"1"
17 апреля 2026 г., 16:33
В «Фарма-Плюс» воздух всегда был пропитан одним и тем же тошнотворным запахом: пыль и приторная химия дешёвых сиропов от кашля. Изначально, для Чимина этот смрад стал призрачным запахом надежды, тоненькой ниточкой, за которую он отчаянно цеплялся, а потом — запахом удушающей тюрьмы, в которую он добровольно себя заточил.
Ему едва исполнилось девятнадцать, когда матери вынесли страшный приговор — саркома. Мир болезненно сузился до размеров их затхлой, крошечной квартирки, наполненной тихими, измученными стонами, и до безжалостного счёта за лечение, цифры на котором росли с чудовищной скоростью, опережая то, как стремительно угасала мать. Университет остался в прошлом как несбыточная мечта. Работы не было, и мальчишка, выжимая из себя последние капли сил, перебивался случайными заработками.
Мама была его единственным родным человеком. Отца он никогда не знал — тот сбежал, едва Чимин появился на свет. Парень изо всех сил старался быть идеальным сыном, хорошо учился, самоотверженно помогал по дому. Невыносимо было смотреть, как любимая мама, словно хрупкий цветок увядала, и в итоге слегла, прикованная к постели.
Чимин разрывался на части между отчаянными попытками заработать хоть немного денег и диким, надрывным криком матери, скулящей от адской, нестерпимой боли. Цена за необходимые ей лекарства была неподъёмной. Из их скромного жилища уже было продано всё, что только можно было. Чимин от постоянного недоедания превратился в ходячий скелет, его некогда мягкие, шелковистые волосы, которые он любил красить в яркие, весёлые оттенки, теперь были тёмного натурального цвета и коротко стрижены, чтобы хоть немного скрыть их тусклость и сухость. О хорошем шампуне в этой суровой реальности тотальной экономии парень совсем позабыл, как, собственно, и о новой одежде.
Когда-то первый красавчик двора превратился в измученного юношу в поношенной, заляпанной въевшимися пятнами рабочей одежде, с потухшим, безжизненным взглядом. Теперь Чимин ходил тяжёлой, шаркающей походкой, опустив голову вниз, словно таща на плечах непосильную ношу.
Призрачное спасение явилось в лице Чон Чанина, сына их соседа. Под настойчивым давлением отца, который изредка помогал Чимину и присматривал за лежачей матерью, Чанин словно выловил из грязной канавы измученного Чимина во дворе.
— Приходи в мою аптеку, — буднично сказал он, слегка хлопнув его по плечу. — Потаскаешь коробки, полки протрёшь. Заплачу, не обижу. Помогу, чем смогу.
Это сухое, казалось бы, ничего не значащее «чем смогу» оказалось сначала спасительным глотком воздуха, а потом — жестокой, беспощадной ловушкой.
«Фарма-Плюс» была совершенно не похожа на сетевые, сверкающие чистотой и рекламой аптеки. Она была мрачной, заставленной коробками и банками, с выцветшими, пыльными плакатами о витаминах. И очень скоро Чимин понял, что настоящий, грязный бизнес кипит не у витрин с безобидными лекарствами. Он не мог не видеть, как Чанин, который сам же и стоял за прилавком, исполняя роль фармацевта, после подозрительного телефонного звонка доставал из-под прилавка, а не из специально отведённого рецептурного отдела, коробки с непонятными иностранными названиями — препараты для лечения онкологии, не одобренные в их стране, но отчаянно востребованные безнадёжными больными. Видел, как тот принимал крупные суммы наличных без кассового чека, стараясь не смотреть в глаза покупателям. Видел, как вёл две тетради учёта: одну — аккуратную, вылизанную, для возможных проверок, другую, исписанную непонятным шифром — для себя.
И однажды, когда у матери случился особенно страшный, мучительный приступ невыносимой боли, Чимин ощутил всепоглощающий, животный ужас. Он просто не знал, что делать. Денег на жизненно необходимые лекарства не было, жалких крох в кошельке вряд ли бы хватило на одну-единственную капсулу, даже если бы их продавали поштучно.
Парень, задыхаясь от горя и отчаяния, глотал слёзы, видя, как мать выгибается дугой, истошно крича от жуткой боли, разрывающей кости. Не в силах больше терпеть, Чимин сорвался в аптеку к Чанину.
— Пожалуйста, дай в долг, умоляю, — заикаясь и захлёбываясь слезами, кинулся он к мужчине, который, хоть и закрыл уже аптеку, копошился внутри, сосредоточенно пересчитывая странные белые коробочки без каких-либо этикеток.
Чанин усмехнулся, и, медленно поднявшись с корточек, молча протянул Чимину блистер сильных опиоидных таблеток.
