Back to friends

— Друзья? Нет, спасибо.

* * *

Радиовышка покачивалась, заметно вибрировала: вибрация эта передавалась им, и их тела передёргивало, словно в кратком нервном припадке. Царящий вокруг уже привычный полумрак действовал на нервы всё больше и больше. Трудно было представить себе места более даже не пугающего, а выматывающего и раздражающего. За столько лет обстановка вокруг так приелась, что уже лишь действовала на нервы, не вселяла ни ужаса, трепета, ни хотя бы какого-нибудь беспокойства. Время от времени над их головами грохотал гром, раскатывалась резкая молния, что абсолютно никак не волновало никого из них. Их волосы миролюбиво трепал ветер. А потом — щелчок. Не звук, а ощущение. Что именно произошло — Уилл даже не успел понять. Слабый свет искривился. Из мира словно всю радость выкачали разом, оставив только звенящую, тревожащую своей тишиной пустоту. Перед глазами всё поплыло, как струи горячего воздуха над раскалённым летним асфальтом. Это был не припадок, это было хуже. Но самое страшное было не в этом. Оно пришло изнутри. Он вдруг, с леденящей ясностью, вспомнил, как каких-то несколько часов назад ощущалась тяжёлая ладонь матери на его плече. «Вы поддерживаете меня? Правда?». Он чувствовал шершавость её тёплой ладони на своей, запах тел, собравшихся в комнате, ожидавших от него чего-то очень серьёзного, какого-то сильного действия, каких-то громких слов, порыва. Он слышал их смех — заливистый и ясный, громкий и грудной, будто они все стояли сейчас рядом, чувствовал их испытующие взгляды на себе. Слова, которые он готовил, отшлифовывал, репетировал в тишине своей комнаты, превратились в нечто липкое и бесформенное. Звук его голоса висел в воздухе тяжёлым, нездоровым, механическим эхом, словно это говорил кто-то за него. И он произнёс это. Это вырвалось из его рта легко, словно щегол, отпущенный из клетки. И прозвучало это не как слово, а как приговор, который он сам себе и подписал. И в тот же миг мозг, дико завывая от противоречия, кричал: «ЭТОГО НЕ БЫЛО». Уилл знал: это было. Он отшатнулся, прижав ладони к вискам, пытаясь сдавить череп, выжать из него навязчивый призрак. Он наклонился, силясь унять вспыхнувшую боль. Он не помнил, как. Ноги были ватными, а земля — зыбкой. В тот день его не били. Не обзывали. Его «я», я самое сокровенное и хрупкое, вырвали из мрака внутреннего мира и выставили на всеобщее обозрение. От него расступались в стороны, как ему казалось, когда он шёл. Расступались, чтобы не коснуться. Сохраняя дистанцию в сантиметры, которые были пропастью. Он чувствовал на спине десятки точечных уколов — чужие взгляды. Взгляды тех самых «родных» и «как-родных», тех, кто видел, как он учился ходить. Ощущение духоты от тепла тел. Их любовь была тяжёлой, словно алюминиевый утюг, проходившийся по нему из раза в раз, не щадя, оставлявший уродливые ожоги и волдыри. Они обступили его. Обнимали. Глаза у многих блестели. Они вернули его в ту же комнату, к тому же самой дивану, тем же словам. Но он уже не мог дышать этим воздухом. Он чувствовал, как что-то внутри затвердевало, холодело. Его замутило как раз в тот момент, когда на плечо опустилась чья-то рука. Но не там, в видении, а здесь, сейчас. Уилл поднял помутнившийся взгляд. Через секунду чьи-то руки уже трясли его за плечи. Но не сильно, скорее, слегка потряхивали. — Уилл? Уилл! Лица Дастина, Лукаса, Эл, Джойс, Хоппера и всех остальных пропали так же внезапно, как и появились. Перед лицом всплыло одно-единственное лицо, знакомое до такой болезненной точности, что Уилл, даже