Dolor meus

Ноябрьское утро встретило Софию сыростью и пронизывающим ветром, который пробирался под пальто, даже если воротник был поднят до самого подбородка. Тусклое небо висело низко и тяжело, словно город накрыли плотной серой тканью, сквозь которую не пробивался ни один луч солнца. Ночью шёл проливной дождь, и на дорогах были лужи, некоторые было небольшими, аккуратными участками воды, но были и те, что становились причиной насквозь промокшей обуви. Дорога к остановке заняла больше времени, чем обычно, потому что тротуары были покрыты влажной листвой, уже потемневшей и прилипшей к асфальту. К тому же, Софию облила водой проезжающая мимо машина. К несчастью, лужа, по которой так быстро пронёсся автомобиль, была большая, и нижняя часть брюк девушки вместе с обувью оказались полностью мокрыми. Перчатки тоже стали мокрыми, и она недовольно тряхнула руками. Обречённо вздохнула, посмотрев вниз, и поспешила к автобусной остановке. Автобус подошёл переполненным. Люди заходили внутрь быстро и молча, стряхивая с обуви грязную воду и прижимая к себе сумки. Стёкла запотели почти сразу, и за ними город выглядел размытым, словно нарисованным акварелью. София встала ближе к середине салона, удерживаясь за холодный металлический поручень. Её перчатки быстро отсырели, а дыхание смешивалось с чужим, создавая ощущение тесного, замкнутого пространства. Как тогда в детстве, когда она пряталась в тесном и узком шкафу, играя в прятки. За рулём сидел Виктор Сергеевич — высокий, плотный мужчина с широкими плечами и тяжёлыми руками, которые уверенно лежали на руле. Его седые виски резко контрастировали с густыми тёмными усами, а на переносице сидели очки в тонкой металлической оправе. Несмотря на усталый взгляд, в нём чувствовалась ответственность человека, привыкшего отвечать за десятки людей сразу. Он время от времени поглядывал в зеркала и коротко комментировал ситуацию на дороге себе под нос. Пробка началась неожиданно. Машины впереди остановились плотной цепью, и автобус замер посреди сырого проспекта. Двигатель тихо гудел, обогрев работал на полную мощность, но в салоне всё равно ощущался холод, который тянулся от пола. Пассажиры начали переговариваться. — Опять авария, наверное, — сказал мужчина в тёмной куртке, глядя в окно. — Вечно в ноябре всё стоит, — ответила ему женщина с шарфом, натянутым до глаз. — То гололёд, то дождь. София посмотрела на часы и почувствовала, как внутри появляется глухое раздражение. Ей казалось, что день уже стал идти коту под хвост, хотя автобус ещё даже не приблизился к университету. Вытащив из сумки телефон, она открыла игру, чтобы скоротать время. Через десять минут почти непрерывного стояния на месте, автобус так и не продвинулся дальше двух метров. Рядом стояла пожилая женщина, держась за поручень. На вид ей было не меньше семидесяти. Её лицо было бледным, она часто моргала, а губы слегка подрагивали. Сначала София подумала, что та просто замёрзла, но через несколько секунд заметила, как женщина медленно теряет равновесие. Она попыталась опереться за соседнее сиденье, однако пальцы соскользнули, и бабушка мягко, почти бесшумно опустилась на пол. В салоне поднялся тревожный гул. — Женщина упала! — крикнул кто-то. Виктор Сергеевич мгновенно включил аварийную сигнализацию и остановил автобус окончательно. Он встал, пробрался к месту, где уже собрались пассажиры, и громким голосом попросил: — Отойдите немного, дайте воздуха. Не толпитесь. Он присел рядом с бабушкой и проверил пульс. — Пульс есть, — сказал он. — Похоже, давление упало. Из толпы выскочил худощавый парень в яркой куртке с пакетом, из которого торчал уголок белой одежды. Он говорил быстро и немного сбивчиво, стараясь выглядеть серьёзным. — Я учусь на первом курсе меда, — заявил он. — Надо проверить дыхание и, если что, начинать сердечно-лёгочную реанимацию. Грудная клетка не поднимается, она не дышит! Пустите, я всё сделаю, мы недавно проходили это всё. — Подождите вы с реанимацией, — строго ответил Виктор Сергеевич. — Сначала убедимся точно, что она не дышит. Парень, однако, уже наклонялся к женщине, собираясь действовать. — Молодой человек, не спешите, — вмешалась пожилая пассажирка с короткой стрижкой. — Не всё сразу. София наблюдала за происходящим с нарастающим интересом и иррациональным страхом за бабушку. Её пальцы побелели от того, что она слишком сильно сжимала поручень. — Нашатырь есть у кого-нибудь? — спросил кто-то. Виктор Сергеевич замер на секунду, затем быстро направился к водительскому месту. — В аптечке должен быть, — сказал он. Прошло несколько минут, которые показались всем слишком длинными. Парень всё порывался начать искусственное дыхание. — Я серьёзно говорю, мы теряем время, — настаивал