Under the banner of oblivion

Ну что за день… Известие о беременности повисло в сознании Изуку тяжёлым, отравленным плодом, который не мог ни созреть, ни отвалиться. Шок — да, но не от невозможности. Наложницы для того и существуют, чтобы рожать наследников. Шок — от стремительности. От той чудовищной, ироничной эффективности, с которой его тело, годами смиряемое подавителями, отозвалось на единственный, насильственный контакт. Природа, которую он так тщательно заглушал, отыгралась на нём с лихвой. Сначала было отрицание. Яркое, яростное. Не может быть. Ошибка. Мисс Хацуме что-то перепутала. Он искал в памяти малейшие признаки — не ту ли тошноту, не такую ли слабость. Потом пришло осознание, ледяное и неумолимое, и за ним — волна паники, такая острая, что он едва не задохнулся. Он молод. Вся жизнь, какая бы она ни была, ещё впереди. А теперь… теперь он навсегда заперт в этих позолоченных стенах. Его предназначение свелось к двум функциям: удовлетворять императора и вынашивать его потомство. Свобода превратилась в сказку, которую теперь будут рассказывать другим. И главный, мучительный вопрос: как же теперь бежать? И нужно ли говорить Аояме? Голова раскалывалась от противоречий. А ведь встреча назначена на сегодняшнюю ночь. Самая важная ночь в его жизни, которая теперь обрела двойное дно — дно его собственного тела. Ну что ж. Попытка — не пытка. Он всё равно попробует. Не то чтобы теперь он мог особенно бояться за свою жизнь — беременная наложница куда ценнее простой. Но эта мысль не приносила утешения. Хуже того, в самой глубине его существа, там, где жила его омега-сущность, уже начиналось что-то тёплое, липкое и предательское. Смутное мурлыкающее удовлетворение от того, что он носит дитя такого мощного альфы. Изуку тошнило от этих подсознательных позывов. Он ненавидел их. Но хотел он этого ребёнка или нет, избавиться от него не было никакой возможности. Хацуме и Рейко проследят за этим зорче, чем за государственной казной. Одно он знал точно: он не позволит своему ребёнку вырасти в этом гнилом месте. Если уж не для себя, то для этой крошечной, нежеланной жизни он должен был найти выход. Вечером Хагакуре не повернула ключ в замке. Может, сжалилась над его «положением». Изуку прихватил заранее приготовленный узелок — немного еды, припрятанной от ужинов, самая простая из выданной ему одежды, и, по иронии судьбы, несколько склянок с укрепляющими отварами от Хацуме. Ночь во дворце Бладрейна никогда не была по-настоящему тёмной. Факелы в железных раструбах отбрасывали тревожные, пляшущие тени на стены. Обычный маршрут к заброшенному саду оказался перекрыт: патрулей было втрое больше, а служанки, обычно исчезавшие с закатом, всё ещё сновали по коридорам с озабоченными лицами. Готовились к возвращению императора. Один раз, прячась за массивной драпировкой, Изуку услышал, как буквально в двух шагах прошли двое стражников, вполголоса обсуждая новости с границы. Он прижался к холодной стене, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди и застучит по каменным плитам. Но пронесло. Запах сырой земли и листьев встретил его в саду как старый, ненадёжный друг. Здесь было тише. Путь к восточным конюшням, где должна была ждать повозка, он проделал, крадусь от дерева к дереву, прислушиваясь к каждому шороху. Охраны здесь почти не было — лишь пара стражников вдалеке, чьи силуэты время от времени пересекали свет от фонаря. И вот она. Повозка. Некрашеная древесина, тёмный борт, а на нём — тот самый феникс, выведенный уверенной, но поспешной рукой. Сердце Изуку ёкнуло, на этот раз — от вспышки безумной надежды. Оглядевшись в последний раз, он подкрался и, затаив дыхание, постучал три раза по твёрдой древесине. Изнутри донесся