Писанина летняя

      Представьте себе улицу. Широкую такую, с нарядными зданиями, все — не больше пяти этажей, постройки эдак века восемнадцатого-девятнадцатого. Широкий тротуар, шесть полос для движения машин, через каждые три-четыре дома появляется поворот на улицу поменьше, но всё с такими же старинными и красивыми зданиями. На первых этажах всегда находятся крупные кафе, рестораны, дорогие магазины одежды, изредка кинотеатры. Остальные этажи зачастую жилые, в подвальных помещениях— небольшие продуктовые магазинчики.       И вот, чуть-чуть свернув с улицы во двор, рядом с очередной булочной, находится неприметная дверь, закрытая на тяжелый замок. Те, у кого есть ключ, смогут отворить ее, открывая для себя вид на лестницу, ведущую в подвал. В конце спуска следовал чуть ли не бронебойный люк,распахнув который, всякий остановится в замешательстве. Перед его глазами откроется огромное подвальное помещение, половина из которого заставлено строительным хламом, парой-тройкой кошек, с удивлением мяукающих на вошедших, расписанными стенами, дорожными знаками, маленьким холодильником, раковиной и огромным диваном, на котором лежит всякий сброд. Этот сброд — обитатели места, комунны— полноправно владеет этим помещением, и вот уже третий месяц пытается сделать ремонт. Чуть дальше можно заметить и железный шкаф, как будто бы спёртый из американских фильмов про школу, и огромную установку для электрогитары, и стол, за котором обычно сидят, увлеченно уткнувшись в компьютер сожителя — все же, южный парк сам себя не пройдёт! Еще дальше — личные вещи обитателей, ряд шкафов и дружелюбная собака. Из музыкального можно найти еще штук десять разнообразных инструментов — от воргана до гитары, от простой дудки до флейты и барабанной установки.       Гости здесь — не гости вовсе, а такие же комунары. Они тоже выходят покурить, забывая надеть ботинки, так же засыпают на мягком диване у кого-то на коленках, тоже беспокоятся за гирлянду, вечно отключающуюсю в самый неподходящий момент. Тут и сигарета одна на двоих, да и в принципе, все, что тут есть, — общее. Просто так сюда не попасть, только через знакомых, ну или по воли случая...       Правда захватывает?       Одна постоянная гостья, по прозвищу, которое в целях безопасности тут упоминаться не будет, представляла из себя довольно эксцентричную личность. После неких трудностей, она буквально слетела с катушек: рыжая в душе, она выкрасила себе волосы хной, в точно такой же рыжий цвет. Сшила себе холщовую сумку, перестала делать вид, что не с кудрями вовсе, ощипала соседскую ворону и воткнула в свою огненную шерсть пару ее перьев. Слишком много говорила о том, что думает, слишком часто извинялась за свои слова, полагаясь на мнение других. С расшатанной психикой и без гроша в кармане, в свои пятнадцать уже была персоной нон грата. Никак не могла смириться лишь с тем, что не всем она нравилась. Но те, кто находил свою прелесть в ее клетчатых рубашках, полупустых пачках сигарет и расстроенной гитаре, были удостоены чести узнать ее гораздо глубже. Она умела лгать и плутать, умела так, что сама забывала, где правда, а где ложь. В прочем, да и не удивительно было — без лжи довольно трудно ей было сойти за мирного человека. С низким голосом, как у болеющей вирилизмом, с повадками свободного и грубоватого человека — все это ну никак не красило реальное имя. Да и она хотела, вероятно, лишь простого человеческого обращения к такому образу, который она создает. И, надо отметить, она его именно создавала, потихоньку, как будто нанизывала свое «идеальное я» на нитку, делая браслет. И, не лишне сказать, таких «браслетов» было два: более интелегентный и мягкий, или же хамоватый и реальный. А то, как она могла их менять между собой — поистине потрясающее зрелище.       Но несмотря на все, она была ценным гостем — практически живя в комунне, она помогала и деньгами (которые сама с трудом заработала, играя на гитаре в людных местах), и приводила жителей, и даже реконструктировала пространство вместе со всеми. Не все коммунары могли столько же времени и сил на это, сколько отдавала она, за что её действительно ценили и уважали. Жаль лишь, что настоящую — голубоглазую и разбитую — не могли разглядеть.       Общественное мнение, как можно было понять по сказанному выше, о ней было довольно... Отрицательным. Начиная от просьб “отменить" её и заканчивая крупными скандалами с довольно важными, привилегированными людьми. Самое обидное — после простой попытки защитить себя и собственное имя, её много раз обзывали и быдлом, и мешающей всем. Но вот парадокс — стоило ей наоборот начать принимать и признавать свою вину во всем, где она в действительности ну никак не замешана — так её начали кличать "нытиком".       Жаль ее было многим взрослым, кто мог разглядеть ее реальное лицо, жаль ее было и таким же, как она. Но таких было меньшинство — все таки, гораздо больше мудаков считали ее просто актрисой. Но она не была таковой. Каждое гребанное сообщение ей казалось насмешливым плевком в ее сторону. А в свое время, вступив в конфликт не с теми людьми, ее многие возненавидели.       Знаете, кто такой экстраверт? Помимо плюса в виде любви к разговорам в больших компаниях, да и в принципе навыков коммуникации, у экстравертных людей есть один огромный дебафф, о котором зачастую забывают. Они крайне зависимы от мнения других. Зависимы так сильно, что могут приготовить себя к суициду как и морально, так и физически — уже стоять на табуретке в затянутой петле, которую оставалось затянуть. И все это — лишь после нелестных слов. А теперь смотрите: пятнадцатилетнему, и так чувствительному ко всему подростку-экстраверту, высказывают огромный шквал критики буквально каждый день. Естественно, ее самооценка находится ниже плинтуса, и даже так, постепенно умудряется падать.       