осторожно, почти робко проводит ладонями по её спине и воображает, что чувствует шрамы, оставленные гранатой, даже сквозь хлопок платья. Когда Зося не отталкивает её, не плюёт ей в лицо и не велит катиться к чёрту, а наоборот, прячет лицо у Кэрол сбоку головы, будто пытаясь укрыться в её волосах, Кэрол обнимает её крепче.        Кэрол никогда не была особенно хороша в таких вещах, и сейчас тоже, но она даёт большому пальцу выводить круги у основания позвоночника Зоси и бормочет, запинаясь и неловко:       — Ладно. Всё хорошо. Ты… ты поступила правильно. Всё будет хорошо. Здесь ты в безопасности, ладно? Я рада, что ты вернулась.        Ей приходится прикусить язык, чтобы не назвать её «малышкой». Когда Зося была Ими, Кэрол бы даже не задумалась, но… ну. В комнате всё ещё стоит довольно внушительный слон.        Ты правда хочешь поговорить обо всём, на что я могла или не могла соглашаться, когда была Ими?       — Пойдём внутрь, — настаивает Кэрол, отпуская её, и Зося кивает и идёт следом. Кэрол наливает ей выпить, не спрашивая, ту же водку, что и раньше, и садится напротив неё в гостиной.       Неловко. Ни одна из них не понимает, что говорить. Обе потягивают свои напитки и старательно смотрят куда угодно, только не друг на друга.       Тишину нарушает Зося.        — А где Манусос?       — О, он… — рука Кэрол беспомощно кружит возле головы. — Где-то. Ну, знаешь. Манусосит.       — Манусосит, — повторяет Зося.       — Я знаю, да? Я здесь как Шекспир, — Кэрол хихикает, стараясь звучать самоиронично. Зося почти не улыбается. Она продолжает смотреть в окна, будто ждёт, что за ней вот-вот придут. Кэрол заправляет волосы за ухо, прочищает горло. — Ух. Я правда имела в виду то, что сказала. Здесь ты будешь в безопасности. Они не станут… Я просто хочу сказать. Ну. У нас есть атомная бомба.        И вот тут Зося фыркает от смеха. Это неожиданно, отчасти потому, что Кэрол вовсе не шутила, а отчасти потому, что Зося это знает. Но она уже хихикает, и Кэрол, неуверенно, тоже прыскает. И тогда Зося начинает смеяться сильнее. Всё сильнее и сильнее, пока не сгибается пополам, задыхаясь, почти визжа, со слезами, бегущими по щекам, и Кэрол перестаёт смеяться, потому что больше не может понять, смеётся Зося или плачет.       — Зося? — Спрашивает она. Зося смотрит на неё и снова заходится смехом. Она проливает напиток на диванные подушки Кэрол и ей плевать.       — Миру просто большая пизда, — воет она, держась за живот. — Он так сломан, и его никак, блядь, не починить! И всё сваливается на… На кого, на тебя? — Она снова разражается смехом, и теперь Кэрол уже совсем не смешно. Если честно, ей даже больно. Кэрол ёрзает на месте. Между приступами хохота Зося выдавливает: — На тебя и Манусоса и… и… — она показывает на себя, и ей не удаётся произнести слово «я», хотя рот явно пытается сложиться в него, хрипя. На долю секунды, пока она безуспешно пытается это сказать, она больше не смеётся. Она рыдает, и на лице у неё остаётся только голая, неприкрытая мука. Но затем смех возвращается, она откидывается на спинку дивана, и орёт от смеха в потолок.       Когда всё наконец сводится к тяжёлому дыханию, Кэрол, пожалуй, резче, чем стоило бы, спрашивает:       — Ты закончила?       Зося тихо хихикает ещё раз, потом затихает, положив одну руку на живот, а другой прикрыв половину лица.       — Я закончила, — объявляет она, делая глубокий вдох.       — Отлично. — Кэрол хлопает себя по коленям и встаёт. — Потому что нам предстоит до хрена работы, если мы собираемся спасти мир.       Зося снова смеётся. Кэрол скрещивает руки на груди.       — Я не шучу. — Даже ей самой это звучит капризно и глупо.       — Я знаю, — вздыхает Зося. — Господи, блядь, я знаю.       — Кстати, чувствуй себя как дома, — бросает Кэрол через плечо, возвращаясь на кухню домывать посуду. — Я покажу тебе, где ты можешь жить, когда закончу с этим.       Она вытирает одну и ту же тарелку как минимум шесть минут, прислушиваясь к звукам из другой комнаты. Она ничего не слышит. 

***

      Она селит Зосю в одном из других домов в этом тупичке. Так, чтобы получился треугольник между её домом, домом Манусоса и новым жильём Зоси. Зося высказывает ту же претензию, что когда-то Манусос.        — Это не твой дом, — говорит она, поднимая в рамке фотографию всего клана Бойеров с кузенами, тётями, дядями и, по меньшей мере, шестью из этих уродливых пуделеобразных собак с пугающе человеческими глазами, которых Кэрол терпеть не может, и демонстрирует её Кэрол, словно та нуждается в доказательствах. Кэрол щиплет себя за переносицу. Тем не менее Зося соглашается считать этот дом своим, пока им не удастся снова сделать Бойеров Бойерами.        И именно поэтому Кэрол кричит, когда заворачивает за угол в свою тёмную спальню и…       — Привет, Кэрол.       Кэрол отшатывается, шаря рукой в поисках выключателя. И вот, у изножья её кровати сидит Зося: в серой футболке и чёрных спортивных штанах, в самом простом виде, в каком Кэрол когда-либо её видела. И Кэрол на мгновение вспоминает, что видела её голой, но думать об этом сейчас кажется чудовищным нарушением границ.       — Ии-и-сус, — тянет Кэрол, и слово раскатывается, как гром. — Какого хуя ты делаешь в моём доме?       — Прости, мне здесь больше не рады? — Спрашивает Зося, приподнимая бровь, и Кэрол искренне не понимает, говорит ли она это всерьёз или издевается.       — Я дала тебе отдельный дом, — указывает Кэрол.       — Ну, дала, — начинает Зося, но Кэрол поднимает палец, останавливая её.       — Что ты здесь делаешь? — Повторяет она. Зося пожимает плечами, скрещивая руки. Между бровями появляется маленькая складка.       — Как бы щедро ни было с твоей стороны дать мне отдельный дом, — начинает Зося, и да, она определённо саркастична. Кэрол хмурится. — И спасибо тебе, Кэрол, правда…       — Хватит.       Зося почти улыбается, и Кэрол внезапно ловит себя на том, что до боли хочет полноценной улыбки. Но озорной блеск в глазах всё равно знаком. Она думает о «ты отстой, Кэрол!» мигающем на огромном табло; думает о «до тех пор, пока ты этого не захочешь».        — Можно я переночую в твоей гостевой? — Спрашивает Зося.       — Почему?       — Там, в том доме, просто… — Зося приподнимает плечо. — Слишком тихо. Меня это пугает. И у них везде фотографии собаки, и огромная коробка с собачьими игрушками в гостиной, от этого мне грустно. — Когда Кэрол слишком долго молчит, Зося добавляет: — Я могу спросить Манусоса.        — Нет, — слишком быстро останавливает её Кэрол; по какой-то причине у неё скручивает живот при одной этой мысли. — Нет, не спрашивай его, он мудак. Хорошо, ладно, всё равно, оставайся здесь. Мне всё равно, пока ты не мешаешь мне спать и не путаешься под ногами.        Зося мягко улыбается, ровно так же, как тогда, когда она была Ими, и говорит:       — Спасибо, Кэрол.       — Ага, ага. — Кэрол отмахивается. — Убирайся нахрен из моей комнаты. 