шорох, скрип. Дверца отъехала. Но в проёме, залитом тусклым светом висящего внутри фонаря, стоял не Аояма. Это был незнакомец. Коренастый мужчина в простой, дорожной поскоблённой коже, с лицом, обветренным и незнакомым. За всё время в дворце Изуку не видел его ни разу. И, судя по нахмуренным бровям, встреченный испытывал то же самое. Альфа — запах был грубым, земляным, с нотками пота и конской сбруи — уставился на него в немом недоумении, оглядывая с ног до головы: худого, бледного паренька-омегу в слишком большом плаще, с мешком в руках. — Ты кто такой? — голос был низким, хрипловатым от сна или плохого табака. — И что ты тут в такой час шныряешь? Изуку почувствовал, как вся смелость вытекает из него, как вода из треснувшего кувшина. — Я… прошу прощения, — он попытался сделать шаг назад, но ноги словно вросли в землю. — Разве эта повозка… не принадлежит господину Аояме? Незнакомец фыркнул, и его лицо исказилось гримасой раздражения. — Отвечаешь вопросом на вопрос? Будь добр, сначала проясни, кто ты и зачем пришёл, а потом уже спрашивай! Изуку замер. Ложь вертелась на языке, беспомощная и неубедительная. Лекарь? Слуга? Ни то, ни другое не объяснило бы его появление здесь и сейчас. — Я… ждал господина Аояму. У нас была договорённость, — наконец выпалил он, понимая, как это звучит глупо. Мужчина покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительное презрение. — Ждал, говоришь? Ну, малец, ты опоздал. Торгаш этот укатил ещё до заката. Вещей у него прибавилось — какую-то партию тканей для дворцовой челяди ему внезапно сгрузили, — вот ему и выделили карету поприличнее. А эта колымага, — он лениво ткнул большим пальцем в борт, — как ненужная, тут и осталась. Ждёт, когда её в дрова разобрать или на дрова. Слова обрушились на Изуку, словно удар по голове. Гнев, острый и беспомощный, закипел у него в груди. Он сжал узелок так, что пальцы побелели. Как он мог? Как он смел? Ведь они же договорились! Он уже развернулся, готовый бежать прочь от этого места, от этого краха всех планов, но голос альфы остановил его: — Эй, малец! Постой! Изуку обернулся. Мужчина копался в ящике, прибитом к внутренней стенке повозки, и теперь протягивал ему что-то. — Этот щёголь, перед отъездом, оставил тут конвертик. Сказал: «Если придёт омега — передайте». Это, случаем, не про тебя? В его грубой, потёртой ладони лежал небольшой конверт из плотной, кремовой бумаги, аккуратно запечатанный сургучом без оттиска. На нём чётким, изящным почерком было выведено: «Дорогому Мидории». Сердце Изуку упало куда-то в бездну, а затем взмыло обратно, застревая в горле. Он механически взял конверт. Бумага была прохладной и гладкой. — Спасибо, — прошептал он, не в силах вымолвить больше. Незнакомец пожал плечами, как бы говоря «не за что», и, зевнув, скрылся обратно в повозке, захлопнув дверцу. Изуку стоял один в ночном саду, сжимая в одной руке безнадёжный узелок с пожитками, а в другой — этот зловещий, лёгкий конверт. Фонарь отбрасывал его длинную, дрожащую тень на землю. Путь вперёд был отрезан. Он медленно, почти против воли, сломал сургуч. Внутри лежал один-единственный лист, исписанный тем же изящным, но теперь казавшимся ядовитым, почерком. «Дорогой Мидория, Если ты держишь в руках эти строки, значит, я уже далеко. И, как человек прагматичный, считаю, что так—лучше для нас обоих. Вернее, для меня. Признаюсь, я испытал искушение исчезнуть вовсе без объяснений, но некоторая доля сентиментальности (или профессиональной гордости за чистоту сделки) взяла вверх. Я считаю нужным прояснить ситуацию. Ты обманул меня. Нет, не словами —умолчанием. Ты говорил о «невыносимых условиях», о «о страхе», но тщательно опустил одну маленькую деталь : о том, что ты не просто наложница. Что