он. — Мы ничего не теряем, — спокойно, но твёрдо ответил водитель, возвращаясь с маленьким пузырьком. Он аккуратно поднёс нашатырный спирт к носу женщины. Резкий запах мгновенно распространился по салону. Водитель сказал, глядя на всех и, в частности, на парня: — Дышит она. Бабушка нахмурилась, вздрогнула и медленно открыла глаза. — Где я? — тихо спросила она. — В автобусе, — ответил Виктор Сергеевич. — Вам плохо стало. Парень сразу заговорил снова: — Нужно вызвать скорую помощь. Это может быть серьёзно. — Не нужно, — слабым, но упрямым голосом сказала бабушка. — Давление у меня скачет. Сейчас уже лучше. — Мы можем подождать врачей, — предложил водитель. — Не надо, сынок, — повторила она. — Я выйду на следующей остановке. Таблетки дома приму. Пассажиры переглянулись, кто-то вздохнул с облегчением, кто-то всё ещё сомневался. Когда автобус снова тронулся, за окнами всё так же тянулись серые, влажные улицы, а пробка немного рассосалась. Через несколько минут бабушка действительно вышла, опираясь на руку женщины из соседнего ряда. София посмотрела на часы и поняла, что опаздывает. Однако её беспокойство теперь было иным. Первой парой была, как на беду, философия. Именно сегодня она должна остаться на беседу с Елизаветой Андреевной, и именно в этот раз она опаздывает на её пару. Когда автобус подъехал к её остановке, она вышла на холодный воздух, который показался почти резким после тесного, душного салона. Ветер ударил в лицо, заставив её плотнее запахнуть пальто. Дорога до университета заняла несколько минут, и за это время она старалась привести мысли в порядок. Во дворе университета было не так уж много людей: пары уже начались, и входили в здание те, кто так же, как и София, сегодня опоздали. Войдя в здание и оставив пальто в гардеробе, она тщательно протёрла влажной салфеткой подошву обуви, чтобы не оставлять грязныхследов, а так же постаралась скрыть следы сегодняшнего инцидента, но это не слишком-то помогло. Напоследок потоптавшись на коврике перед дверью, она вышла из гардеробной и поспешила на третий этаж в аудиторию на пару по философии. С начала прошло уже пятнадцать минут, и сердце у девушки, которая редко опаздывает, бешено колотилось. София остановилась перед дверью аудитории, на секунду прикрыла глаза и постучала, хотя понимала, что звук прозвучит слишком громко. — Войдите, — раздался ровный голос. Она открыла дверь и сразу почувствовала, как на неё оборачиваются несколько человек. В аудитории было тепло, свет ламп казался слишком ярким после серого улицы. София быстро произнесла извинение и, не поднимая глаз, направилась к свободному месту. Елизавета Андреевна стояла у стола, опираясь бедром о край стола. На ней был строгий тёмный костюм, который подчёркивал её прямую осанку, а волосы были аккуратно убраны назад. Она не повышала голос и не делала резких движений, но пауза, которую она выдержала перед тем, как ответить Софии, оказалась куда выразительнее любого замечания. — Пятнадцать минут, — спокойно произнесла она, глядя прямо на Софию. — Это, София, почти четверть занятия. Интересно, на каком именно моменте своего философского рассуждения вы решили, что можете позволить себе появиться? В аудитории кто-то тихо усмехнулся, но тут же замолчал. София почувствовала, как жар приливает к лицу. — Простите, — повторила она, стараясь говорить ровно. — В автобусе человеку стало плохо, и мы задержались. Морозова чуть наклонила голову. — Разумеется, обстоятельства, причины, отговорки всегда находятся, — сказала она с едва заметной улыбкой, в которой не было ни тепла, ни сочувствия. — Жизнь полна внезапностей. Однако университет — это пространство, где человек учится отвечать не только за знания, но и за своё время. А также — уважать время других, чему вы, видимо, так и не научились. Она медленно прошлась вдоль первого ряда, не отводя взгляда от Софии. — Возможно, — продолжила Морозова, и в её голосе появилась лёгкая, почти неуловимая нотка насмешки, — ранее к вам относились более... снисходительно. Бывает, что преподаватели закрывают глаза на опоздания и прочие нарушения, считая их мелочью. Возможно, Ксения Александровна считала именно так и потворствовала этой распущенности. Но я предпочитаю, чтобы студенты придерживались правил. Она остановилась и добавила чуть тише: — Если кто-то позволял вам игнорировать установленный порядок, это вовсе не означает, что так будет и дальше. Со мной подобные эксперименты заканчиваются быстро. В последней фразе сквозило что-то торжествующее, словно Морозова добилась своего. София почувствовала, как слова задели её глубже, чем следовало бы. В глазах защипало, и София упрямо сжала губы. Нет, она не заплачет. — Итак, — произнесла женщина, обводя