***

      В следующие дни Кэрол начинает понимать одну вещь: прежняя Зося, та Зося, которую Ей показывали Они, была не полной копией.        Это был один конкретный оттенок настоящей Зоси, без сомнений, но Зося с лёгкими улыбками и мягкими поддёвками, Зося с выразительными глазами, Зося, которая радуется, выигрывая в игру, или когда удачно заходит шутка, Зося с «интересными фактами» и безграничным любопытством всё ещё здесь. У неё дьявольская тяга к сладкому, она практически живёт на мороженом и этих дерьмовых магазинных сахарных печеньях, от чего Кэрол приходит в ужас. Ей нравится знать вещи, до такой степени, что она иногда бывает невыносимой всезнайкой. Теперь она знает гораздо меньше, ведь большая часть Их коллективных знаний утеряна, а остатки она теряет всё быстрее с каждым днём, но тем, что у неё остаётся, она более чем охотно делится.       Ну. С одним из них. — ¡О-о, dato curioso! — Время от времени восклицает она Манусосу, когда вспоминает что-то интересное, что не хочет забыть. Но Кэрол свои «интересные факты» она больше не предлагает. Ни разу.       (Хотя она всё ещё живёт в гостевой Кэрол, похоже, Манусоса она любит куда больше, чем Кэрол: рядом с Кэрол ходит будто по яичной скорлупе, а с Манусосом всегда, всегда хихикает над чем-нибудь. Он, конечно, ни разу не хихикает в ответ, он вообще не из тех, кто хихикает, но Кэрол всё равно видит, что Зося начинает ему нравиться. Кэрол, разумеется, плевать. Пусть развлекаются, но хотя бы кто-то из них должен относиться к делу серьёзно и помнить о миссии.)       И несмотря на всё это чёртово хихиканье, оказывается, у Зоси, настоящей, подлинной Зоси, есть привычка смеяться в самые неподходящие, неуместные и раздражающие моменты. Она становится для них бесценной, помогая лучше понять, как именно функционирует Улей. Правда, воспоминания об этом она теряет быстрее, чем они успевают задавать вопросы. Она говорит, что это похоже на пробуждение после сна, когда пытаешься удержать обрывки, зацепиться за то, что знал. Но всё же.       И Зося всё ещё, несмотря ни на что, сладкая, как мёд. Просто теперь эта сладость является частью более сложного вкуса, если так можно выразиться.       Не то чтобы Кэрол думала о вкусе Зоси. О том, чего ей вообще никогда, ни при каких обстоятельствах не следовало знать. Господи.        Они так и не поговорили об этом. Ближе всего они подошли к разговору тогда, полтора месяца назад, когда Зося спросила: Ты правда хочешь поговорить обо всём, на что я могла или не могла соглашаться, когда была Ими? С тех пор ни одна из них к этому не возвращалась.       Между ними всё достаточно нормально, даже с очевидным предпочтением Зоси в пользу Манусоса, и Кэрол временами ловит себя на мысли, что, возможно, им вообще не нужно это обсуждать. Она понимает, что это делает её трусихой. Но тогда кем её делает всё то, что она делала с Зосей раньше?        Иногда Кэрол вспоминает, какой опустошённой и яростной была Зося почти два месяца назад, когда её только освободили, и у неё перехватывает дыхание от чувства вины. Даже несмотря на то, что Зося снова свободна. Даже несмотря на то, что Зося вернулась. Кэрол всё ещё видит её, рыдающую на полу, с мороженым в волосах и кровью на пижаме. Пытающуюся убить себя максимально поэтично, назло. Её самое болезненное обвинение: Тебе было плевать на меня, пока я не стала чем-то, что можно трахать. Хлопок двери. Отъезд без прощания на рассвете.       Кэрол тошно, тошно, тошно от самой этой мысли, но иногда она скучает по Зосе из Улья. Скучает по тому, как она напоминала ей Хелен: тем, как одевалась, тем, как…       Свитера всё ещё иногда бывают, но теперь почти всегда платья. Больше никаких пиджаков и кюлот. Она теперь скорее принцесса, чем пиратка. Иногда, наблюдая, как Зося сталкивается локтями с Манусосом за кухонным столом, Кэрол задаётся вопросом, не было ли ошибкой возвращать её обратно к себе. Чем счастливее Зося становится самой собой, тем чаще Кэрол об этом думает. Иногда Зося ловит её взгляд, и Кэрол готова поклясться, что та читает её мысли и знает, о чём она думает, и у Кэрол скручивает желудок от вины, и ей срочно нужно налить себе выпить.       Господи, Кэрол и правда та ещё штучка, верно?       В основном они избегают друг друга в доме Кэрол. Двигаются по комнатам, как корабли в ночи.       Кэрол не знает, что именно сегодня иначе, но она снова забаррикадировалась в гостиной и смотрит «Золотых девочек» на DVD, когда Зося тихо, почти неслышно входит в комнату. Она бесшумна, как кошка, и Кэрол понимает, что та здесь, только когда Зося произносит:       — Кэрол? — На паузе между взрывами смеха за кадром.       Кэрол вздрагивает, вскрикивает. Оборачивается, прижав руку к груди.       — Господи Иисусе, тебе колокольчик на шею повесить надо, — обвиняет она. Губы Зоси изгибаются в почти-улыбку. Она теперь часто так делает: почти улыбается.       — Ты не против, если я присоединюсь? — Спрашивает она, странно неуверенно. Переминается с ноги на ногу. Эта настоящая Зося страшная непоседа. Когда она была Ими, она иногда могла быть сверхъестественно неподвижной, но теперь, будучи собой, она всегда чуть-чуть в движении. И много жестикулирует.       — А. — Кэрол моргает. — О, да, конечно. Налей себе выпить. — Она кивает на бар. Зося снова почти улыбается, делает именно это и на цыпочках подходит к дивану. Она садится, оставляя между ними приличное расстояние, почти фут. Устраиваясь, подбирает длинные ноги под себя и кладёт голову на сгиб локтя у подлокотника.       Конечно, Кэрол видела Зосю расслабленной и раньше, когда та была Ими. Но она не уверена, что когда-либо видела, чтобы её конечности располагались именно так.       Зося приподнимает голову, чтобы сделать глоток красного вина.        — Ты разве не собираешься смотреть сериал? — Тихо спрашивает она, не глядя на Кэрол.       — Я и смотрю, — возражает Кэрол, резко переводя взгляд на экран.       Они сидят в тишине. Кэрол отчаянно пытается сосредоточиться на ситкоме, но всё её внимание приковано к женщине справа, к тому, как та шевелится, пытаясь устроиться поудобнее, к тому, как медленно она потягивает вино. Зося же, со своей стороны, кажется, действительно смотрит телевизор. По крайней мере, смеётся в нужных местах.        Она допивает вино и тянется поставить пустой бокал на журнальный столик. У неё такие длинные, изящные руки, и Кэрол ловит себя на том, что слишком долго смотрит на её запястье.       — Ты знала, — мягко, буднично спрашивает Зося, всё ещё не глядя на Кэрол, — что Бетти Уайт играла Роуз Найлунд сразу в четырёх разных телешоу?       — О, мы снова к интересным фактам возвращаемся? — Огрызается Кэрол, прежде чем успевает себя остановить. Она прикусывает губу. Зося смотрит на неё глазами, в которые Кэрол могла бы просто провалиться. Зося открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но Кэрол перебивает её быстрым: — Прости. Мне жаль. Это… интересно, правда. Спасибо.       Зося снова закрывает рот, но выражение растерянности остаётся на её лице. Она теребит бахрому на краю пледа, на котором устроилась. Выпрямляется чуть сильнее.       — Кэрол, я хочу извиниться перед тобой, — говорит она.       — Нет, — Кэрол останавливает её резко. — Что? Нет. Абсолютно нет.       Зося выглядит задетой.       — Кэрол… — настаивает она.       — Нет. Просто нет. — Кэрол вскакивает на ноги, отступает назад. Зося, потому что она теперь Зося, а не Они, смеётся, хотя не должна. Смеётся себе под нос, массируя висок. — Ты не имеешь права… то есть, тебе не нужно… ты не должна… нет.        — Ты, — обвиняет Зося, и вдруг в её голосе слышна усталость, — невозможна. Ты вообще это понимаешь? Ты просто…       — Просто что? — Перебивает Кэрол, скрещивая руки на груди. Колючая. Не должна быть колючей, она это знает, потому что если кому и должны извинения, так это Зосе. Зосе, которой Кэрол воспользовалась. Которая не могла сказать «нет».        Кэрол снова мутит.       — Зося, нет, — говорит она тихо, но жёстко. — Нет. Это я должна извиняться…       — Ой, заткнись, — перебивает Зося, и теперь она выглядит злой. — Заткнись. Ты такая мученица…       — Я мученица? — Кэрол моргает, ошеломлённая. — Я? А не женщина, которая бросилась на грёбаную гранату ради человека, которого даже не знала?       — Прости, я думала, ты считала, что это была не я, — огрызается Зося.       — Так это была ты или нет? — Спрашивает Кэрол. Зося собирается ответить, но хмурится. Кэрол смягчается, совсем чуть-чуть. Ровно настолько. — Зося, это была ты? Да или нет.       — Я не… — Зося проводит ладонями по лицу, зарывается пальцами в волосы. — Это не так просто.       — Ты сделала этот выбор или нет? — Спрашивает Кэрол, и вдруг её сердце подскакивает к самому горлу. Она тянется сделать успокаивающий глоток виски и обнаруживает пустой стакан, ставит его на стол чуть резче, чем собиралась, с отчётливым щелчком. Зося всё ещё молчит, складка между её бровями становится всё глубже.       — Это не так просто, — повторяет Зося. — Это и да, и нет. Это… ты бы не могла сесть обратно? Пожалуйста? Странно говорить об этом, когда ты вот так нависаешь надо мной.       Кэрол фыркает и сначала идёт налить себе ещё, и чуть больше обычного. Потом возвращается и садится на другой конец дивана. Она жестом, стараясь не быть слишком саркастичной, хотя это даётся ей с трудом, даёт Зосе слово. Зося ковыряет кутикулу.       — Когда я была… Ими, — начинает Зося, неловко, — решение принимала не я, мы принимали. Но я была частью Нас, так что…       — Так что что? — Перебивает Кэрол, делая длинный глоток виски. — Каждое твоё решение выносилось на комитет? Такой, знаешь, очень-очень быстрый? — Зося морщит лицо, будто обдумывая, и Кэрол добавляет, не успевая остановиться: — А если твой голос оказывался в меньшинстве? Ты просто…        — Это не так работает, — решает Зося. — Это… мы всегда были в полном согласии. Не было такого, чтобы я где-то там, в глубине головы, кричала: «Нет, не делай этого! Я этого не хочу!». Никаких «меньшинств» не существовало. Это было гармонично. — В её глазах снова появляется тот далёкий, тоскливый взгляд. — Это было единство, это было…        — Да-да, я поняла, — перебивает Кэрол. — Кумбайя, мир во всём мире, будто умерла и попала в рай и была максимально счастливой, насколько вообще возможно. Ты, или ты прежняя, продавала мне это раз пять, не меньше. — Зося выглядит пристыженной, опускает взгляд на сцепленные на коленях руки. Кэрол делает ещё глоток. — Прости. Продолжай.       — Я не…       — Зося. — Зося поднимает голову, встречается с взглядом Кэрол. У Кэрол странно сжимается что-то в груди, и ей становится не по себе. — Это были мир и единство, и никто никогда не спорил. Что ещё?        Зося на мгновение задумывается, затем наклоняется вперёд, ближе к Кэрол.       — У тебя когда-нибудь был осознанный сон? — Спрашивает она.       Кэрол качает головой.       — Но я понимаю, о чём ты.       — В детстве у меня были проблемы со сном, и иногда они случались, особенно если я несколько дней плохо спала, — объясняет Зося. — Ты… ты остаёшься собой, полностью осознаёшь, что происходит и что ты спишь. Но это всё равно сон, так что всё подчиняется… сонной логике. И при этом решения всё равно принимаешь ты, даже если после пробуждения они не всегда… имеют полный смысл. — Зося тихо смеётся. — Это не совсем то, но ближе всего к тому, как это ощущается, что я могу объяснить.       — То есть когда ты… — Кэрол прочищает горло, ставит виски на стол. — Когда мы… я имею в виду… когда мы были… — Она неопределённо жестикулирует между ними.       — О. — Глаза Зоси расширяются от удивления. В темноте, освещённой только светом телевизора, трудно разобрать, но кажется, Зося краснеет. И Кэрол уверена, что никогда раньше этого не видела. — Э-э. Нет, Кэрол. — И Кэрол клянётся, что чувствует, как у неё проваливается сердце куда-то вниз, и ей так стыдно за это. — Это было…       — Сонная логика, — резко и быстро перебивает Кэрол. — Поняла. — Она резко встаёт, подбирая плед и стакан. — Ладно, думаю, на сегодня достаточно.       — Кэрол, — умоляет Зося.       — Уже поздно, — говорит Кэрол. — Нам пора спать. Я вымоталась. Я… увидимся утром, хорошо?       Она чувствует взгляд Зоси на своей спине, пока уходит. Клянётся, что ощущает его до самой спальни, одновременно сочувственный и обвиняющий. Господи, какая же она идиотка. Подумать только, что такая, как Зося… Да Зося, наверное, вообще натуралка, откуда ей знать. И что она на секунду позволила себе надеяться, когда Зося сказала: никакого «меньшинства» не существовало. Подумала, что, может быть, может быть, она и правда хотела…       Она не может уснуть, поэтому набирает ванну и сидит в ней, пока не заканчивается виски и вода не становится едва тёплой. Она забирается в постель с ещё влажными волосами, обнимает подушку и не может решить, притворяться ли, что это Хелен или прежняя Зося, и от какого варианта ей становится хуже.