ты объект высочайшего интереса. Что на тебе лежит печать внимания самого Императора, и, как выяснилось, не только внимания. Слухи во дворце — штука живая и цепкая. Они ползут по стенам, как плющ. И они достигли моих ушей раньше, чем ты успел постучать по борту моей повозки. Представь моё удивление и, признаюсь, лёгкую панику. Ты предлагал мне не просто вывести беглого слугу. Ты предлагал мне похитить, возможно, самое ценное «имущество» короны на данный момент. Наложница исчезает —поднимется шум. Беременная наложница исчезает — поднимется вой. А если выяснится, что её вывез подлый торговец, снующий по задворкам империи? О, мой дорогой, меня бы не просто повесили. Меня бы демонстративно растерзали на центральной площади, а мои кости перемололи бы в порошок для удобрения императорских роз. Моя карьера, моя жизнь, моё стремление к изящным безделушкам и лёгкой наживе—все это обратилось бы в прах из-за твоего....эгоизма. Да, я назову это именно так. Это было глупо и безрассудно с твоей стороны. Но куда хуже —это было не уважением ко мне, как к профессионалу. Ты вытянул меня в игру, не показав всех карт. А в такой игре ставка — жизнь. Моя жизнь. Я не герой. Я не рыцарь на белом коне, спасающий невинных. Я — человек, который выживает благодаря умению чувствовать ветер и вовремя уворачиваться от летящих камней. И этот ветер сегодня дул с твоей стороны ледяным штормом, несущим гибель. Я искренне сожалею о твоём положении. Оно, без сомнения, ужасно. Но моё сочувствие имеет четкие границы, очерченные моим инстинктом самосохранения. Наша сделка аннулируется. Долг, который ты должен был отработать, считай прощённым — в качестве моего прощального, совершенно невыгодного жеста. Забудь дорогу к восточным конюшням. Забудь меня. Прими свою новую реальность. В ней, как ни парадоксально, теперь больше шансов выжить, чем в безумной авантюре с бегством. С наилучшими пожеланиями (искренними, в пределах разумного), А. Ю.» Бумага задрожала в пальцах Изуку. Не от ночного холода. От ледяного бешенства, смешанного со стыдом и отчаянием. Каждое слово было ударом. Точно рассчитанным, безжалостным. Он стоял, оглушённый тишиной, которая после прочтения письма стала звонкой. Звенящей пустотой. Все пути были отрезаны. Бегство — предано. Единственный возможный союзник — отрёкся, назвав его обузой и предателем. Заперт не только в дворце, но и в собственном теле, в этой новой роли, от которой не было спасения. Из повозки донёсся храп. Незнакомец-возчик уже забылся сном, ему было всё равно. Мир спал или делал вид, что спит. А он, Изуку, стоял на холодной земле с письмом, которое было его приговором, и с узлом, который теперь был просто тюком никчёмного хлама. Он медленно, с трудом разжал пальцы. Узелок с одеждой и едой упал к его ногам с глухим стуком. Он поднял взгляд на тёмные, неприветливые стены дворца, возвышающиеся над садом. Окна его покоев где-то там, в этой каменной громаде, были тёмными. Возвращаться в клетку, из которой только что с таким трудом выбрался, пусть и ненадолго? Но иного пути не было. Бежать некуда. Даже если бы он прошёл через все ворота, куда он денется? Беременный, без денег, с лицом, которое теперь, наверняка, уже занесено в списки особо разыскиваемых «ценностей» империи? Горькая, солёная волна подкатила к горлу. Он сглотнул. Нет. Он не заплачет. Не здесь. Не теперь. Ярость, жгучая и бесплодная, сменилась чем-то иным — тяжёлым, холодным, как речной булыжник, принятием. Принятием поражения. Полного и окончательного. Он наклонился, поднял узелок. Не для того, чтобы бежать. Просто чтобы не оставлять улик. Развернулся и, не оглядываясь на повозку, поплёлся обратно по тропинке, которую только что преодолел с надеждой в сердце. Каждый