аудиторию цепким взглядом, — мы говорим о Канте и его понимании морального закона. В частности, о категорическом императиве и о том, что делает поступок нравственным не по последствиям, а по мотиву. Она взяла мел и написала на доске: «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать всеобщим законом». — София, — продолжила она без паузы, — раз уж вы присоединились к нам позже, начнём с вас. Скажите, если человек нарушает правило, потому что обстоятельства кажутся ему уважительными, может ли он желать, чтобы такое поведение стало универсальным законом для всех? В аудитории стало особенно тихо. Вопрос был сформулирован академически, но подтекст ощущался слишком отчётливо. София медленно подняла взгляд. — Если правило нарушается по уважительной причине, — начала она, стараясь говорить спокойно, — то человек может считать своё действие оправданным. Но если представить, что все будут поступать так же, ссылаясь на собственные обстоятельства, то само правило потеряет силу. Тогда его уже нельзя будет считать обязательным. Морозова слегка кивнула. — То есть вы признаёте, что субъективная оценка уважительности причины не может быть достаточным основанием для отмены нормы? — Да, — ответила София, желая оказаться подальше от этой аудитории и от этой женщины. — Иначе каждый будет считать свою ситуацию исключительной. Морозова позволила себе короткую улыбку. — Именно. Кант, как вы справедливо заметили, требует от нас способности мыслить не из точки частного удобства, а из позиции универсальности. Нравственный закон не зависит от того, удобно ли нам ему следовать. Он проверяет нас на способность выйти за пределы личных проблем. Она сделала паузу, затем добавила: — И в этом, пожалуй, заключается главное испытание разума: отказаться от соблазна считать собственные обстоятельства особенными. Её взгляд на этих словах вновь задержался на Софии на долю секунды дольше, чем на остальных. Формально это был разбор философской концепции, однако в этой доле секунды особенно ощущалось, что разговор ведётся не только о Канте. — А теперь, — продолжила Морозова уже нейтральным тоном, — кто может привести пример ситуации, где категорический императив вступает в конфликт с личным интересом? София опустила глаза в тетрадь, но прозвучавшие минуту назад слова всё ещё звучали в голове. Шло обсуждение, студенты вносили свою лепту в него, высказывая свои предположения и размышления, а девушка подперла ладонью подбородок и уставилась на белый лист тетради. Через некоторое время Морозова снова обратилась к ней: — София, как вы полагаете, — произнесла она, — возможно ли действовать по долгу, если человек внутренне сопротивляется этому долгу? Или тогда речь уже идёт о внешнем принуждении? София подняла голову и встала с места. — Если человек действует только из страха наказания, — ответила она, — это не моральный поступок в кантовском смысле. Для Канта важно, чтобы закон принимался разумом как собственный. Тщательно подбирая слова, вспоминая лекцию, девушка продолжила: — Действовать по долгу при внутреннем сопротивлении возможно, но это переводит поступок из плоскости свободного нравственного выбора в плоскость внутреннего конфликта или... внешнего принуждения. Если человек преодолевает себя ради высших ценностей, это долг, но... если действует под угрозой наказания — это принуждение. — Прекрасно, — сказала Морозова. — То есть подлинная моральность невозможна без внутреннего согласия. Парень сзади поднял руку и после кивка преподавательницы добавил: — Истинный долг, по Канту, связан со свободным принятием морального закона, в то время как принуждение часто воспринимается как нарушение личной свободы и достоинства. Морозова снова кивнула, скользнув взглядом по Софии, и продолжила говорить. До конца занятия оставалось десять минут. София чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, и она потеряла виски пальцами. Она понимала, что формальная часть закончится скоро, но не сомневалась, что на этом её нахождение здесь не завершится. Когда пара кончилась, студенты начали собирать вещи. Стулья заскрипели по полу, когда её одногруппники вставали и засовывали вещи в сумки. София медленно закрыла тетрадь. Она знала, что должна остаться. Но вдруг ей пришла в голову трусливая, но такая приятная мысль: «А что, если уйти со всеми, вдруг Она не заметит?» И девушка рывком поднялась и поспешила влиться в поток студентов, выходящих в коридор. Но не тут-то было. Морозова заметила планирующийся побег своей потенциальной жертвы и пресекла его стуком маркера по столу. Все остановились, повернули головы в её сторону, но женщина лишь произнесла: — София, вы должны остаться. Девушка вздохнула и бросила сумку на последнюю парту