***

      Кэрол едет в «Sprouts», потому что Они по-прежнему держат «Sprouts» для неё укомплектованным, хотя и исчезают прежде, чем она туда добирается. Возвращаясь домой, она обнаруживает, что подъезд перекрыт одной высокой, темноволосой пираткой с руками на бёдрах и яростным хмурым взглядом. Кэрол опускает стекло и высовывается из машины.       — Э-э, прошу прощения, — говорит Кэрол, но Зося не двигается.       — Ты сейчас сядешь и выслушаешь всё, что я собираюсь сказать, — требует Зося.       — Правда? — Кэрол приподнимает брови и пытается поднять стекло, но Зося бросается к машине и распахивает дверь. — Эй!       — Да, правда! — Настаивает Зося, нависая над ней. — Боже, ты такая… такая… — И она вдруг начинает смеяться.       — Это не смешно, — возражает Кэрол, хотя понятия не имеет, над чем именно смеётся Зося.       — Нет, не смешно, — соглашается Зося, с острым взглядом, беря себя в руки. — Нет. — Она говорит это жёстко. — Ты… Вылезай из этой дурацкой машины, Кэрол.       И это, конечно, не самый зрелый ответ за всю жизнь Кэрол, но она отшатывается и говорит:       — Нет, я не хочу.       Пауза. И затем Зося рычит где-то глубоко в груди. Она бросается на Кэрол, а Кэрол отчаянно цепляется за ремень безопасности. Зося задевает локтем клаксон, пытаясь её отстегнуть. Кэрол орёт так, будто на неё напали (потому что на неё напали).       — Вылезай из…!       — Нет, нет, я сказала нет!       — Ты как ребёнок!       — Убери от меня руки, ты с ума сошла?!       — ¡Para, para! — Раздаётся голос Манусоса. — ¿Qué carajas te pasa? ¡Es suficiente!       — Она на меня напала! — Настаивает Кэрол, указывая пальцем. Зося выпрямляется и надевает безупречную улыбку.       — Hola,Манусос, — весело щебечет она. — Perdón por la molestia, Carol y yo simplemente estábamos… teniendo una conversación. — Она одаривает его широкой, обворожительной улыбкой и хлопает своими большими оленьими глазами. Это делает её пугающе похожей на ту Зосю, которую Кэрол знала раньше, и по шее Кэрол пробегает дрожь. Как бы часто ей ни казалось, что она скучает по той Зосе, это чувство совсем не приятное.        — Я услышала своё имя, — говорит Кэрол. Глаза Манусоса мечутся между ними.       — Она говорит, что вы просто разговаривали, — переводит он, затем смотрит на неё в поисках подтверждения. Победная улыбка Зоси натягивается по краям.       Кэрол фыркает.       — Разговаривали, а? Ну да, небольшой разговор.        Зося поворачивается к ней, маска даёт трещину, наружу прорывается усталое раздражение.       — Кэрол… — Она тяжело вздыхает и скрещивает руки. — Ты же понимаешь, что тебе всё равно придётся выйти из машины.       — Правда? — Тянет Кэрол.       — Кэролстурка, — говорит Манусос, растирая лоб, будто у него начинается головная боль. — Зося. Вы обе… — Он подбирает слово, но затем сдаётся, опуская плечи. — Просто поговорите. Без… — Он обводит жестом их обеих, машину. — Всего этого.        — Всего этого. Вау, невероятно полезно, — говорит Кэрол, но всё же сдаётся, отстёгивает ремень безопасности, и выбирается из машины. Начинает выгружать продукты из багажника. — Жаль, что ты не подумал о карьере семейного психотерапевта. Ты бы там реально взорвал рынок. — Она протискивается мимо них.        — Тогда делает ли это нас парой, Кэрол? — Спрашивает Зося с наполовину невинным выражением, и Кэрол спотыкается на следующем шаге, но не останавливается. Жар вспыхивает у неё на шее. Она слышит, как Зося тихо бормочет Манусосу: — Gracias, pero quiero hablar…       Несколько быстрых шагов, и Кэрол снова ощущает присутствие Зоси у себя за спиной, уже в прихожей. Кэрол делает вид, что её нет. Доходит до кухни, начинает раскладывать овощи в ящик для свежих продуктов.       — Кэрол.       Голос Зоси. Кэрол тянется в один из пакетов и достаёт коробку фруктового мороженого на палочке (клубника, персик и манго), скользя ею по столешнице к Зосе, не сбавляя темпа.       — Это тебе, — говорит она.       Она слышит, как Зося рвёт коробку, разворачивает одно. Тихий, гулкий стон-вздох от первого укуса. Звук, который Кэрол делает вид, что её совершенно не трогает.       — Мой бывший муж умер шесть лет назад, — говорит Зося, и тут Кэрол всё-таки замирает. Медленно оборачивается.       — Нормальные люди обычно говорят «спасибо», — говорит Кэрол, когда Зося протягивает коробку обратно, чтобы Кэрол убрала её в морозилку. Зося пожимает плечами, будто её это не задело.       — Мы уже год как были в разводе к тому моменту. У нас всегда всё было… напряжённо, даже когда мы были вместе. Мы с ним так и не смогли толком понять, что мы… что мне было нужно. Но он был хорошим человеком, — продолжает она, глядя на своё мороженое. Откусывает ещё раз. Кэрол морщится, наблюдая за этим.       Кэрол закрывает холодильник и морозилку. Скрещивает руки и прислоняется к ним спиной.       — Зачем ты мне это рассказываешь?       — Потому что… когда я была Ими, — объясняет Зося, вытирая пальцами уголки губ, — я не думала об этом так, когда мы… — Она снова делает жест между ними наполовину съеденным мороженым, и теперь на её лице явный румянец. Розовеют кончики ушей, переносица, верх скул. Это ужасно мило, к сожалению. — Тогда не имело значения, что ты женщина или что я была замужем за мужчиной. Важно было только то, что… — Она фыркает, тихо смеётся. Не смотрит Кэрол в глаза. — …мы любили тебя.        Мы. Снова эта странная дрожь.       — А ты? — Спрашивает Кэрол.       Зося поднимает взгляд.       — Это нечестно.       — Разве? — Кэрол отчаянно хочется выпить, но бар в соседней комнате. Она сжимает пальцами край рукава. — Это было одним из последних слов, которые ты… ты, Они… сказала мне перед тем, как мы… мы… — Расстались? Можно ли вообще назвать это расставанием? Было ли это им?       О, господи. Это что, делает их бывшими?        Кэрол прочищает горло.       — Сейчас это… важнее?       — Конечно, — говорит Зося.       Как будто чья-то рука залезла Кэрол в грудную клетку и сжала всё внутри. Будто что-то вот-вот лопнет.       — Конечно, — повторяет Кэрол. Да, ей точно нужен алкоголь для этого разговора. Она начинает идти. Зося бросает палочку от мороженого в мусор и идёт за ней.       — Почему тебе всегда нужно что-то пить, когда я с тобой разговариваю? — Жалуется Зося, прежде чем Кэрол успевает дойти до бара.       — Хочешь тоже? — Предлагает Кэрол.       — Кэрол. — Зося перебивает её, делая шаг вперёд и вынуждая Кэрол отступить.        Они слишком близко. Дышат одним воздухом. Зося выше, смотрит сверху вниз. Это так сильно напоминает Кэрол их первый поцелуй, что у неё кружится голова. Переворачивает желудок. На этот раз нет застенчивой улыбки. Зося кладёт руку ей на локоть.       — Отойди, — говорит Кэрол, но голос вдруг дрожит, почти плачет, и она сама не понимает почему. Глаза Зоси мечутся по её лицу, будто не зная, где остановиться.       — Сядь, — говорит Зося. В её тоне нет места возражениям. Кэрол не видит другого выхода, она садится. Зося переминается с ноги на ногу, хмурится. — Знаешь, — наконец говорит она, — ты вообще-то должна мне хотя бы один разговор обо всём, что между нами произошло. Учитывая обстоятельства.        Кэрол опускает голову, сгорая от стыда.       — Я не могла согласиться ни на что из этого, — говорит Зося. — Ты права. Не могла.       Тошнотворное чувство накрывает Кэрол с головой.       — Я знаю, — говорит она. — Я знаю, и ты должна мне поверить, Зося, мне так, так жаль…        — Я ещё не закончила, — перебивает Зося. Делает паузу. — Я не могла согласиться, но я согласилась, так что это… — Её брови сходятся на переносице, она хмурится. — Я согласилась. Ну… мы согласились. Это было не… — Она со стоном раздражения делает маленький круг по комнате, сбрасывая напряжение. — Это невозможно объяснить человеку, который этого не знает!       — Это твоё тело, — говорит Кэрол дрожащим голосом, — но решения принимала не ты. И я это знала. Думаю, тут всё довольно однозначно. И то, кем это делает меня.        — О боже, да перестань ты себя жалеть, — ворчит Зося.       — Что? Я не жалею, я… Я беру ответственность…       — Мы знали, насколько ты была одинока, — говорит Зося, и у Кэрол что-то болезненно сжимается внутри. — Мы знали. Мы знали, что ты напугана, знали, насколько ты была несчастна. Как сильно тебе было больно. Мы знали, что тебе нужно… — Зося указывает на себя, резко втягивая воздух. — Мы знали это, и потому дали тебе это, потому что просто хотели сделать тебя счастливой. После того как так сильно тебя расстроили.        Расстроили, думает Кэрол, это даже близко не описывает. Но она молчит.       — И это сработало, так что мы просто продолжали… Тебе нужен был кто-то, нужен, Кэрол, не спорь со мной. Ты сделала бы то же, что сделал бы любой.        — Нет, — настаивает Кэрол. — Нет, я…       — Мы были в этом уверены, — обрывает её Зося. — В том, что ты сделаешь. Мы знали.       Пауза.       — Из-за Хелен? — Осторожно спрашивает Кэрол.       Зося издаёт тихий, наполовину утвердительный звук.       — Из-за Хелен, да, — задумчиво говорит она. — Но ещё и потому, что у нас там есть каждый эксперт по человеческой психологии, близости и межличностным отношениям. Вопросов не было. Мы знали, что ты захочешь меня. Мы знали, что ты меня не оттолкнёшь. Всё пошло ровно так, как мы хотели.        Кэрол сидит с этим. В груди и в горле жжёт. Злость, хотя какое она имеет право злиться на Зосю, когда именно она её так изнасиловала?        — Они говорили, — медленно начинает Кэрол, чувствуя себя запинающейся, хотя она не запинается, — несколько раз… «Зося скучает по тебе». «Мы скучаем по тебе». «Зося скучает по тебе». Ты…? Я имею в виду, было ли хоть что-то из этого…        — Я не знаю, — признаётся Зося.       — То есть вы все… что, манипулировали мной? — Спрашивает Кэрол.       — Мы не видели это так, — говорит Зося, и Кэрол резко смеётся.        — Не видели это так? — Повторяет она.       — Ты должна понять: всё было ради того, чтобы сделать тебя счастливой. Всё, что мы делали, было для твоего удовольствия, — говорит Зося, нервно перебирая пальцами. — Всё, что делала я, было ради тебя. Каждый грёбаный… вдох был о том, чего хочет Кэрол Стурка.        — Я думала, ты только что сказала, что всё пошло так, как вы хотели, — отвечает Кэрол. — Ты. Они.       — Это не суть, — почти смеясь, возражает Зося. — То, что мне было хорошо, не значит, что я сделала бы это, будучи собой.        — Логика сна, — вспоминает Кэрол. Господи, почему у неё так пересохло во рту?       — Быть с тобой изменило всё, что я думала о себе, и это даже не имело значения, потому что всё всегда было только о тебе! И у меня даже не было возможности это обдумать! И ты мне правда нравилась, правда, но я даже не осознавала, что это происходит, — выпаливает Зося. — Кэрол, Кэрол, Кэрол. Всегда Кэрол. А тем временем Зося, которая даже не была лесбиянкой до Кэрол… — Она обрывает себя резким, горьким смешком и вдруг начинает тереть глаза. — А потом, когда я наконец снова я, ты даже не хочешь… Ты даже не хочешь со мной говорить, ты едва на меня смотришь, не говоря уже…       — Эй, эй, эй, — Кэрол вскакивает с дивана в одно мгновение, идёт к ней, будто не в силах остановиться. — Не плачь, тебе не нужно… Это… Я думала, ты не захочешь…       — Поговорить с тобой об этом? — Перебивает Зося, прижимая запястье к глазу. Руки Кэрол замирают в воздухе. Она не знает, был бы её прикосновение желанным.       — Ну, — мямлит Кэрол, — я не была уверена.       Зося смеётся.       — Ты такая дура.       — Но…       — Нет, ты правда дура, — говорит Зося, всё ещё смеясь. Это никогда, блядь, не бывает смешно, то дерьмо, над чем ты смеёшься, и Кэрол думает, что, возможно, ненавидит это. — Кто вообще не захотел бы поговорить об этом? Кто прошёл бы через всё это и подумал: «Ну, значит, вот и всё». Пять месяцев жизни без личной идентичности, а потом человек, с которым ты провёл это время…        — Некоторые из нас вообще-то не любят говорить о самых худших вещах, через которые им пришлось пройти, — возражает Кэрол.       — А когда я говорила, что это было худшее, что со мной случалось? — Зося ловит её взгляд. Господи, это как каждый чёртов раз, когда Кэрол так близко к ней, всё, о чём она может думать, это о том, какая Зося высокая и охуенно горячая, это просто смешно. — Худшее, что со мной случалось, это то, что меня вырвали оттуда.       Кэрол сглатывает.       — За это мне не жаль, — признаётся она.        На долгий, тягучий миг Кэрол абсолютно уверена, что Зося снова её поцелует. Совершенно уверена, по тому, как взгляд Зоси задерживается на её губах, по тому, как она медленно, глубоко выдыхает. Кэрол даже закрывает глаза, чуть приподнимая лицо.        — Хм. — Зося отступает назад, прочь. Глаза Кэрол распахиваются, лицо заливает жар. Её смущённый румянец, наверное, было бы видно даже с одного из тех грёбаных дронов, которыми Другие вечно за ними шпионят, будь она сейчас на улице. Она прижимает тыльные стороны ладоней к щекам. — Ты заставила меня выкинуть мороженое ради этого разговора.       — Я тебя ничего не заставляла делать, — возражает Кэрол, всё ещё пытаясь отдышаться и унять своё смятение. — Я купила тебе их с условием, что ты сегодня хотя бы раз съешь овощ. Я не спасала тебя от инопланетного вируса, чтобы ты померла от цинги под моей крышей.        — Так цинга не работает, — Зося, проходя мимо, показывает Кэрол средний палец, и Кэрол не может сдержать короткий смешок. Этого недостаточно, чтобы полностью погасить жжение унижения и желание залить его алкоголем, но достаточно, чтобы ей не понадобилась та двойная порция, которую она собиралась себе налить.