Действительно жаль видеть так искусно загубленую птицу. Загубленную теми, кто и сам, зачастую, хуже.       Но стоило познакомиться с ней чуточку лучше — как вся ненависть будто развеивалась. И лишь дураки, глупцы могли её продолжать ненавидеть. Обладая неистовой харизмой она могла удивить всех, кто умел смотреть, но увы... Даже харизмы не хватит на то, что бы заставить постороннего захотеть ее узнать. Вот ее и продолжали считать лишь «той еще ебанутой».       Какая жалость.       Но были и те, что покровительствовали ей. Хоть и могли шутить за спиной, те немногие в действительности желали ей добра и счастья. Помимо коммунаров, был один человек, вполне себе помогавший ей. Очистить репутацию через благие дела, а в первую очередь через помощь комуннам — было, между прочим, именно его предложением. И вполне себе действующим — взяв новую личность, ту самую, более мягкую, о ней действительно начинали забывать. Но до прощения, отпуска грехов, было еще ой как далеко. Еще было парочку малолетних дебилов, которые считали ее иконой и предвестником новой революции. К их сожалению, таковой она быть не желала, ибо мстительной не была.       Она любила тех людей, которые ее не ненавидели. Она показывала таким и свои любимые места, и готова была болтать с ними до бесконечности, раскрывая о себе с каждым разговором все больше. Может быть она и лгала в большей части своих историй, но каждая хорошая ложь строится, в первую очередь, на истине. А пока что, терпения ее раскрыть полностью, кажется, хватило лишь одному человеку.       В черновиках осталась заметка о тех временах. Приведу лишь отрывок оттуда:       «Утро началось в 2 часа дня, когда все нормальные люди уже умудряются сидеть в офисе. Ну, впрочем, нормальной она не являлась, а потому, осторожно проверив наличие отца в доме и облегченно выдохнув, в это время лишь затягивалась сигареткой.        Однако то было ненадолго — стоило кинуть взгляд на давно разбитый телефон, как в голове начинали проявляться воспоминания.       — Суууууука, сегодня стрит...       Со вздохом бросив на проженный линолеум недокуренную сигарету, она встала, подошла к зеркалу, посмотрела на свое растрепанные волосы и на время. Махнув рукой на это все дело, она схватила гитару и выбежала из квартиры, едва ли закрыв шаткую дверь.       Метро было относительно недалеко от её нынешнего жилища, потому, уже прокручивая примерный план действий на сегодняшний день, она не особо и торопилась. Музыка в маленьких проводных наушниках настраивала на хороший лад, а сообщение от партнёрши, мол она опаздывает, помогало не бояться опоздать самой. И ведь на стрите ей в действительности повезло гораздо больше обычного — за какие то двадцать минут заработать целую тысячу — это ли не счастье?       Кофе и сливки, залитые примерно пятью миллилитрами коньяка — в действительности бодрящий напиток. А если все это приправить звуками тихой акустики, сигаретой и относительно неплохим собеседником, то можно ли желать большего?       Пожалуй, если только удастся этого собеседника поцеловать, выдыхая дым прям в его сторону и попутно стукаясь носами. А потом, в состоянии легкой эйфории, вместе пойти в комунну и лежать друг у друга на коленках, умудряясь даже дышать синхронно. Они так и заснули, забыв, что их ждут наружние.       Потом она проснулась в ночи, отошла покурить и наткнулась на одного знакомого, обитателя комунны, и говорила, говорила, говорила, забыв обо всем. Попила с ним пивка из ближайшего магазина, так сказать, дабы опохмелиться, после чего вновь завалилась спать, распутав кудряшки напарницы. Звучит как сон, и им и был; идеальным, слишком идеальным сном, что бы верить в него. Но ее такие мелочи не волновали — она и не задумывалась о них. Ведь стоило задуматься, так тут же и терялась вся магия... Разве нет?       В следующий раз она проснулась от телефонного звонка — все-таки, день не мог быть идеальным во всем. На телефоне тихо мелькало два часа ночи, монотонная вибрация могла бы даже успокоить, не будь номер знаком.       — Да, моя “самая любимая и ответственная” мать, не хотите дать мне поспать?       О да, типичные проблемы с родителями — она сбежала от пьющей матери к отцу, которому, впрочем, не была особо нужна. Довольно типично для поколения детей, предки которых рожали, что бы родить, не обращая внимания на то, насколько они действительно смогут воспитать своего ребенка. И надо отметить, парочка не спящих коммунаров тоже примолка, пока она говорила. Следом, лишь из братской солидарности, они ничего не спросили, предложив вновь прошвырнуться за сигаретами да покурить.       Дааа, курила она много, но не сказать, что регулярно: за сутки могла умять хоть всю пачку, а потом неделю не притрагиваться. Это был тот самый человек, которому все могли поверить, что вот, он не зависим от никотина! Хоть, было это вовсе не так.       От слишком частого шебуршания проснулась состритница, потому тоже пошла вместе с ней, при том, что не курила вовсе. Зато любила привлекать и овладевать ее вниманием, полностью и совершенно. Еще один сигаретный поцелуй ведь никому не повредит, ведь так? Ну и что, что бычок случайно был затушен об рубашку, оставив болючий волдырь. Зато — ощущения безграничной свободы и теплых губ. Хоть обе и вовсе не умели целоваться.       Рассвет был быстрым, они встречали его уже на прекрасной крыше, с чашкой кофе и пледом с ближайшей помойки. Его потом вновь выбросят, да бы ничего не напоминало о краткосрочном романе того пьяно-бредового дня.»