поближе к двери, чтобы в случае чего схватить её рядом с дверью и уйти, если ситуация повернётся не в слишком приятном для неё направлении. — Закройте дверь и подойдите ближе, — спокойно сказала она. София сделала несколько шагов вперёд и остановилась у второго ряда, сохраняя между ними дистанцию. — Ещё ближе, Орлова. Девушка сделала ещё несколько маленьких шагов вперёд. — Итак, — начала Морозова нейтральным тоном, — как вам в целом курс? Успеваете осваивать материал? Вопрос прозвучал обыденно. София на мгновение растерялась. — Да, — ответила она. — Я стараюсь читать всё, что нам рекомендуют. — Это заметно, — кивнула Морозова. — Вы отвечаете уверенно. Хотя иногда, — она слегка прищурилась, — уверенность может маскировать внутреннюю поспешность. София не сразу поняла, что именно скрывается за этой формулировкой. — В каком смысле? — осторожно спросила она. — В том смысле, что вы часто стремитесь дать правильный ответ быстрее других, когда не сидите как сонная муха на моих парах, — пояснила Морозова. — Это похвально, но философия требует не только скорости реакции, но и терпения к мысли. Вы склонны к импульсивности? София почувствовала, как внутри поднимается раздражение, но сдержала его. — Я просто стараюсь не молчать, если понимаю вопрос. — Разумеется, — согласилась Морозова. — Однако умение молчать тоже бывает формой дисциплины. Она прошлась вдоль кафедры, затем остановилась напротив окна. За стеклом стоял серый ноябрьский день. — Скажите, — продолжила она, — вам действительно интересна философия или вы воспринимаете её исключительно как обязательную часть программы? — Мне интересно, — ответила София, и на этот раз без колебаний. — Особенно этика. — Этика требует честности с самим собой и готовность к... определённым переменам— заметила Морозова. — Она быстро вскрывает противоречия между тем, что человек говорит, и тем, что он делает. София не отвела взгляда. — Я понимаю. Морозова слегка улыбнулась, но эта улыбка не смягчила выражения её глаз. — Хорошо, если понимаете. Тогда вам будет полезно научиться соотносить свои действия с теми принципами, которые вы так уверенно формулируете вслух. — Скажи, — добавила она, резко перейдя на "ты", ты всегда так внимательно относишься к деталям? Или это зависит от того, кто перед тобой? София почувствовала, как вопрос отзывается тяжестью в груди. — Я стараюсь быть внимательной в учебе, — ответила она осторожно. — В учебе, — повторила Морозова, будто пробуя слово на вкус. — А вне её? Пауза стала ощутимой. София не сразу нашла, что сказать. — Я не совсем понимаю вопрос. — Ничего сложного, — улыбнулась Морозова. — Иногда человек раскрывается только в определённых обстоятельствах. Меня интересует, насколько ты осознаёшь, что именно на тебя влияет. Её взгляд был спокойным, но пристальным. — Ты в последнее время выглядите немного… напряжённой. Это связано с нагрузкой? Или, возможно, с переменами в окружении? — Перемены? — переспросила она. — Да, — ответила Морозова, возвращаясь к столу. — В университете всё довольно быстро меняется. Люди приходят, уходят, кто-то остаётся. И студенту важно понимать, на что он опирается... И чего он ожидает от других. Она сделала короткую паузу, затем добавила: — Иногда прежние ориентиры оказываются не такими устойчивыми, как казалось. София ощущала всем своим естеством непонятную тревогу. Хотя нет, эта тревога была вполне оправдана. Казалось, что Елизавета Андреевна подбирается всё ближе к теме, которую София предпочла бы не освещать, тем более, не обсуждать с такой, как Морозова. — Я справляюсь, — произнесла она, стараясь сохранить ровный тон. — Я в этом не сомневаюсь, — ответила Морозова. — Просто мне важно понимать, насколько вы осознаёте собственные реакции. Философия, как мы говорили сегодня, требует честности. В первую очередь, к самому себе. Особенно тогда, когда человек оказывается в новых условиях. Морозова на мгновение замолчала, внимательно глядя на Софию. — Ты ведь понимаешь, что в университете редко что-то проходит незамеченным. — Когда человек внезапно оказывается без привычной поддержки, это всегда отражается и всегда видно. Даже если он старается держаться так же уверенно, как раньше. София почувствовала, как в груди что-то сжалось. Морозова не называла имён, не формулировала прямо, однако намёк был слишком явным. — Ты стала осторожнее, — продолжила она, чуть склонив голову. — И одновременно напряжённее. Это интересное сочетание. Обычно так бывает, когда почва под ногами перестаёт казаться устойчивой. Она подошла ближе, сокращая дистанцию не резко, а постепенно. София опустила глаза. — Я не осуждаю. Перемены — часть взросления. Но важно не цепляться за то, что уже в прошлом и больше никогда не