***

      Зося и Кэрол входят в рутину: по вечерам они вместе смотрят «Золотых девочек». У Зоси один бокал красного вина, а у Кэрол бутылка виски под рукой. Половину времени Зося засыпает прямо на диване, и Кэрол, чёртова размазня, какой она и есть, всегда укутывает её пледом и оставляет так. Зося разговаривает во сне, но всегда только по-польски, так что Кэрол никогда не знает, что именно она говорит, но это… пожалуй, немного трогательно.        Но сегодня Зося не спит и наблюдает, как Кэрол наливает себе третий бокал.       — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы, может быть, сократить алкоголь? — Предлагает Зося, не отрывая глаз от экрана. — Я не говорю бросить, просто…       — Господи, ты сейчас звучишь как Хелен, — огрызается Кэрол. От этого внутри что-то болезненно ёкает. Зося поворачивается к ней.       — Может, людям, которым ты небезразлична, не нравится смотреть, как ты себя убиваешь, — замечает Зося. — Ты когда-нибудь думала об этом?       — Это тоже звучит как Хелен, — обвиняет Кэрол. — Ты теперь обо мне заботишься?       — Это нечестно, — возражает Зося. — Это ты ведёшь себя так, будто тебе на меня наплевать, раз ты до сих пор не хочешь со мной говорить. И тебе не обязательно так защищаться, я просто говорю: ты могла бы немного сбавить. Я могу рассказать тебе пару фактов о циррозе печени, если хочешь.        — Ну а я просто говорю, что это не твоё дело. Пас. И это тоже нечестно, ведь я позволяю тебе жить в моём доме, конечно, мне не наплевать, — Кэрол с тихим звоном ставит стакан на стол. — Конец света на дворе. Кому какое дело?       — Я думала, ты пытаешься с… — начинает Зося и вдруг замолкает. На её лице появляется очень странное выражение.       — Зося? — Подсказывает Кэрол. Бровь Зоси дёргается.       — Сейчас случится что-то плохое, — говорит она.       — Что? — Спрашивает Кэрол. — Что такое?       — Кэрол…! — Глаза Зоси расширяются от ужаса всего на секунду. Она тянется к Кэрол. Её тело каменеет, и она начинает биться в судорогах. Каберне проливается в основном ей на колени, стекает на подушки дивана. На её серых спортивных штанах, на белой футболке это выглядит как кровь, выглядит как…       — Эй, эй, эй, Зося. — Кэрол действует мгновенно. Вырывает бокал из её руки, прежде чем тот разобьётся, пытается уложить её горизонтально на диван. — Чёрт. Чёрт! Так. Ты лежи. Всё хорошо. Ты просто… А-а! Блядь! Чёрт!       Кэрол мчится в соседнюю комнату за телефоном. Набирает ноль.       — Здравствуйте, Кэрол и/или Манусос! Это запись…       — Возьмите трубку, возьмите трубку, возьмите трубку, возьмите трубку! — Кэрол колотит костяшками по консольному столику.       — …после сигнала вы можете оставить сообщение о чём либо, что вам может понадобиться…       — Возьмите трубку, вы, куски дерьма!       — …мы постараемся предоставить вам всё необходимое. Наши чувства к вам не изменились, Кэрол и/или Манусос…       — О, идите вы нахуй. Возьмите трубку, возьмите трубку, возьмите трубку!       — …но после всего произошедшего нам просто нужно немного пространства.        — Блять. Блять! — Она ожидает гудков и уже начинает: — Что вы, больные ублюдки, с ней сделали, вы грёбаные…       Тот же голос начинает говорить снова:       — Hola, Carol y-o Manousos. Esta es una grabación.       — Дерьмо! — Кэрол орёт и со всей силы швыряет трубку на рычаг. Раз, два, три, четыре. — Блядь, блядь, блядь, идите вы нахуй! Идите вы, чёрт, нахуй…       — Кэрол? — Голос Зоси, усталый и сиплый. Кэрол судорожно втягивает воздух. Она спотыкается, возвращаясь обратно, падает на колени рядом с диваном.        — Эй, эй, — руки Кэрол тянутся к Зосе прежде, чем она успевает себя остановить; большие пальцы скользят по её скулам, Кэрол удерживает её лицо в ладонях. — Эй. Что это было? Ты в порядке? Ты…? — У Кэрол дрожат руки. Зося накрывает одну из них своей, большим пальцем касается запястья Кэрол. Кэрол приходится сделать вдох, прежде чем задать следующий вопрос: — Ты… всё ещё ты?       Зося моргает, сглатывает. Мягко кивает.        — Всё ещё я, — сообщает она.       — Только ты? — Уточняет Кэрол. — Ты, и больше никого? — Зося снова кивает. Кэрол с облегчением выдыхает. Сердце всё ещё колотится в груди. — Господи Иисусе, ты меня до усрачки напугала.        — Ну, прости, что тебе было страшно, — говорит Зося. Она усмехается, но подбородок у неё слегка дрожит, и Кэрол чувствует, как слеза скользит по её пальцам.       — Не плачь, — просит Кэрол, хотя самой ей тоже хочется расплакаться. Появляется острое давление в горле и жжение за глазами. — Не плачь, всё хорошо. Эй. Ты в порядке. Ты ведь в порядке, да?       — Помоги мне сесть, — вместо ответа всхлипывает Зося. Кэрол помогает. Зося отпускает одну из её рук, чтобы с гримасой потереть затылок. Пальцы другой руки задерживаются в ладони Кэрол, и Кэрол снова сжимает их, и Зося тоже. Она с благодарностью выдыхает.       — Нам нужно сказать Манусосу, — говорит Кэрол. Зося стонет.       — Дай мне минуту.       Через десять минут они стоят у двери Манусоса. Зося накинула один из свитшотов Кэрол, но под ним всё ещё видны винные пятна. Она обнимает себя руками, словно удерживая себя целой. Даже стоя, она то и дело закрывает глаза и покачивается. Когда он открывает дверь, Манусос, разумеется, в идеально подобранном пижамном комплекте.        Кэрол дважды щёлкает пальцами, и он, закатив глаза, отходит в сторону, пропуская их внутрь, и идёт за телефоном к кухонной стойке, чтобы открыть приложение-переводчик. Как только оно готово, Кэрол начинает:       — У Зоси только что был жуткий приступ в моей гостиной, как у всех этих странных, когда на Них кричат, — докладывает она. — И прежде чем ты спросишь, нет, никто не кричал, мы просто сидели, смотрели телевизор и разговаривали. Не было никакого триггера, это просто случилось, это… — Кэрол поворачивается к Зосе, отчаянно глядя на неё. Зося выглядит так, будто может уснуть стоя, но Кэрол подталкивает: — Зося, скажи ему, что произошло с твоей точки зрения. Ты же знала, что это вот-вот случится, правда? Скажи ему.       Зося ждёт, пока телефон закончит перевод. Или ей просто нужно столько времени, чтобы собрать мысли. Взгляд Манусоса снова мечется между ними. Зося прочищает горло.       — Sabía que algo malo estaba a punto de pasar, — говорит она ему. — Pero no sabía qué.       Телефон переводит для Кэрол, но Манусос решительно кивает. Говорит что-то в телефон и даёт ему перевести:       — Я согласен, это тревожно. Но что именно мы должны сделать с этим сегодня ночью?        — Я… я не… — Кэрол делает судорожный вдох. — Я не знаю, но что-нибудь. Она могла… она могла… — Кэрол поворачивается к Зосе. Господи, она выглядит такой чертовски уставшей. — Я не хочу, блядь, её потерять, Ману.       Это до тошноты уязвимая фраза, особенно сказанная при самой Зосе, настолько, что она зудит под кожей Кэрол, заливает жаром щёки и уши. Ей хочется выйти из комнаты в ту же секунду, как она это произнесла. Она чувствует лёгкое касание пальцев Зоси на своей пояснице и резко отдёргивается, стряхивает её руку.       — Кэрол… — пытается Зося.       Манусос что-то говорит в телефон, и переводчик сообщает:       — Она выглядит измотанной. Думаю, нам стоит дать ей поспать и поговорить об этом утром.        Кэрол сейчас не может на неё смотреть, но да, она выглядит измотанной. Кэрол это знает. Господи, Кэрол это, чёрт возьми, знает, ясно? Ей просто нужно дать ей поспать, ведь это нечестно, тащить её сюда и заставлять говорить об этом, и… и…       — Конечно! Отлично! — Взрывается Кэрол. — Без проблем! Всё нормально! Нам не нужно беспокоиться о потенциально смертельных припадках, которые у неё всё ещё случаются даже после того, как её вылечили от этого дурацкого вируса…       — Кэрол, — снова пытается Зося.       — …но если у лечения этого дерьма есть пожизненные, и, повторяю, смертельно опасные побочные эффекты, то, по-моему, стоит узнать об этом прежде, чем мы продолжим и… и…       — Кэрол. — Рука Зоси снова у неё на спине. — Пожалуйста. Манусос устал. Я устала. Можем мы просто…?        Кэрол качает головой, скрещивает руки на груди. Зося водит ладонью маленькие круги.       — Никто не хочет, чтобы я умерла, меньше, чем я сама.        — Правда? Потому что пару месяцев назад ты говорила совсем другое, — огрызается Кэрол. Зося убирает руку, и Кэрол тут же жалеет о сказанном. — Прости. Это было… Ладно. Да. Сегодня ночью мы ничего не решим. Давай просто пойдём домой. Ляжем спать.       Она марширует обратно к выходу из дома Манусоса, не глядя ни на кого из них. Она слышит, как Зося ещё что-то говорит ему по-испански, потом желает buenas noches и идёт следом за Кэрол.        — Кэрол, — окликает Зося. Кэрол не отвечает. — Кэрол. Я не понимаю, почему ты на меня злишься.       — Потому что мне нужно, чтобы ты отнеслась к этому серьёзно! — Кэрол разворачивается к ней под светом лампы на крыльце. — Твоя жизнь так, так… — она обрывает себя. Сглатывает. — Я уже потеряла любовь всей своей жизни. И когда она умерла, это выглядело точно так же. И если уж на то пошло, я видела, как ты чуть не умирала достаточно раз, и каждый раз в этом была моя вина. Каждый чёртов раз. И в этот раз это тоже будет моя вина. Так что просто… — она машет рукой в сторону Зоси. — Хоть немного отнесись к этому серьёзно. Ради меня.       Кэрол разворачивается и заходит в дом, не дав Зосе ответить.       — Спокойной ночи.

***

      И всё же Кэрол не может уснуть.       Она ворочается, а в голове крутится одна и та же плёнка: Хелен в судорогах, Зося в судорогах. Хелен умирает, Зося открывает глаза.       Она встаёт и спускается вниз, к гостевой спальне. Осторожно приоткрывает дверь и замирает на пороге. Зося запуталась в простынях. Она что-то бормочет себе под нос по-польски. Кэрол, вопреки здравому смыслу, улыбается.       Зося переворачивается, тянется, громко стонет.       — Кэрол, — говорит она.       Кэрол вздрагивает, и на секунду не понимает, произнесла ли Зося её имя во сне или обращается к ней, но потом Зося приоткрывает один карий глаз и щурится на неё.       — Эй, я просто… — Кэрол делает шаг в комнату, потом останавливается. — Проверяю, как ты.       — М-м. — Глаза Зоси снова закрываются. — Всё ещё дышу.       — Хорошо. Это хорошо. Это… — Кэрол кивает, скрещивает руки. — Ну, тогда я просто…       Она поворачивается, чтобы уйти.       — Спокойной ночи, — бормочет Зося ей вслед, и Кэрол замирает.       — Вообще-то… — говорит она, оборачиваясь, — ты не против, если я…?       Пауза.       — Если ты что? — Наконец спрашивает Зося, морщась, когда садится чуть ровнее.       — Можно я просто…? Ты можешь сказать «нет», но я… я правда… — Кэрол замолкает. Зося моргает, глядя на неё. Господи, она просто до невозможности… идеальна. Кэрол выпрямляет спину. — Я хочу присмотреть за тобой после того, что случилось. Ты не против? Можно я побуду здесь этой ночью?       — А. — Зося тут же подвигается, освобождая место, и хлопает ладонью по матрасу рядом с собой. — Конечно, Кэрол.       Кэрол ожидает, что будет неловко снова залезать в постель рядом с Зосей после всего, что было. Но её удивляет, насколько это кажется естественным. Может, потому что они в гостевой, а не в её спальне, но всё равно.        Зося быстро снова засыпает. Она и правда измотана, и Кэрол становится стыдно, что разбудила её. Кэрол лежит без сна и смотрит на неё, считает вдохи. Где-то на границе собственного сна Кэрол чувствует, как что-то касается её талии, и снова открывает глаза. Зося во сне потянулась к ней. Кэрол утыкается своей дурацкой улыбкой в подушку и позволяет себе уснуть. 