шаг отдавался в немощи. Он был не беглецом, возвращающимся с добычей. Он был пленником, добровольно идущим в свою камеру после неудачного, жалкого бунта. Дорога назад показалась короче. Он добрался до своего крыла, прислушался у двери. Тишина. Осторожно нажал на ручку — дверь поддалась. Его никто не ждал с кандалами. Он проскользнул внутрь, прикрыл дверь и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. В груди бушевало вихрем: унижение, гнев на Аояму, на себя. Он бросил узелок в угол, к стене. Письмо Аоямы он скомкал в тугой шарик, собираясь бросить его в камин, но… остановился. Разгладил мятый лист, сложил его аккуратно. Не как память. Как доказательство. Как напоминание о цене доверия и о том, насколько одиноким он был на самом деле. **** Следующее утро началось не со стука, а с почти неслышного скольжения двери. Изуку, в полудрёме, услышал мягкие шаги и открыл глаза. В комнате, кроме привычной утренней служанки, стояла госпожа Рейко. — Вставай, — сказала она, не повышая голоса. — Тебе предоставляются новые покои. Более соответствующие твоему… статусу. Пока Изуку, сердце сжавшись в комок, молча поднимался с кровати, в комнату вошли две другие служанки. Без лишних слов, с той же безмолвной эффективностью, они начали собирать его жалкие пожитки. Письмо Аоямы, зажатое в его кулаке с самого пробуждения, он сунул в складки туники, пока не увидели. Когда служанки, нагруженные его скудным имуществом, вышли вперёд, Рейко кивнула ему следовать за собой. Их путь лежал не вниз, а вверх, по широкой, устланной коврами лестнице, которую он раньше не видел. Свет из высоких арочных окон лился щедро, освещая стены, украшенные старинными географическими картами или портреты в золочёных рамах. Новые покои оказались не просто комнатой, а небольшими, но роскошными апартаментами в северном крыле дворца — том самом, где, как ходили слухи, находились личные покои императора и его ближайшего окружения. Здесь было два помещения: спальня с широкой кроватью под плотным балдахином, небольшой столик и стул у окна, книжные полки, уже частично заполненные томами в кожаных переплётах. Была и дверь, ведущая в маленькую купальню. Всё было обставлено со сдержанным, но очевидным богатством: плотные, дорогие ткани, деревянная резная мебель, ковры, заглушающие шаги. Окна были большими, но зарешеченными, а дверь на маленький балкон — приоткрыта, впуская струю холодного воздуха. И одна деталь — на стене в спальне висело зеркало в тяжёлой, резной раме из тёмного дерева. Первое зеркало, которое он видел с тех пор, как попал сюда. Служанки уже разложили его вещи в гардеробе и на полках, будто они всегда тут лежали, и бесшумно удалились. — Это твои новые покои, — голос Рейко прозвучал с непривычной… почти что формальной вежливостью. — Тебе будет прислуживать та же девушка, Тору Хагакуре. Она уже ознакомлена с новым распорядком. Мисс Хацуме будет навещать тебя ежедневно. Твои прогулки разрешены на этом балконе и, после полудня в хорошую погоду, в парадном саду под присмотром. — Она сделала паузу, дав ему осмотреться, её взгляд на мгновение скользнул по зеркалу. — Тебе обеспечат всё необходимое для комфорта и спокойствия. Твоя единственная задача — сосредоточиться на своём здоровье. Почему его переместили сюда? Чтобы присматривали вблизи? Чтобы… готовили к чему-то? Рейко, казалось, читала его мысли. Уголок её губ дрогнул в чём-то, что могло быть тенью удовлетворения. — Приспособься. Отдохни. Сегодня после полудня с тобой побеседует генерал Киришима. Он отвечает за безопасность дворца в отсутствие Императора и пожелал… удостовериться в твоём надлежащем размещении. С этими слова она кивнула и вышла, оставив дверь открытой. Изуку осторожно подошёл к порогу и