ослепнув, мог показать с хирургической точностью малейший шрам, малейшую неровность на нём. Он поднял на Майка туманный взгляд. — Уилл, всё в порядке? — должно быть, уже довольно долгое время вопрошал Майк. Его голос, в котором звучали забота и участие, резво вернул Уилла в реальность, выдернул из воспоминаний. — Уилл! — Всё хорошо, — пробормотал Уилл, а потом повторил, но уже громче. — Я в порядке. В порядке не было ничего. Майк задержал на нём испытующий взгляд, отпустил его плечи и молча сел на самый край изнаночной радиовышки, начав беззаботно болтать ногами. Давящая тишина сжимала горло. Уилл сел рядом с ним, глядя на пыльный увядающий мир. — Уилл, мне нужно сказать тебе кое-что важное. Уилл, кажется, даже дышать перестал. Он, замолчав, дёрнул плечом, дав понять, что слушает его. Майк придвинулся чуть ближе к нему и прочистил горло. — Прости меня, ладно? — Уилл опешил. Он ожидал всего, кроме этого. — За что простить? — грустно усмехнулся он, встретившись взглядом с Майком. Тот, сконфуженно почесав шею, потупил глаза. — За своё равнодушие. Я был слишком погружён в себя и свои проблемы. Не замечал, как тяжело тебе приходится. Я часто прокручивал в голове тот день, на роллердроме, помнишь? — Уилл прикрыл глаза. Конечно, он помнил. — Мне жаль, что я тогда так поступил. Я просто… Я увидел Эл и потерял голову. — Всё в порядке. — Уилл выдавил неискреннюю улыбку. Майк изогнул длинную бровь в немом вопросе. Уилл бросил быстрый взгляд в его сторону. — Правда, всё хорошо. Не парься. — Спасибо, — тоже улыбнулся Майк, но улыбка эта вышла очень смущённой. Они немного помолчали. — Я хотел сказать… — начали они одновременно и, посмотрев друг на друга, рассмеялись. — Говори первым, — уступил Уилл. А он уж думал, что душещипательная речь Майка подошла к концу. Майк глубоко вздохнул, словно собирался с духом. Уилл бросал на него заинтересованные взгляды, ожидая, что же он скажет. Майк то как-то панически хватался за решётчатый пол радиовышки, то снимал и снова надевал свою дурацкую тёмно-зелёную шапку. — Мы знаем друг друга долгое время. — уверенно начал Майк. Уиллу как-то незаметно передалось его возбуждение, и он вцепился вспотевшей липкой рукой в лямку рюкзака, как в соломинку утопающий. — И, знаешь, «живи и дай жить другим» — вот мой девиз. Со мной что-то происходило, и я годы не мог понять, что же это было. Я даже самому себе боялся признаться. Занимал себя, знаешь, то тем, то другим. — он тихо усмехнулся. Уилл не понимал, к чему он клонит, но слушал с интересом. — Я вступил в клуб, чтобы сбежать от мыслей, начал бороться с изнаночными тварями, отчасти для того, чтобы скрыться от размышлений. Чёрт побери, я даже с Эл начал встречаться, чтобы забыть об этих мыслях. Хотя бы ненадолго. Я очень люблю Эл, Уилл, — признался Майк, и что-то внутри Уилла рухнуло и с оглушительным звуком покатилось вниз. — но она не тот, кто мне нужен. Перед глазами поскакали какие-то синие и жёлтые единороги, начали распускаться кислотных оттенков бутоны цветов, появляться и внезапно исчезать множественные радуги. Это было похоже на приход, как у наркомана. Уиллу стало казаться, что это не ветер лохматит его волосы, а мягкие руки матери перебирают его прямые пряди. Если в животе до этого и были совсем дохлые несчастные бабочки, то сейчас что-то мягко царапало стенки желудка, грозилось вырваться, щекоча глотку. В голову хлынула кровь, и всё пространство исказилось, лицо Майка перед ним поплыло, и даже сама Изнанка стала казаться глупой и не очень умелой декорацией. — Я бежал от этих