***

      С каждым днём всё труднее забывать, какими были дела с прежней Зосей. Как бы Кэрол ни старалась — а она, чёрт возьми, старается, правда старается! — потому что несправедливо носить в себе этот пылающий факел по кому-то, кем Зося больше не является, но они улыбаются так же, произносят «Кэрол» так же и смеются тем же победным смешком, когда обыгрывают её в «Плевок». Этот сладкий, обаятельный напев в их акценте тот же самый.       Господи Иисусе, Кэрол пятьдесят лет. Что, чёрт возьми, ей делать с влюблённостью, от которой она чувствует себя как в старшей школе?        Просто иногда кажется, будто Зося с ней флиртует. Как она толкает Кэрол бедром у кухонной стойки или вытягивает ногу через диван, чтобы ткнуть пальцами в бедро Кэрол во время их почти-каждовечерних просмотров «Золотых девочек»; как она касается её спины и задерживает руку чуть дольше, чем нужно. Иногда Кэрол ловит на себе взгляд Зоси, не просто взгляд, а пристальное разглядывание, а потом Зося качает головой, будто говорит: глупая я, и отшучивается улыбкой или смехом. Иногда она подмигивает Кэрол после фразы, от которой Кэрол снова чувствует себя выбитой из колеи и раздражённой.       Но в другие моменты Зося совершенно точно не флиртует. То, как она ёрзает и отстраняется, если именно Кэрол пытается приблизиться или первой инициирует контакт. То, как она ускользает из разговора, если он подходит слишком близко к чему-то уязвимому или слишком явно задевает то, какими они были раньше, хотя именно она сама требовала, чтобы Кэрол начала говорить с ней обо всём этом. Иногда она упоминает своего бывшего мужа так, что это ощущается слишком уж намеренно.       Так что Кэрол не понимает, где именно это её оставляет. Она старается не думать об этом. Зося, вообще-то, должна быть чертовски довольна, потому что всё это заставляет Кэрол пить чуть меньше, ведь она слишком боится теперь ляпнуть что-нибудь чертовски глупое. С Зосей у неё вечные качели: то жарко, то холодно.       Манговые закончились, так что Зося довольствуется персиковым эскимо на патио, пока Кэрол поливает газон, когда вдруг спрашивает:       — Кэрол? Мы же друзья, да?       — Что за тупой вопрос? — Отвечает Кэрол, прикрывая глаза от солнца, когда поворачивается к ней. — Конечно, друзья. Мы что, в начальной школе?       Зося улыбается. Широко, обаятельно и нелепо, одной из тех улыбок, от которых глаза у неё становятся мягкими и «плывут», глядя на своё мороженое, и у Кэрол сердце спотыкается. Чёрт побери эту женщину и её дурацкие улыбки.       — Зося, ты живёшь в моём доме, — нажимает Кэрол. Зося смеётся.       — Никогда не вредно уточнить, — откликается она, закидывая ноги на соседний стул.       Значит, они друзья, думает Кэрол. И соседки по дому. И что-то вроде бывших, хотя это, конечно, сильное упрощение. Но, по крайней мере, у Кэрол есть за что зацепиться.       И этого ей вполне хватает. Правда. До того вечера, когда они смотрят «Золотых девочек», и Зося выпивает второй бокал вина, что для неё редкость, и вдруг тянет Кэрол за рукав и целует её. Кэрол замирает, как добыча. Студийная публика хохочет.       О боже, о боже, Зося отлично целуется. Тогда Кэрол гадала, сколько в этом было её самой, а сколько Их, но теперь она знает: всё это она, целиком. То, как её руки скользят в волосы Кэрол, тянут, как она прикусывает нижнюю губу Кэрол и перекидывает ногу через её колени, вжимаясь в неё так, что у Кэрол вырывается долгий, громкий стон, и она впивается пальцами в бёдра Зоси. Зося отстраняется. Кэрол тянется за её губами, всего на долю секунды, прежде чем берёт себя в руки и приходит в себя. Она открывает глаза и видит, как Зося смотрит на неё сверху вниз, почти как на незнакомку. Её руки соскальзывают с волос Кэрол на плечи, и она с выдохом недоверия кривит губы в раздражающей маленькой улыбке.       — Только не смей смеяться, — умоляет Кэрол. — Пожалуйста, только не смей сейчас, блядь, смеяться надо мной.       Зося глубоко вдыхает и честно пытается не смеяться. Одна рука касается щеки Кэрол, и тут же отдёргивается, будто обожжённая.        — Я… — начинает Зося и слезает с колен Кэрол. Она кашляет, пытаясь скрыть то, что совершенно очевидно хихиканье. Кэрол чувствует себя как дерьмо. — Прости, я…       — Какого хуя, Зозя? — Цедит Кэрол.       — Я знаю, знаю, прости, — говорит она.       — Нет, серьёзно, что это, блядь, было? — Повторяет Кэрол.       Но Зося уже отступает, двигаясь к дверному проёму, настаивая:       — Мне просто нужна минутка, ладно? Прости, просто дай мне минутку побыть одной.  …со смехом, застрявшим где-то в горле, и исчезает.       Кэрол проводит руками по лицу.       — Блядь, — бормочет она.       Это всё, о чём она способна думать: «блядь» и «что за дерьмо?» по кругу.       Зося больше не выходит из гостевой спальни в ту ночь. Кэрол ложится спать и не может уснуть.       На следующее утро Зоси тоже не видно, но у надгробия Хелен лежит букет цветов явно сорванных у соседей, по сути, сорняков, который Кэрол туда не приносила. У неё перехватывает горло, и она отворачивается от окна, чтобы больше не смотреть на них.       Зося появляется снова только к ужину у Манусоса.       — Где ты, блядь, была весь день? — Требует Кэрол.       Зося хихикает.       — Перестань смеяться. Почему для тебя всё словно чёртова шутка? — Говорит Кэрол, и Зося прикусывает губу и смотрит на неё невинно, как ягнёнок, хотя Кэрол видит, что она всё ещё, чёрт возьми, смеётся. — У тебя самое сломанное чувство юмора из всех, кого я когда-либо встречала, ты в курсе?       — Да, — соглашается Зося, всё ещё прыская. — Мой бывший говорил мне то же самое.       Они смотрят друг на друга ещё мгновение.       — Мне нужно было проветрить голову, — объясняет Зося, всё ещё ухмыляясь, и это не объясняет ровным счётом ничего.       — Ясно, — говорит Кэрол. — Ну, раз с этим разобрались, почему бы тебе не помочь мне порезать помидоры, пока Ману не пришёл?       — Как прикажете, капитан, — дразнит Зося, и Кэрол заливается краской. Есть ещё одна тема, о которой они не говорят: всё эти вещи с Рабаном. Кэрол терпеть не может, когда её поддевают из-за этого, а значит, ей остаётся только стоять и краснеть, потому что признаться в этом значит лишь снабдить Зосю боеприпасами на будущее.        И всё же…       — Лук, вообще-то, — решает она, ощущая в себе каплю злости. — Помидоры беру я, ты режешь лук.