вернётся. Иногда человек продолжает верить, что всё хорошо или может стать хорошо, хотя на самом деле он остался один. Продолжает надеяться на что-то, и, признаюсь, это выглядит так жалко. София подняла взгляд и попыталась сделать голос спокойным, не обращая внимание на учащённое сердцебиение. — Я сама решаю, во что верить, — сказала она, стараясь смотреть прямо в глаза Морозовой. — И как поступать. Не вам решать за меня, что мне делать и на что надеяться. Морозова слегка улыбнулась, но улыбка была холодной. — Ах вот как… Значит, хочешь выбирать сама? — произнесла она, наклоняя голову. — Замечательно. Только иногда твои выборы выглядят наивными и смешными, когда их проверяет жизнь. — Я не собираюсь обсуждать это с вами, — резко сказала София, сжимая пальцы в кулак. — Это моя жизнь, и только я решаю, что для меня важно. Морозова усмехнулась. — Ты уверена, что понимаешь, на что идёшь? — сказала она, подойдя ещё ближе и рывком подняв её подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Бывает так, что человек уверен в себе, а потом обнаруживает, что всё, во что он верил, рушится быстрее, чем он успел сообразить, что на самом деле произошло. София вырвалась и отошла на пару шагов назад, скрещивая руки на груди. Морозова продолжила: — Я знаю, о ком ты думаешь, когда бываешь одна и когда сидишь на моих парах. Думала, это так незаметно? Я не вчера родилась, и мы с твоей ненаглядной были коллегами. И я знаю, что ты думаешь о ней, потому она ушла, а я осталась. Удивительно, правда? А знаешь, почему она ушла? Ты не нужна ей. Незаменимых нет, София. Ты думаешь, что ты для кого-то важна? У всех есть кто-то, кто важнее тебя, не следует представлять, что ты вся из себя такая особенная. Обычная девушка, которая много возомнила о себе. Очнись, Орлова. — Забавно получилось, правда? — произнесла она, словно делилась новой шуткой или интересной историей. — Она ушла, а ты осталась. И теперь сидишь здесь. Со мной. София напряглась. — Ты ведь всё ещё ждёшь её, — продолжила Морозова с ленивой усмешкой. — Думаешь: «потом», «когда-нибудь», «в следующий раз». Это так.. наивно. Она отошла девушку по кругу и прошлась вдоль парт. — Ланская всегда умела создавать иллюзию близости. Тепло, внимание, правильные слова. Людям вроде тебя этого хватает, чтобы начать жить ожиданием повторной близости, нежных слов, утешений в сложные моменты. Морозова остановилась рядом. — А потом она просто ушла. Без тебя. Оставила тебя, зная, что ты останешься одна. И знаешь, что самое показательное? Она даже не осталась, чтобы защитить тебя. София побледнела, но промолчала. — Теперь я на её месте, — спокойно сказала Морозова. — Та же дисциплина. Тот же предмет. Та же аудитория. Только без иллюзий, за которые ты так отчаянно цепляешься. Она наклонилась чуть ближе, голос стал тише. — Ты всё ещё держишься за мысль, что между вами что-то было. Но если бы это действительно имело значение, ты бы сейчас не смотрела на меня каждый раз снизу вверх, находясь в этой аудитории, а сидела рядом с ней. Пауза давила на Софию. — Ты для неё всего лишь приятный эпизод в жизни. Для меня — пустое пространство, которое можно заполнить. Морозова выпрямилась, глядя на Софию без тени сочувствия. — Я вижу, как ты держишься. Как делаешь вид, что у тебя есть внутренняя опора. Что ты не сломалась. Но ты уже одна. И ты это знаешь. Она усмехнулась, и в её безразличных глазах сверкнуло злорадство. — Я заберу у тебя ожидание. Потом уверенность. Потом воспоминания перестанут греть и начнут только мешать. И когда у тебя больше ничего не останется, ты наконец перестанешь сравнивать нас. И поймёшь, что лучше для тебя. Взгляд задержался на лице Софии, а рука вернулась к её подбородку, снова крепко удерживая лицо девушки. — Тогда ты будешь смотреть не назад, в прошлое, которое было заполнено ею. Ты будешь смотреть только на меня. София смотрела в сторону, избегая вынужденного зрительного контакта, к которому её принуждала цепкая хватка женщины. Слезы собирались в уголке глаз, но она не позволяла им скатиться вниз по щекам. Поняв, что девушка не собирается смотреть на неё, Морозова крикнула ей в лицо: — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Соня осталась в прежнем положении, и ладонь женщины, размахнувшись, с громким шлепком опустилась на её щеку. Девушка с ненавистью посмотрела на неё, но всё так же упрямо молчала. — Так и будем молчать, Сонечка? Или мне донести до тебя моё желание более доступным способом, м? Её рука сжалась на шее молчащей девушки, выбивая из неё сдавленный удивленный стон. Чувствуя, что дыхания остаётся всё меньше, девушка ухватилась за перекрывающую ей доступ к воздуху руку, но попытки были тщетны. Нельзя было не признать, что Морозова