— Бери. Для мамы. Это в счёт премии, — сказал он, смотря на него тяжёлым, давящим взглядом. — Только молчи. И помни, кому обязан всем.
Чимин, не чувствуя ног, схватил драгоценные таблетки и дрожащим голосом поблагодарил мужчину. А когда они закончились, взял снова. И снова, и снова. Каждая таблетка, ненадолго гасившая мучительную боль в глазах умирающей матери, была ещё одним серым, безликим кирпичом в стене его растущей зависимости от Чанина.
Как обычная аптека «Фарма-Плюс» могла выжить, предлагая только безобидные леденцы от кашля и парочку простых, копеечных препаратов? Всё держалось на подпольных продажах. И вскоре Чимин это понял, помимо нелицензионных таблеток, здесь проворачивали ещё что-то тёмное, гораздо более опасное.
Он уже не только мыл полы и протирал пыль с полок. Чимин обслуживал «особых» клиентов и старательно отводил взгляд, когда под руководством Чанина, не стесняясь, подменял оригинальные препараты дешёвыми, некачественными подделками, отчаянно пытаясь оправдать себя: он не продаёт смерть, а отчаянно покупает жизнь. Жизнь любимой мамы.
Вскоре Чанин смело оставлял Чимина за прилавком одного, тот сам принимал звонки от постоянных «покупателей». Но он старался не вникать в грязные подробности, спокойно отдавая белые коробочки без опознавательных знаков тем, на кого указывал Чанин.
Стоило только проклюнуться робким росткам совести, как Чимин тут же судорожно вспоминал маму, которой хоть немного становилось легче от дорогих лекарств. Женщина могла сама садиться и с аппетитом ела простую пищу. К тому же, Чанин не жадничал и ни разу не заикнулся по поводу оплаты препаратов, которые Чимин брал для матери. Даже выплачивал небольшую зарплату, которой едва хватало на продукты первой необходимости и оплату коммунальных услуг.
Так, под напором слабой, благодарной улыбки матери и возможности набить холодильник хоть какой-то едой, Чимин безжалостно затыкал кричащую внутри совесть. Лицемерно убеждал себя, что он никого не обманывает, что те, кто покупают все эти подозрительные препараты, сами прекрасно знают, что делают. А что с ними будет дальше — парню совершенно неинтересно.
Чимин даже немного расцвёл внешне, сменив грязную, засаленную одежду на белоснежный халат, новенькую униформу, которую выдал Чанин.
Так прошло полгода. Чимин жил, как белка в колесе: аптека — больная мать — домашние хлопоты — снова аптека, и так по замкнутому кругу. На личную жизнь парень давно махнул рукой, об учёбе даже думать перестал. С лежачим, тяжело больным человеком на плечах особо не побегаешь на свидания и занятия. Хорошо хоть аптека находилась на соседней улице, и Чимин мог в любой момент прибежать к матери по первому её тревожному звонку.
***
Чимин, с трудом сохраняя подобие спокойствия, шёл из аптеки, мысленно составляя список покупок. Внезапно, кто-то грубой хваткой вцепился в его локоть, вырвав из задумчивости. Перед ним возник незнакомый мужчина. — Поговорим? — прозвучало тоном, не терпящим возражений, словно приговор. — Кто вы? Что вам нужно? — дрожащим голосом спросил Чимин, пытаясь вырвать руку и нахмурившись от страха. Незнакомец отбросил капюшон, и Чимин узнал в нем Сенхуна, соседа с первого этажа. Того самого безработного Мин Сенхуна, которого, как шептались, недавно бросила жена с детьми. Безжалостно толкнув парня к стене, Сенхун заговорил ровным, ледяным голосом, словно зачитывал обвинительный акт: — 14 марта. Ты принял наличные от женщины в красном пальто за упаковку без этикеток. Чек не пробил. Деньги спрятал и записал в чёрную тетрадь. 22 марта упаковывал подозрительные капсулы без маркировок. Мир вокруг Чимина поплыл. Под ногами разверзлась бездна. — Чего вы хотите? Денег? У меня их нет, — прошептал он, чувствуя, как надежда покидает его. — Мне нужны три миллиона долларов, и я всё забуду, — Сенхун злобно усмехнулся. — И не думай отвертеться, я всё записал! С этими словами он вытащил видавший виды мобильный телефон. Грязные пальцы тыкали в треснувший экран, пока изображение не развернулось к Чимину. На видео, несмотря на слабое качество, было отчётливо видно, как Чимин продаёт женщине что-то в белой коробке, доставая ее из-под прилавка. Как, получив деньги, торопливо прячет их в карман и, проводив покупателя, достаёт из тайника под половицей черную тетрадь, делая в ней запись. Затем Сенхун показал фотографии, сделанные через крошечное окошко в подсобке аптеки. На них Чимин расфасовывал красные капсулы по пакетикам. — Даю тебе неделю, — выплюнул Сенхун с ненавистью и, харкнув на землю, направился к дому. Чимин осел на корточки, задыхаясь от ужаса. Паника била в висках, руки дрожали. Он выхватил телефон и набрал номер «Чон Чанин». Пока в ухе раздавались гудки, он до крови истерзал нижнюю губу. — Слушаю, — прозвучал сонный голос в динамике. — Нужно поговорить. Это срочно! Чанин, словно почувствовав отчаяние в его голосе, буркнул «сейчас приеду» и отключился. Чимин, собрав остатки сил, поднялся на дрожащие ноги и побежал обратно в аптеку. Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину. Наконец дверь поддалась, и пыльное, тускло освещённое помещение встретило его мигающей лампочкой. Чимин прошёл в подсобку, чтобы его не было видно из окон, и начал метаться между коробками, словно загнанный зверь. Чанин приехал через полчаса, сонный и раздражённый. Чимин к тому времени немного успокоился, помог отвар ромашки, который он заварил себе в качестве успокоительного. Он даже смог убедительно заверить маму, что всё хорошо, просто он немного задерживается на работе. — Что стряслось? — недовольно пробурчал Чанин, садясь на одну из коробок и подавляя зевок. Чимин сорвался с места и, мечась из стороны в сторону, выложил всё как на духу. Чанин, по мере рассказа, хмурился всё сильнее. Когда наступила тишина, он нервно забарабанил пальцами. Подумав немного, Чанин подошёл к одному из стеллажей и достал маленький стеклянный флакон с прозрачной жидкостью. — Я знаю этого Сенхуна. У него больное сердце. Он как-то пытался купить лекарство у меня, психовал тут, что аптека херовая, ничего нет. Я думал предложить ему замену из "тёмного", но он так истерил… — Чанин достал раствор хлора, намочил платок и протёр флакон, протягивая его Чимину. — Это единственное, чем я могу тебе помочь. — Ты о чем? Ты что хочешь… Я не могу, — выдавил Чимин, но безымянное лекарство принял дрожащими руками. — Можешь, — отрезал Чанин. — Или твоя мама останется без лекарств, без сына, который сядет за соучастие в незаконном обороте лекарств и кражу наркотических средств. Как ты думаешь, её сердце это выдержит? — он сделал паузу, но не ждал ответа. — Люди, с которыми я сотрудничаю, меня-то вытащат, а вот ты пойдёшь как козел отпущения. Не строй такие напуганные глазки, ты не дурак и знал, на что идёшь. — Но, я не смогу, — прошептал Чимин, сломленный отчаянием. — Решать тебе, — фыркнул Чанин, — я вообще не должен тебе помогать. Помни мое добро. Ах да, ещё вот, держи. Дарю. Чанин пошарил в кармане и достал две пластинки лекарства, которое принимает мама Чимина, небрежно кинув их в парня. Его явно не сильно заботил шантаж какого-то пьянчуги, ведь он мог выйти из этого сухим. Элементарно заявить, что не знал, чем промышляет Чимин за его спиной. У Сенхуна компромат был только на Чимина, он, каким бы ни был алкоголиком, не рискнёт лезть на того, кто сильнее. Чимин вышел из аптеки и разум его был как в тумане. В одном кармане лекарство, в другом — смерть. Мама, ничего не подозревая, радостно встретила сына и настояла на совместном позднем ужине, болтая и лишь изредка хватаясь за грудь от спазмов. Чимин всучил ей капсулы, и женщина, приняв дозу, сразу же крепко уснула. Ночью Чимин смотрел, как спит его мать. Её лицо под действием незаконного лекарства на время разгладилось от морщин боли и казалось в тусклом свете таким, как было раньше, до болезни. Он метался между двумя пропастями: стать убийцей пусть и пропащего, но всё же человека, или обречь на смерть и позор самого дорогого человека. Чимин понимал, что, если его посадят за распространение нелегальных препаратов, то о маме никто не позаботится. Не будет обезболивающего, которое он сейчас таскает, и единственный родной человек будет умирать в диких муках. Он помнил, как мама кричала от боли, пока он не нашёл эту «работу». Чимин взял флакон с неизвестным, но явно смертельным содержимым. В его руке он весил как целый мир. Слёзы покатились по щекам, обжигая кожу. Его загнали в угол, и выход парень видел только один. Он не мог подвести маму. Он справится.***