***

      В тот вечер они всё равно снова смотрят «Золотых девочек», вопреки здравому смыслу Кэрол. Она садится настолько далеко от края дивана, насколько это вообще физически возможно, и тянет уже второй двойной водки за вечер, тогда как Зося снова пьёт два бокала красного вместо одного. Она вытягивает одну из своих длинных ног поперёк диванных подушек и тычет Кэрол в колено пальцами, ухмыляясь, и Кэрол шлёпает её по щиколотке тыльной стороной ладони.       — Ай! — Зося изображает настоящую травму. Кэрол закатывает глаза.        — Ой, да ладно, ты же специально. Ты просто пытаешься меня выбесить. Это как жить с двенадцатилеткой. Самой нелепо высокой двенадцатилеткой в истории.        Зося фыркает в бокал с вином и ничего не отвечает. Ногу она оставляет на месте, но больше Кэрол не тычет.        И всё же. Кэрол в итоге, сама не совсем понимая, как, снова кладёт руку на щиколотку Зоси. Ничего особенно не делая. Просто удерживая её там. Большой палец рассеянно двигается туда-сюда. Зося шумно вздыхает и по-прежнему не шевелится.       — Ты знала, — говорит Зося, — что к четырнадцати или пятнадцати годам я была ростом сто семьдесят шесть сантиметров?       — Скажи это по-американски, — просит Кэрол.       — Чуть больше пяти футов девяти дюймов, — легко отвечает Зося. Кэрол гадает, одно ли это из тех умений, что остались у неё от Улья, или такие вычисления просто всегда давались ей без труда.       — Ты, должно быть, была самым нескладным подростком во всём Гданьске, — говорит Кэрол и мягко сжимает её щиколотку. Зося смеётся тихо, мягко.        — Я была выше каждого мальчика, которого знала, лет до шестнадцати, и я это ненавидела, — говорит она. — Это делало поиск объекта влюблённости невероятно сложным.       — Поиск объекта влюблённости? — Переспрашивает Кэрол, поворачиваясь к ней с маленькой улыбкой.       — О да, — отвечает Зося, поджимая ноги и поворачиваясь к ней лицом. Кэрол отпускает её щиколотку, но Зося снова вытягивает обе ноги, как приглашение. Кэрол сдаётся. — Это было целое искусство. Он должен был быть либо моего возраста, либо старше, никогда младше, даже на месяц, и выше меня минимум на восемь сантиметров. У него не должно было быть слишком много прыщей, плохих зубов или дурацкой причёски. Он должен был любить читать, не мешать на уроках, но при этом ни в коем случае не быть лучшим учеником, чем я.       — Полагаю, это довольно сильно сужало круг кандидатов для подростка Зоси, — замечает Кэрол.       — Это было невозможно, — жалуется Зося.       — Бедная малышка, — дразнит Кэрол, и она никогда не уверена в таком полумраке, но кажется, что Зося снова краснеет. Зося заправляет волосы за уши и наклоняется вперёд, и Кэрол пугается выражения её лица, потому что уже видела его раньше, тогда, когда она была Ими. Кэрол торопливо перебивает, голос срывается и становится тонким: — Как ты познакомилась с мужем? Прости, с бывшим мужем.       — В путешествии, — говорит Зося. — Мы оба были в Копенгагене, жили в этом ужасном, невероятно дешёвом хостеле. Одно потянуло за собой другое, и… — она пожимает плечами.       — Он был выше тебя? — Спрашивает Кэрол.       — Да, — отвечает Зося. — Но он был на год младше. Нельзя же получить всё сразу, наверное.       Она не спрашивает, как познакомились Кэрол и Хелен. Видимо, она и так знает.       — Кэрол?       — М? — Кэрол снова смотрит на телевизор, но её рука сжимает щиколотку Зоси чуть крепче.        — Мне было всё равно, когда это была ты, понимаешь, — говорит Зося. Кэрол чувствует, как та сдвигается к ней ещё на чуть-чуть ближе.       — Ну да, — Кэрол перехватывает дыхание, ей кажется, что слова выходят одной сплошной пустотой. — Ты и не могла, помнишь?       — Кэ-рол, — пропевает Зося, и Кэрол по-прежнему не смотрит на неё. — Мне, вообще-то, нравится, что ты такая маленькая.       — Я не маленькая, — возражает Кэрол. — Я средняя. Это ты просто пугающе огромная.       — Кэрол, — повторяет Зося, и тут у Кэрол уже нет выбора, ведь ей приходится повернуться и посмотреть на неё. Свет телевизора скользит по её лицу, меняется, дрожит. Зося тянется к ней, и Кэрол отстраняется. Она ненавидит, что Зося выглядит разочарованной.       — Ты не можешь снова смеяться надо мной, — говорит Кэрол.       — Не буду, — соглашается Зося, хотя от одних этих слов её уже тянет хихикать. — Не буду, не буду, обещаю.       Она собирает лицо в серьёзное выражение, и Кэрол позволяет Зосе прижаться к ней вплотную и притянуть её лицо к себе, чтобы поцеловать.       Кэрол ничего не может с собой поделать. Она сладко стонет в рот Зоси, когда та забирается к ней на колени. Зося прежняя всегда была довольно тихой (так же, как и Хелен, по крайней мере, по сравнению с Кэрол; она любила подшучивать над ней за то, какая она громкая), но теперь Зося отражает этот стон обратно, возвращает его Кэрол через их поцелуй. У Кэрол кружится голова, в самом центре её вспыхивает огонь. Это откровение. Настоящее. Она снова обхватывает Зосю за бёдра, направляет её, заставляя двигаться вперёд и назад у неё на коленях, и Зося отстраняется с резким вдохом.       — Я не могу… — начинает она.       — Зося, пожалуйста, — умоляет Кэрол, прекрасно осознавая, насколько отчаянно это звучит, и всё равно не в силах остановиться.       Зося смеётся, и Кэрол уже готовится отругать её, ты же обещала не смеяться надо мной, когда та, задыхаясь, поясняет:       — Я не могу делать это перед Бланш и Дороти.       О. Это заставляет Кэрол тоже фыркнуть. Зося обхватывает ладонями её челюсть и снова целует, мягче, нежнее, и сперва Кэрол думает, что Зося просто сбавляет обороты, когда та вдруг встаёт и протягивает ей руку.        Кэрол может придумать сотни тысяч причин, почему это ужасная идея. Но, возможно, у Кэрол слабая воля, потому что, конечно, она берёт Зосю за руку. Конечно, они оставляют телевизор включённым и, целуясь и постанывая, спотыкаясь, бредут через дом. Конечно, конечно, конечно.       Зося толкает Кэрол на её собственную кровать, на спину. Когда Кэрол тянется стянуть с себя спортивные штаны, Зося перехватывает её руки, прижимает их над головой и нависает над ней.       — Нет, — говорит она, качая головой.       — Нет? — Спрашивает Кэрол с недоумением.       — Раньше всё всегда было о тебе, — говорит Зося, и от того, как она запыхалась и выбита из колеи, даже сейчас заставляя их остановиться, по Кэрол простреливает гордость. — Я не могу позволить, чтобы и это было о тебе.       И ведь так и было, правда? Что бы Кэрол ни делала, давала или принимала, всё всегда, всегда было о том, что доставляет удовольствие ей. Теперь, оглядываясь назад, она видит это с пугающей ясностью. В ней шевелится укол вины, но сильнее этого она просто…       Она просто хочет, чтобы Зосе было хорошо.       — Всё, что тебе нужно, малышка, — говорит Кэрол, и Зося выдыхает стон ей в рот, когда снова целует её.        Боже, она просто хочет, чтобы Зосе было хорошо.       Она трахала Зосю раньше. Господь свидетель, она трахала Зосю раньше. У них был, по сути, трёхнедельный секс-отпуск, когда Зося была Ими. Кэрол прекрасно знает это тело перед собой и знает, как довести его до оргазма, она думает об этом, когда Зося стягивает с себя футболку, открывая длинный торс, костлявые плечи, небольшую грудь.        Так какого хрена это так сильно ощущается как первый раз? Почему Кэрол дрожит от нервов, проводя ладонями по обнажённой спине Зоси и чувствуя там шрамы, касаясь их мягкими, бережными кончиками пальцев?        Зося встаёт, чтобы снять пижамные шорты, и Кэрол встаёт вместе с ней, удерживая её за талию, чтобы целовать шрамы на её спине. Зося тихо вздыхает носом.       — Кэрол, — говорит она.       — М? — Отзывается Кэрол, целуя её в основание шеи.       — Ты снова делаешь это о себе, — говорит Зося, и Кэрол с раздражённым фырканьем отступает.       Зося сбрасывает пижамные шорты и трусики прямо на пол спальни Кэрол, и, господи. Просто… господи. Она — это всё из каждого мокрого сна Кэрол, всегда была. Кэрол сейчас вообще не может поверить…       — Сними это, — говорит Зося, дёргая за шнурок худи Кэрол. — И спортивные штаны. Но футболку и бельё оставь.        Кэрол в этот момент сделала бы буквально всё, о чём бы Зося её ни попросила, так что это совсем несложная просьба.       Кэрол стоит в серой футболке, в чёрных трусиках и ждёт, что Зося скажет ей делать дальше. Зося тяжело выдыхает и говорит:       — Ложись на кровать. На спину.       