мыслей годами. — неумолимо продолжил Майк, не замечая прямого взгляда Уилла, который вообще смутно себе представлял, где находится. — Прогонял их, стоило им создать хотя бы призрачный намёк на своё появление. И слышать не хотел. Писал Эл письма, постоянно ждал встречи, лишь бы избавиться от всего этого кошмара. В тот день, на роллердроме, я был так рад, что эти навязчивые мысли покинут мою голову хотя бы ненадолго, что совсем забылся и вёл себя как кретин. — он тряхнул головой и снова снял многострадальную шапку. Уилл наблюдал за тем, как чёрные мягкие кудри, получив свободу, развеваются на ветру. — Мне было не по себе от этого. Я понял только недавно. Помнишь, когда ты показал мне свою картину? — Уилл с трудом сглотнул: то воспоминание было одним из самых болезненных. — Тогда что-то во мне поменялось. Больше, чем когда-либо. Сильнее. Мысли мои приняли абсолютно другой оборот. Я перестал избегать их, но до сих пор боялся признаться в них даже себе. До смерти боялся. А потом ты сделал это, и сделал это словно и за меня тоже… Знаешь, я как-то спросил Эл о картине. Она так удивлённо посмотрела на меня и сказала, что понятия не имеет ни о какой картине. Я рассказал ей обо всём. Именно тогда мой пазл сложился. Ты меня понимаешь? — Да, я понимаю, Майк. — Уилл сам удивился, как легко стало ему за какие-то секунды. Словно с плеч свалился целый Эверест. Родное имя отозвалось теплом на губах. Уилл сделал вид, что не видит пламени в безумных глазах напротив, и стёр с губ глупую ухмылку, проведя по ним онемевшими пальцами. — Я много думал с тех пор. Очень много. Невысказанные мысли теснились во мне, как рой пчёл в улье. Было довольно… хреново. Я смотрел на картину. Думал. Вспоминал… Как мы стояли у стены, помнишь? И ружья палили над нашими головами. — он вдруг положил свою руку поверх руки Уилла, лежащей на решётке, и слабо сжал его пальцы своими холодными. Уиллу показалось, что они падают с чёртовой накренившейся радиовышки, и никакой сигнал «SOS» им не поможет. Он не хотел тешить себя лживыми обещаниями, но ему казалось, что выход с радиовышки исчез, и остался только один — прямой. — Прости, что не сказал тебе раньше. — он посмотрел на Уилла так, как ещё никогда на него не смотрел. Сердце Уилла выделывало сальто-мортале в рёберной клетке, за решётками костей. — Мы ведь можем быть самими собой, Уилл? Мы можем быть героями, хотя бы один день? А потом раздался оглушающий звук, словно они сидели на радиовышке в Хиросиме в начале августа 1945. Мир стёрло с лица земли. Он исчезал постепенно. Сначала растворился звук, ветер больше не свистел свои заунывные песни в ухо и молнии перестали громыхать где-то в чёрных тучах над головой, всё смешалось в белый шум, а потом угас и он, оставив после себя бархатную тишину. Потом ушла тяжесть, ощущение собственного тела, гравитация — всё это испарилось. Затем мир потерял края. Контуры домов, обвитых склизкими щупальцами, резкая линия горизонта, чёткие тени — всё поплыло, словно акварель по мокрой бумаге. Всё растекалось, становясь просто ощущением. Остались только запахи. Запах смерти, мерзкий, он всегда был где-то рядом. Так пахли демогоргоны. Запах животного страха, который сковывает движение. И едва уловимый, его запах — лавандового и чего-то тёплого, хлебобулочного, ещё не приблизившись. Запах подлинной надежды. Этот запах стал последней нитью, якорем в уплывающей реальности. Уилл почувствовал на своих губах губы Майка. И ему окончательно сорвало крышу. В момент соприкосновения, в точке контакта, вспыхнула абсолютная