слабой отнюдь не была, даже напротив, она упоминала как-то раз на лекции, что занималась в юношестве каким-то видом спорта, но Соня не обратила внимание тогда на эти слова и почти сразу забыла. Удовлетворившись начатым бледнеть от недостатка кислорода лицом девушки, женщина отпустила её, толкнув назад, отчего девушка больно ударилась об угол стола, чувствуя головокружение, слабость и лёгкую тошноту. Морозова, улыбаясь, повторила: — Ты всё равно скоро окажешься у меня. Вопрос лишь в том, по своему желанию или я заставлю тебя сама? Спустя минуту София осталась наедине с собой в пустой аудитории, испуганно смотря на дверь. Что это было... Раньше Елизавета Андреевна не позволяла себе проявления каких-то либо устремлений или желаний по поводу девушки, пусть это и проскальзывало в её поведении, жестах или взглядах, но никогда не доходило до действий. А тут такое... Девушка встала с пола, на который упала, села за парту и несколько минут приходила в себя, продолжая хватать ртом воздух. Потом встала, подошла к своей сумке, взяла её и вышла из аудитории. Коридор жил своей обычной жизнью: по полу гулко стучали каблуки, кто-то громко смеялся, у автомата с кофе стояла очередь, и в воздухе смешивались запахи дешёвого напитка и влажной одежды. Всё выглядело привычным, создавалось ощущение, что в этих стенах не могло произойти ничего, способного выбить человека из равновесия. Разве что простые студенческие трудности, пересдачи, отработки, но это уже воспринималось как должное. София направилась к лестнице, стараясь держаться ровно и не замедлять шаг. На повороте её слегка задели плечом, она тихо извинилась, хотя вины её не было. Ступени тянулись вниз длинной серой лентой, и она отчего-то обратила внимание на сколотую плитку у перил, которую видела множество раз, но раньше никогда не рассматривала так внимательно. Сегодня трещина казалась глубже, чем обычно, словно изменения в ней было связаны с изменениями в буднях самой девушки. Она зашла в гардероб, взяла свою куртку, по привычке проверив содержимое карманов. На первом этаже было шумно: у расписания спорили о переносе семинара, кто-то фотографировался у стенда, двое первокурсников что-то оживлённо обсуждали, не замечая окружающих. София обошла их и толкнула тяжёлую стеклянную дверь, ощущая, как прохладный воздух с улицы сразу коснулся лица. Во дворе было серо и влажно. Небо висело низко, будто давило на крыши, и редкие машины медленно проезжали по мокрому асфальту. Она вдохнула глубже, но воздух показался слишком холодным, и на мгновение перехватило дыхание и начало жечь в носу. Пришлось остановиться, чтобы восстановить ритм дыхания и избавиться от внезапного ощущения, что мысленно всё ещё продолжается тот разговор, хотя стены университета остались позади. Она прокручивала его снова и снова, думала о том, что могла бы добавить, как ещё могла возразить, но это всё было неважно, так как она уже не скажет ничего из того, о чём подумала только что. Однако она продолжала заниматься этим. Побродив по улицам, она подумала: «Может, бросить это всё? Зачем мне всё это?» Девушка пошла к остановке быстрым шагом, чувствуя, как ремень сумки медленно соскальзывает с плеча куртки. Когда сумке грозило падение, она поправляла ремешок, натягивая его повыше на плечо. И вот через несколько минут она остановилась рядом с незнакомыми людьми, каждый из которых был погружён в свои дела. Их лица были спокойны, заняты собственными заботами, и от этого контраста её собственное состояние ощущалось ещё отчётливее. Она повторила про себя то, что произнесла в аудитории, стараясь уловить, осталось ли в этих словах то же значение. Фраза о том, что она сама решает, во что верить и как поступать, теперь звучала не вызовом, а наивным детским криком о том, что она демонстрировала самостоятельность, отказывалась подчиняться. Она же не ребёнок, зачем ей надо было всё это говорить? Можно было промолчать, не говорить, перетерпеть, и, возможно, всего этого не произошло бы. «Улыбайся и кивай» — пришло ей в голову. Автобус подошёл быстро. Внутри было тепло, окна запотели, и город за стеклом расплывался неясными пятнами света и серых фасадов. София села у окна и провела пальцем по влажному стеклу, оставляя узкую прозрачную дорожку. Она достала телефон и открыла шторку уведомлений, которые не содержали ничего важного, смахнув их, она подумала, что было бы неплохо пройтись по чатам. Это не содержало в себе никакой смысловой нагрузки, но методичность и повтор этих действий каждый день успокаивал. Как жаль, что у неё нет переписки с Ланской... И не только переписки, вообще ничего нет. Ни фото официальных, ни номера телефона, ничего. Её палец задержался на одном из чатов. Она открыла переписку