Ещё одна простая просьба. Зося, полностью обнажённая, заползает к ней сверху. Она двигается, как думает Кэрол, более неловко, чем раньше, из-за всех этих длинных конечностей, которые нужно как-то размещать, и от этого Кэрол чувствует болезненную нежность. Господи, они ещё даже не прикоснулись друг к другу по-настоящему, а Кэрол уже думает: какая бледная тень всего того, что было раньше. Зося заправляет волосы за уши и наклоняется, чтобы снова поцеловать Кэрол. Когда Кэрол стонет, Зося стонет в ответ.       Колено Зоси вклинивается между ног Кэрол, когда она опускает своё горячее, влажное тепло на её бедро, и Кэрол шипит, задыхается от ощущения.       — Господи, ты такая мокрая, — бормочет Кэрол ей в губы. Зося кивает, удерживая лицо Кэрол в своих ладонях.       — Да, да, — соглашается она. Когда она покачивается вперёд, прямо к уху Кэрол, из неё вырывается высокий, девичий, прерывистый звук. Кэрол сжимает её за спину. Зося выпрямляется и направляет руки Кэрол себе на бёдра; Кэрол подчиняется. Когда Кэрол начинает вести её по тугим кругам, двигая бёдрами и напрягая бедро в нужном ритме, Зося, запрокинув голову, стонет:       — Да, вот так!       Из этого положения Кэрол так легко наклониться вперёд, опустить голову и начать оставлять поцелуи-засосы на груди Зоси. Зося жалобно тянет звук, и Кэрол тоже, когда Зося подводит её голову к одному из своих сосков. Кэрол послушно втягивает его губами.       Зося издаёт рваный, хриплый стон.       Каждый раз, когда Зося двигается, её колено задевает клитор Кэрол. Кэрол чувствует, как напряжение в ней закручивается всё туже, вместе с Зосей. Волна удовольствия накрывает её, и она жалобно всхлипывает, впиваясь пальцами в бока Зоси.       — Нет, не кончай, — задыхаясь, говорит Зося. Её ногти впиваются в затылок Кэрол, что совершенно не помогает, но она смещается, и колено больше не толкается между ног Кэрол. Что-то в этом небольшом изменении угла срабатывает для неё, потому что внезапно Кэрол без тени сомнений понимает: Зося сейчас кончит. Это дрожь в её ногах, череда долгих, протяжных «а-а-а» прямо над головой Кэрол, горячее дыхание у виска и уха.       — Кончай для меня, детка, — уговаривает Кэрол, и Зося качает головой.       — Не для тебя, — настаивает она, голос напряжённый.       — Детка, — шепчет Кэрол в кожу её шеи, не зная, что ещё сказать, — детка, — и проводит там языком. Кусает её ключицу. Зося кончает.       Она такая громкая. Раньше громкой была Кэрол, но нет, теперь Зося вполне может с ней потягаться. Это заставляет Кэрол тоже стонать, она почти не может сдержаться. Господи, они вдвоём… Если бы Кэрол жила в многоквартирном доме, ей было бы стыдно, а ведь даже некому больше это услышать.        — Вот так, — говорит ей Кэрол сквозь стон, прижимая её к себе за спину, пока Зося цепляется за её голову, — вот так. Это хорошо. Это же хорошо, да?       Зося всё ещё тяжело дышит, руки у неё слегка дрожат, когда она кивает и заявляет:       — Ещё.       Её голос смехотворно неустойчив.       — Ещё? — Переспрашивает Кэрол с глупой, одурманенной улыбкой на лице (и потому что Зося никогда раньше не просила второй раз подряд, и Кэрол всегда думала, что это потому, что она просто не может, и потому что она всё ещё чувствует, как тело Зоси дёргается о её бедро, словно та ещё не до конца пережила прошлую волну), и Зося кивает, хотя её лицо немного напряжено. Она толкает Кэрол обратно на спину на кровать и ползёт вверх по её телу, нависая над грудью и бросая на Кэрол многозначительный взгляд. Ох.       — Хорошо, да, — поспешно соглашается Кэрол.        Зося бережно убирает короткие волосы Кэрол с лица, прежде чем устроиться над её лицом. С этого ракурса она похожа на грёзу наяву, и Кэрол хочется сказать ей об этом вслух, но она не хочет снова превращать всё в историю про себя.       — Ты чертовски великолепна, — всё равно бормочет Кэрол, и Зося улыбается ей сверху одной из тех широких улыбок, от которых у неё прищуриваются глаза, и тихо смеётся где-то в горле.       — Спасибо, Кэрол, — говорит она, а потом запускает пальцы в волосы Кэрол и направляет себя вниз, навстречу её лицу.       Кэрол стонет от первого вкуса её, вынужденно сжимает бёдра, чтобы хоть немного сбросить напряжение. Она промокла насквозь через трусики, но сейчас это не про неё, напоминает она себе. Её руки обхватывают бёдра Зоси, её талию.       Зося беззвучно стонет, когда язык Кэрол с привычной точностью находит её клитор.       — Да, вот так, боже.       Кэрол по опыту знает, на что тело Зоси, по крайней мере, в этой позе, реагирует лучше всего: быстрые, прямые движения кончиком языка и непрямое втягивание, и довольно скоро её наградой становится то, как бёдра Зоси сжимаются у неё вокруг ушей, а пальцы Зоси в её волосах.       — Да, Кэрол! — Выдыхает Зося, и, чёрт, от этого одного Кэрол почти могла бы кончить. — О, о… Кэрол, блядь.       Зося снова тихо смеётся где-то в горле, и, господи.       Иисусе, мать его, Христе, Кэрол не влюблена в неё. Нет. Это было бы не просто больно и неправильно после всего, что между ними произошло, но ещё и откровенно абсурдно, потому что они знают друг друга, по-настоящему знают, с Зосей как собой, а не как каким-то жутким головным узлом инопланетной гидры, всего три месяца. Если уж вдуматься, они вообще впервые поцеловались только вчера. Хелен нет и года, Кэрол не может уже быть влюблена в другую женщину. Это означало бы, что Кэрол…       Кэрол, вообще-то, не хочет думать о том, что это говорило бы о ней. Как бы глубоко, до самых костей, она ни знала, что Хелен не хотела бы, чтобы она была одна… всё равно.        Смех Зоси тает в капризный стон, когда одной рукой она вцепляется Кэрол в волосы, а другой властно перенаправляет её руку с бедра на своё бедро, и в том, как она двигается, чуть неловко, Кэрол думает…       О, боже. Кажется, она, возможно, её любит. По-настоящему любит.       Блять.       Слава богу, её рот сейчас занят, так что она не может сделать что-нибудь безвозвратно глупое, например, сказать это вслух. Она стонет в кожу Зоси, и Зося вздрагивает и резко втягивает воздух.       Она кончает просто от этого, и это явно сюрприз для них обеих. Зося чуть подаётся вперёд и вынуждена опереться о каркас кровати. Она всё ещё держит Кэрол за волосы, выдавливает из себя остаток шумного, неожиданного оргазма, прижимаясь к языку Кэрол, пока Кэрол продолжает стонать и мягко гладит её бёдра вверх и вниз.       Зося дёргается прочь от Кэрол, словно вздрогнув, и всё. Она перекатывается в сторону, сползает с Кэрол и распластывается поперёк кровати на стороне Кэрол. Больше никакого контакта она не ищет, кроме руки, которая паучьими движениями ползёт по одеялу, чтобы нащупать руку Кэрол. Кэрол вытирает рот тыльной стороной свободной ладони и ждёт, пока Зося посмотрит на неё.       Зося начинает смеяться. Конечно, начинает. Она лениво поворачивает голову к Кэрол, тёмные волосы растрёпаны, и, блять. Её смех, её улыбка, её глаза. Кэрол готова делать для неё всё, всегда, особенно когда Зося, тихо хихикнув, говорит:       — Спасибо, Кэрол.       Кэрол прочищает горло.       — В лю… любое время, — заикается она, и Зося перекатывается ближе. Она всё ещё не совсем пытается прижаться, но берёт лицо Кэрол в ладонь и будто изучает его вблизи, совсем рядом. Кэрол гадает, что она там видит. И впервые думает, что, может быть, этот чёртов улей был бы не таким уж ужасным, если бы мог дать ей хоть какое-то понимание того, о чём Зося думает сейчас.       Кэрол неприлично мокрая. У неё есть ощущение, что сегодня этим никто заниматься не будет. Она с этим мирится.       — Я собиралась попросить тебя трахнуть меня с… — Зося неопределённо машет рукой в сторону тумбочки.       — Со страпоном? — Подсказывает Кэрол, и Зося согласно мычит. Они делали так несколько раз раньше, когда Зося была Ими, но не слишком часто. Потому что Кэрол всё ещё гудит от возбуждения и напряжения, она спрашивает: — Ты хочешь? Я всё ещё могу… я имею в виду, если ты хочешь…       Зося смеётся, большие пальцы под губой Кэрол.       — Нетерпеливая.       Кэрол заливается краской.       — В следующий раз, — говорит Зося.       — В следующий раз? — Повторяет Кэрол. — Ты думаешь, будет следующий раз?       На секунду лицо Зоси омрачается. Кэрол прокручивает свои слова в голове и тут же подаётся вперёд, чтобы поцеловать её в знак утешения.       — Ты хочешь, чтобы был следующий раз? — Шепчет она поправку между их губами, нос к носу. Зося вздыхает.       — Конец света, — говорит она с подмигиванием. — Почему бы и нет.       Кэрол притягивает её к себе для нового поцелуя и стонет ей в губы, а Зося смеётся прямо ей в рот. 