заглянул в коридор. В двух шагах, неподвижно стоял стражник. Молодой, чисто выбритый гвардеец в парадной форме. Увидев Изуку, он не двинулся с места, лишь скользнул по нему бесстрастным взглядом и вернул глаза к пространству перед собой. Охрана. Изуку отступил назад, в покои и вышел на балкон. Воздух был холодным и свежим. Отсюда открывался вид на часть столицы. Он мог видеть движение на далёких улицах, дымок из труб. Свобода была так близко, прямо перед глазами. И так же недостижима, как те облака на горизонте. Почувствовав, как холод пробирается сквозь тонкую ткань рубахи, Изуку отступил с балкона. На мгновение его взгляд скользнул по зеркалу в резной раме. Отражение заставило его замереть. Кожа приобрела неприятный, восковой оттенок, под глазами залегли тёмные, влажные тени. Веснушки, всегда бывшие частью его лица, теперь казались разбросанными по бледному полю, словно следы грязи. Тело, несмотря на регулярное (пусть и с трудом принимаемое) питание, выглядело исхудавшим. Но скоро беременность возьмёт своё — тело начнёт меняться, округляться, станет чужим и обременённым. Эта мысль вызывала не страх, а глухое, беспомощное отвращение. В дверь постучали — коротко, почти церемонно, и тут же открыли, не дожидаясь ответа. На пороге стояла Хагакуре с подносом. Её взгляд мгновенно нашёл его, и в её глазах мелькнула тревога. — Изуку-сама, вам же было велено беречься, — её голос звучал мягко, но с нотой упрёка. — А вы стоите легко одетый. Давайте я найду что-нибудь потеплее, а вы пока поешьте. Вам нужны силы. Она поставила поднос на столик и направилась к гардеробу. Изуку, повинуясь скорее её тону, чем собственному желанию, опустился на стул. Завтрак был простым: блины с клиновым сиропом и чашка травяного чая. Каждый глоток, каждый кусок приходилось буквально проталкивать внутрь, преодолевая подкатывающий к горлу спазм. Но он доел. До последней крошки. Когда он отодвинул пустую тарелку, Тору уже держала в руках сложенную стопку одежды — тёплую, мягкую тунику из шерсти и штаны. — Генерал Киришима навестит вас сегодня, — напомнила она, аккуратно положив вещи на кровать. — После полудня. Генерал. Рейко упоминала о нём. Но Изуку не мог припомнит, чтобы встречался с ним лицом к лицу. — Хагакуре-сан, — тихо начал он, не глядя на неё. — А каков он… этот генерал? Девушка замерла, её пальцы на мгновение застыли на ткани. Она задумалась, подбирая слова. — Господин Киришима… он человек контрастов, — начала она осторожно. — На поле боя он — беспощадная сила. Говорят, его ярость сравнима с ударом горного обвала. Но для своих… для тех, кого он считает своими, он может быть невероятно преданным и… даже заботливым. Он и император… они выросли вместе. После того как отец Киришимы погиб на старой войне — той, что была ещё до правления нынешнего императора, — а мать умерла при родах, о нём заботилась покойная императрица. Она растила его рядом с сыном. Поэтому его преданность императору... она из самой глубины. — Тору понизила голос, хотя в комнате кроме них никого не было. — Услышав о вашем… состоянии, он лично распорядился подготовить эти покои. Сказал, что условия должны быть достойными. Я хочу сказать… он не ваш враг и перечить ему не стоит. С ним лучше быть… ясным. Закончив, она словно вспомнила о других обязанностях, быстро поклонилась и выскользнула из комнаты, оставив Изуку наедине с её словами и давящей тишиной. «Не враг». Слишком просто. В этом дворце не было друзей, были лишь интересы и уровни опасности. Ожидание встречи растянулось, наполненное тягучими часами. Изуку переоделся в тёплую одежду, которую подготовила Тору. Материя была мягкой. Он пытался читать, но буквы расплывались. Сидел у окна, наблюдая, как солнце медленно ползёт к