Еле дотянув до конца смены в аптеке, где всё валилось из предательски дрожащих рук, Чимин, сгорая от отчаяния, направился к Санхуну. Стоя перед дверью соседа, парень судорожно сжимал в кармане маленький флакон — тот, что схватил на всякий случай, словно хрупкую соломинку спасения. В голове колотилась наивная, отчаянная мысль: он сможет убедить соседа просто удалить компромат. Расскажет, как ему невыносимо тяжело, как нет другого выхода, и мужчина, может, сжалится над ним, простым парнем, сломленным жизнью. Набравшись смелости, он постучал — рука дрожала, сердце стучало в висках. — Деньги принёс? — с порога рявкнул открывший дверь мужчина, его глаза блеснули жадным, хищным блеском. Чимин, вздохнув, неопределённо промычал, чувствуя, как ком в горле душит всякую надежду. Сосед, радостно оскалившись, впустил его внутрь. Эта квартира была в ещё более жалком состоянии, чем их с мамой обитель. У них был хоть и старый ремонт, но всегда чисто, пропитано теплом воспоминаний. Здесь же по стенам громоздились шеренги пустых бутылок, воздух пах кисловатым, тошнотворным запахом чего-то скисшего, гнилого. Санхун провёл Чимина в крошечную кухню и плюхнулся на единственный стул, потирая руки, как паук, плетущий паутину. — Давай, чего встал? — прошипел он со злобой. — Пожалуйста, удалите те видео и фото… У меня нет таких денег, — набираясь смелось Чимин судорожно вздохнул. — Понимаете, мне без этих таблеток так плохо… — начал заготовленную речь Чимин, его глаза умоляли о жалости, о хоть капле человеческого тепла в этом аду. — Мне на это насрать, пацан, — грубо перебил сосед, его слова ударили, как пощёчина. — Где мои деньги? Думаешь, я просто пугаю? Гони бабки, или завтра же сядешь! — Но у меня правда нет… — попытался вразумить мужчину Чимин, слёзы жгли глаза, сердце разрывалось от бессилия. — Мы с мамой сами еле сводим концы с концами, каждый день — борьба за выживание… — Да пофиг мне на ваши проблемы! — взорвался Санхун, хлопнув ладонью по шаткому столу, отчего тот жалобно скрипнул. — Нет денег? Перепиши на меня квартиру! А сам со своей мамочкой-шалавой, нагулявшей отпрыска, катись на улицу, бомжуй там! Чимин вздрогнул, как от удара ножа в сердце. Он мог бы стерпеть грубость о себе, проглотить обиду, но о маме — нет, никогда. Она была его единственным светом, хрупкой опорой в этом мире, полном тьмы. Рука в кармане сжала флакон до побеления костяшек, пальцы онемели от ярости и боли, что жгла душу изнутри. — Очнись, щенок, всем всегда будет плевать на твои проблемы! Пиши дарственную, и я удалю одно фото — за остальное ты мне ещё должен будешь. И вообще… Мужчина продолжал плеваться ядом, слова его лились потоком ненависти, отравляя воздух. А перед глазами Чимина сгустилась красная пелена — слёзы ярости и отчаяния, что ослепили мир. Он словно со стороны смотрел на эту убогую кухню, на свою разбитую жизнь. Вот он подскакивает к сидящему мужику, хватает за грязные, сальные волосы, запрокидывая голову с такой силой, что шея хрустит. Вот одной рукой ловко сбивает крышку с флакона. Вот заливает содержимое в опешивший, открывшийся рот Санхуна. Вот дёргает сильнее за волосы — и мужчина рефлекторно глотает, глаза его расширяются в ужасе. На деле прошло от силы десять секунд, но для Чимина это растянулось в вечность агонии, где каждый миг пульсировал болью. Он отступил назад, роняя пустую стекляшку на пол — та с оглушительным треском разлетелась на осколки. Но этот шум потонул в хриплых, надрывных стонах Санхуна, что хватался за грудь, лицо его исказилось в муке. Мужчина попытался встать, но, пошатываясь, рухнул к ногам Чимина, тело билось в конвульсиях. Из горла, вместе с хрипами, вырывались пузыри слюны. В глазах мужчины плескался ужас. Чимин отшатнулся, сердце его колотилось в бешеном ритме, мир сузился до панического ужаса. Он вылетел из квартиры бегом, забыв об оставленных осколках, о записи на телефоне, об осторожности — ноги несли его прочь от кошмара. В голове билась одна мысль, раздирающая душу на части: он убил человека! Он, Чимин, чьи руки всегда были чисты, чьё сердце знало только боль и любовь, стал убийцей. Залетев домой, он игнорировал зов матери — её голос, полный заботы, резал, как нож. Заперся в ванной, прямо в одежде встал под еле тёплые струи душа, вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами. Он хрипел, сжимая грудь, где бушевала буря вины и отчаяния. — Я убийца… — тихо шептал Чимин в пустоту, и слёзы текли потоком, он зашёлся в истерике, тело сотрясалось от рыданий, а душа корчилась в бездонной тьме.