***

      Проблема в том, чтобы влюбиться в девушку в конце света, вот в чём: миру всё ещё, по своей сути, конец.       Кэрол хочет водить Зосю на ужины. Хочет видеть, как она наряжается, слушать, как она спорит сама с собой, какой десерт заказать в конце, и, может быть, если бы Кэрол была достаточно смелой, а она почти наверняка не была бы, но в её фантазии: украсть пьяный поцелуй на заднем сиденье «Убер» по дороге домой. Она хочет ходить с Зосей на концерты. Ей нравится всякая дерьмовая громкая музыка, которую Кэрол терпеть не может, но Кэрол купила бы себе беруши просто ради удовольствия смотреть, как Зося орёт слова песен, которые Кэрол не знает. Она хочет путешествовать с ней по миру. Снова. По-настоящему, на этот раз с ней, и больше ни с кем.       Она хочет иметь всё время мира, чтобы рассказать Зосе о Хелен. Рассказать, что в другой жизни, при других обстоятельствах, Хелен бы её полюбила. Потому что так и было бы, они бы сошлись моментально, Кэрол это просто знает. Она хочет знать всё о бывшем муже Зоси, даже то, от чего её будет мутить от ревности, а потом позволить Зосе поддразнивать её за эту ревность. Так делают люди, которые уже были влюблены и были женаты.       Она хочет всего этого, но вместо этого у неё есть вот что: почти каждый вечер ужин с Манусосом и Зосей.        Телефонный звонок. Они обмениваются взглядами. Никто из них не имеет ни малейшего понятия, кто это может быть.       (Кэрол предполагает, что это Лакшми. Или, может, Сю Мэй наконец-то достал муж. Лакшми всё ещё запрограммирована считать, что это вина Кэрол, когда Другие сходят с ума, но кричать способен любой из них.)       — Я возьму, — предлагает Зося на втором гудке. Кэрол коротко сжимает её руку. Она и Манусос сидят в тишине, слушая, как Зося босиком уходит в другую комнату.       — Алло? — Говорит она.       Долгая пауза.       Потом запинаясь:       — О. О, хорошо. Я им скажу. Спасибо… что дали нам знать. Пока, Кумба. Да, и тебе тоже. Рада была услышать тебя.       Она кладёт трубку. Кэрол и Манусос снова переглядываются.       Когда Зося возвращается в комнату, её глаза слегка стеклянные, и она прижимает руку к животу, будто ей плохо. Она тихо смеётся пустым, безрадостным смехом, совсем не хорошим. По позвоночнику Кэрол пробегает разряд напряжения.       — Кэрол? — Зося выглядит побледневшей. Она тянется к стене, чтобы опереться. Кэрол уже на ногах, в следующий же миг, ладонь на её талии.       — Ты в порядке? Тебе нужно лечь? — Спрашивает она. — Ты снова чувствуешь, что случится что-то плохое? Если у тебя будет ещё один приступ, то сядь, пожалуйста, поговори с нами, скажи, что происходит.        Зося отмахивается от её руки и делает шаг назад.       — Тебе нужно уйти отсюда, — говорит Зося так тихо, что Кэрол почти не улавливает. Она сглатывает, словно её вот-вот стошнит. Смотрит на неё снова. — Тебе нужно уйти, — настаивает она.       Кэрол снова тянется к ней. На этот раз Зося берёт её за руку, сжимает.        — Милая…       — Кэрол. Сейчас.       — А как же ты? — Кэрол на мгновение смотрит на Манусоса и поправляется: — Вы оба.        Грустная улыбка Зоси говорит Кэрол всё, что ей нужно знать. Сердце уходит в пятки.       Ну что ж, это ведь конец света, не так ли? В этом и заключается опасность.