белизна. Не ослепляющая, а поглощающая. Он не видел её глазами — он ощутил её всем своим нетелесным существом. И эта белизна, мягкая и всеобъемлющая, стала затирать последние остатки мира. Стирая. Исчезло само понятие «здесь». Растворилось «сейчас». Не осталось ни прошлого с его тревогами, ни будущего с его ожиданиями. Осталось только чистое, беспримесное, длящееся продолжение. Продолжение поцелуя. Продолжение точки соприкосновения, которая стала всей вселенной. Мир не рухнул с грохотом. Не взорвался в огне. Он был уничтожен, стёрт. Аккуратно, беззвучно, нежно. Каждая его деталь, каждый атом были бережно разобраны на составляющие ощущения и заменены одним-единственным, совершенным и самодостаточным. Не стало ни пустого города за спиной, ни неба над головой, затянутого тёмными тучами. Не стало его тела, холодных рук Майка на его пылающих щеках. Не стало самой земли. Остался только поцелуй. Бесконечный, безвременный, существующий в вакууме стёртой реальности. Он был и причиной, и следствием. Началом и концом. Единственной истиной в белом, бесшумном, невесомом ничто. А когда Уилл, наконец, сделал вдох, судорожно цепляясь пальцами за чужие плечи, и приоткрыл глаза, оказалось, что он уже летит вниз, и вместе с ним летит Майк, держа его за обе руки и заглядывая прямо в глубину искрящихся глаз. Мир вернулся. Стальная конструкция под ними гипнотически гудела. Здесь и была граница. Тут заканчивалось всё обыденное, городское, человеческое, и начиналось что-то новое, что-то чистое. Ветер подхватил их смех, разнеся заливистый аккорд по тёмным тучам. Они были пьяны как никогда — пьяны от окрыляющей высоты. От свободы. Столь долгожданной свободы. Их лбы столкнулись, ища опору в этом летящем в бездну мире. И когда их губы встретились снова, ещё и ещё, мир действительно оборвался. Безрассудство. Это были не поцелуи нежности. Это было столкновение. Сваление с ног. Взрывы, который не разрушали, а собирали заново. И Майк, и Уилл чувствовали, как все их «я», все страхи и сомнения, все границы, которые они сам вокруг себя выстроили, срываются этим ветром и уносятся прочь, в черноту между грозными тучами. Оставалось только оголённое ядро — горячее, простое, невероятно лёгкое. И лишь они в нём. Майк вцепился в волосы Уилла, притягивая его ближе, теряя остатки равновесия, и им было всё равно, что под ногами — километр пустоты. Падение было уже не страшно. Они действительно падали. Падали в эту бездну, сплетённые воедино, и это падение было единственной возможной формой полёта. Когда они отстранились друг от друга, прошёл не один день, и казалось, солнце вышло даже в таком безнадёжном месте, как Изнанка. Майк рассмеялся, легко-легко. Реальность теперь была запечатана на их губах — тёплая, живая, влажная. Реальность, которую они украли у высоты. Пустоты, которая больше не была пустой. Уилл прижал лоб ко лбу Майка. Они изучали шею, плечи, грудь друг друга, в которые им до боли хотелось уткнуться и забыться навсегда. Они сотни и сотни раз представляли себе друг друга, рисуя образ на подкорке сознания, отпечатывая на внутренней стороне век. Они знали друг друга до самых мелочей, о которых даже сами был не в курсе, но изучать друг друга пальцами, блуждая руками по телу, было нечто абсолютно другое. Надо же. А Уилл никогда не думал, что Майк — он такой. Пахнущий солнцем и немножко стиральным порошком. — Уилл, а что ты хотел сказать? — вспомнил Майк неозвученную фразу Уилла, положив руку на его бедро. На месте прикосновения моментально расплылся солнечный ожог. — Кажется, нас звала Нэнс…