с Катей, перечитала последние сообщения и начала печатать короткую фразу, но, перечитав её, удалила. «Можем поговорить?» Затем набрала другую, более нейтральную, и снова стёрла, чувствуя, что боится получить ту реакцию, которая могла бы ранить. Или получить в ответ участие, которое ей не поможет. София боялась написать подруге о том, что произошло, и поэтому вовсе решила не писать. В итоге она погасила экран и посмотрела на своё отражение в стекле автобуса. По дороге она почти не следила за остановками, и лишь знакомый поворот напомнил, что пора выходить. На улице стало темнее, и фонари уже зажглись, отражаясь в мокром асфальте. Дворы, по которым она шла к дому, были удивительно тихими; детская площадка пустовала, а в окнах первых этажей кое-где горел свет. Ещё был не вечер, но время приближалось к полудню. В подъезде пахло сыростью и краской. Лифт не работал, и ей пришлось подниматься пешком, слушая эхо собственных шагов. На третьем этаже из приоткрытой двери доносился звук телевизора, и голос диктора звучал чересчур громко на фоне тишины. Она нашла ключи не сразу, перебирая содержимое сумки, и когда наконец открыла дверь квартиры, почувствовала, что дышать становится легче. Она включила свет на кухне, сняла куртку, аккуратно повесила её и прошла к столу. Налила воды в стакан, сделала несколько глотков и села. Открыла тетрадь, в которой вела записи лекций и перечитала одну из фраз о моральном выборе и ответственности за последствия, и это теоретическое утверждение вдруг стало более ясным. Слова перестали быть абстрактными, потому что сегодня она ощутила их на себе. Разговор в аудитории не завершился победой или поражением, по крайней мере, она на это надеялась, хоть и ощущала, что победа на стороне Морозовой. София поднялась и прошла в комнату, оставив тетрадь на столе. Она села на край кровати и некоторое время смотрела перед собой. Ей не хотелось снова возвращаться к каждому слову, но она понимала, что от этого разговора невозможно отмахнуться, и она снова стала прокручивать это в голове. Она не могла избавиться от довольно частого навязчивого желания рефлексировать, думать о чём-то, анализировать, пусть даже большинство выводов, сделанных ею, были не в её пользу. *** Через несколько часов за окном окончательно стемнело. В соседнем доме зажглись новые окна, и София подошла к окну, отодвинула штору и, положив руки на подоконник, стала вглядываться во двор. Ничего нового не было, и она лишь лениво наблюдала за тем, как двигаются туда-сюда люди, проезжают машины, качаются полуголые деревья от резкого ветра, усилившегося вечером. В мыслях девушки тоже не было ничего нового. Прежние тревожные мысли, всё такие же подавляющие и заставляющие думать всё больше и больше, вновь нахлынули. «Ты не нужна ей» Слова Морозовой снова стали крутиться у неё в голове. Ксения Александровна ушла, практически не попрощавшись. Не оставила ни единой ниточки, оборвала всё, что хотя бы как-то между ними было. Казалось, все не высказанные, но показанные эмоции были...чем они были, собственно? правдой, игрой её воображения, игрой женщины, которую она любила или всего лишь ошибкой? Вдруг всё, что было так дорого девушке, было для Ксении одной большой ошибкой? Иначе почему она так ушла, скрылась? Если бы женщина пришла, София приняла бы любое объяснение, лишь бы быть рядом, как раньше. «Как раньше уже не будет» — Это не так, — тихо сказала она, но голос прозвучал неуверенно. София убрала руки с подоконника и сжала ладони, впиваясь ногтями в кожу. Она обернулась, оперлась об подоконник и посмотрела на свой стол. Взгляд нервно бегал по столешнице, выискивая знакомое лезвие канцелярского ножа, но не находил. Ах да... Совсем недавно она по глупости лишилась его, потеряла, оставила в университете, а новый не купила. Что ж, обидно. Также обидно то, что в таком внутреннем раздрае проходил почти каждый день, она пропускает всё, чем наслаждаются её сверстники. Почти ничто не приносило удовольствие, каждый день был похож на предыдущий. Редкие вылазки с Катей в кафе не в счёт. Она провела рукой по лицу и резко отвернулась от окна. Стоять и смотреть больше не хотелось. Подчинившись спонтанному желанию, она на пару минут опустилась на пол, спиной к стене и обхватив колени руками. Бывает иногда...или чаще, чем иногда, что хочется так посидеть, возможно, даже выплакаться, а потом встать, как будто ничего не было. И действительно, через несколько минут она встала, надела куртку, схватила телефон, сунула его в карман и, почти не раздумывая, вышла из квартиры. Дверь за спиной закрылась с коротким щелчком. В подъезде было холоднее, чем в квартире, и запах сырости стал ощутимее. Она спустилась по лестнице быстрее, чем поднималась, не считая ступеней, не обращая внимания на эхо шагов. На улице ветер усилился. Он пробирался под куртку, цеплялся за волосы, заставлял щуриться. София не замедлила шаг, наоборот, пошла быстрее, будто торопилась куда-то. Было что-то в том, что она не поддаётся ветру, а упрямо идёт вперёд. И пусть пока что, в настоящих проблемах она скорее убегала, чем шла вперёд, сейчас эта борьба с ветром возвращала самоконтроль и ощущение, что будущее в её руках. Она не думала, куда именно идёт. Просто двигалась вперёд, сворачивая на знакомые улицы, пересекающие двор за двором. Фонари отбрасывали длинные тени, асфальт блестел от влаги, и редкие прохожие казались чужими и далёкими. На самом деле они таковыми и являлись, только сейчас Соня отделяла себя от них, они были из одного мира, мира бытовых проблем, желаний и надежд, а она — погрязшая в прошлом и не желающая от него отказываться. Была ли у неё надежда? Безусловно, была, как же без этого? Однако эта надежда забилась в самый угол разума, уступив отчаянию и пониманию, что не все надежды оправдываются. На перекрёстке она остановилась. Машины проносились мимо, фары на секунду ослепляли, и в этом резком свете всё выглядело почти нереально. Она вдохнула прохладный вечерний воздух полной грудью, на секунду её губы сложилась в лёгкую улыбку: она любила такой воздух. Телефон в кармане снова напомнил о себе вибрацией. София резко достала его, будто только этого и ждала. Всякий раз иррациональное ожидание того, что это Ксения... Она не знала её контакты, соцсети, но предпочитала представлять, как та найдет её и напишет... Экран загорелся. Сообщение от Кати. «Ты где? Всё норм?» У Сони на глазах появились нежданные слёзы: она была тронута тем, что она не совсем ещё забыла, и что есть кто-то, кому она интересна, кому она нужна и, возможно, кому она дорога. София быстро напечатала: «Да, всё нормально» — и уже собиралась отправить, но остановилась. Палец завис над экраном. Нет. Это было неправдой. Она стёрла сообщение и написала заново: «Я не дома. Можешь поговорить?» Отправила. Ответ пришёл почти сразу: «Да. Что случилось?» София подняла голову и огляделась. Она стояла посреди улицы, ветер бил в лицо, машины проезжали мимо, и вдруг это место показалось ей совершенно неподходящим для разговора. Шумно, ярко, многолюдно. Она быстро свернула во двор и зашла в подъезд ближайшего дома, не разбирая, какой именно. Здесь было тише. Лампа под потолком тускло светила, стены были исписаны маркером, в углу лежал оставленный кем-то пакет с мусором, и запах был ещё резче, чем в её подъезде. София нажала на вызов. Гудки тянулись дольше, чем ей хотелось. — Алло? — раздался голос Кати. — Ты занята? — спросила София, стараясь говорить ровно. — Нет, я дома уже. Ты чего? Голос у тебя странный. София опустилась на ступеньку, чувствуя, как ноги вдруг стали тяжёлыми. — Я... — она замолчала, не зная, с чего начать. Катя не перебивала. — У меня сегодня... — София сглотнула. — кое-что произошло. С Морозовой. — Так, — голос Кати сразу стал серьёзнее. — Что эта сука опять сделала? София сжала телефон крепче. — Она... — слова давались тяжело. — Это было не как обычно. Повисла пауза. — В смысле? — тихо спросила Катя. София закрыла глаза. — Раньше я чувствовала лишь намёки, ловила взгляды, но сегодня она сказала то, что для меня было болезненно. И она ударила меня. На другом конце линии резко втянули воздух. — Чего? Ты серьёзно сейчас? — Да. — Ты где? — голос Кати стал резким. — Скинь локацию, я приеду. — Не надо, — быстро сказала София. — Я уже почти успокоилась. — София, это не шутки, — Катя говорила быстро, почти на повышенных тонах. — Это вообще не нормально. Ты должна кому-то сказать. Деканат, администрация, хоть кто-нибудь. София покачала головой, хотя Катя не могла этого видеть. — Нет. — Почему нет?! — Потому что... — она замолчала, пытаясь сформулировать. — Потому что это всё не так просто. Катя шумно выдохнула. — Да что тут сложного? Она тебя ударила. Этого уже достаточно. София провела рукой по лицу. — Ты не понимаешь. — Так объясни! София открыла глаза и уставилась в стену перед собой. — Она откуда-то знает слишком много. — И я не уверена, что если начну это, мне станет легче. Катя замолчала на несколько секунд. — Ты боишься её? — спросила она уже тише. София не ответила сразу. — Я не знаю, наверное, да, — наконец сказала она. Хлопнула дверь подъезда, София резко встала. — Я пойду пока домой. Катя мигом ответила: — Если что, звони. Они попрощались, и София вернулась обратно в квартиру, на ходу раздеваясь и устраиваясь под одеялом. На сегодня было достаточно всяких мыслей, переживаний, об этом она подумает завтра. Лучше, конечно, и вовсе не думать об этом, но так не получалось.