зениту. Тошнота отступила, сменившись знакомой, изматывающей слабостью. Ровно в назначенное время, без предварительного стука, дверь открылась. В проёме возник Киришима Эйджиро. Увидив его, омега невольно вспомнил о той роковой ночи. Он вспомнил, что видел этого человека у трона императора. Он был даже массивнее, чем в памяти Изуку. Не в броне, но в простом, практичном камзоле из тёмной кожи, облегавшем мощные плечи и грудь. Его рыжие волосы были коротко острижены, лицо, с широкими скулами и твёрдым подбородком, не выражало ни угрозы. Он вошёл, и дверь закрылась за ним. Его присутствие не заполнило комнату доминирующей аурой, как у Бакуго, но сгустило воздух, словно в помещение внесли тяжёлый, надёжный щит. Его глаза, цвета тёмного янтаря, мгновенно нашли Изуку, оценивающе скользнули по его фигуре, задержавшись на лице, отмечая бледность и усталость. — Мидория Изуку, — произнёс генерал. Голос был низким, но на удивление мягким. — Я — Киришима. Но возможно тебе уже рассказали что-то обо мне. Не нужно формальностей при разговоре со мной. Я хотел бы убедится, что с тобой всё хорошо. Надеюсь, новые условия тебе подходят. — Они… адекватны, ваша светлость, — тихо ответил Изуку, опустив глаза. Правила этикета, вбитые Рейко, сработали автоматически. — Хорошо, и прошу вас, без формальностей, — повторил он, и не стал подходить ближе, оставаясь на почтительном, но контролирующем расстоянии. — Его Величество возвращается завтра. Ты будешь оставаться здесь до его распоряжений. Твоя служанка и лекарь — единственные, кому разрешён доступ. Прогулки — только на балконе и, с сопровождающим, если ты будешь гулять в саду. Любые просьбы передавай через свою служанку. Он говорил чётко, по-деловому, как отдаёт распоряжения по гарнизону. — Я буду откровенен, — продолжил он, и его взгляд стал тяжелее. — Твоё положение… уникально. Оно приносит определённую защиту. Но также делает тебя целью. Для врагов короны. Для глупцов внутри самих стен. Мои люди будут охранять эту дверь. Но твоя обязанность — не давать им лишней работы. Никаких попыток выйти. Никаких контактов с кем бы то ни было без моего или прямого приказа Императора. Здоровье твоё и то, что ты носишь, теперь — вопрос государственной безопасности. Понятно? Каждое слово било точно в цель. Не было угрозы расправы — была угроза полного лишения и без того призрачной свободы. — Понятно, — прошептал Изуку, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Киришима кивнул, его взгляд ещё раз, быстрее, скользнул по Изуку. — Мисс Хацуме сообщает, что твоё состояние стабильно, несмотря на стресс. Так продолжай. Ешь, спи, слушайся лекаря. Это лучшее, что ты можешь сделать сейчас. Он развернулся, чтобы уйти, но на мгновение задержался, бросив через плечо: — Для Бакуго это… важно. Не подведи. И вышел. Последняя фраза повисла в воздухе, самая страшная из всех. Дверь закрылась. Изуку медленно опустился на стул, охватив руками себя. Холод, исходивший теперь изнутри, был куда сильнее утреннего. Завтра вернётся Бакуго. И тогда… тогда что? Ответа на этот вопрос он знать не хотел. Но одно было ясно — легко не будет. Побег рухнул, рассыпался в прах у самых ворот свободы. Если уж не удалось бежать, то оставалось одно: сделать так, чтобы жизнь в этой золочёной клетке была… сносной. По крайне мере до того момента, когда появится новая лазейка. Возможно, после родов? Но тут же, следом за мыслью о бегстве, выползла другая: а сможет ли он? Сможет ли перешагнуть порог и исчезнуть в ночи, оставив за спиной не просто дворец, а часть самого себя? Крошечное, беззащитное существо, которому он даже не давал имени, но которое уже диктовало ему своё присутствие тошнотой и слабостью. Он отогнал эти мысли прочь. Слишком рано. Слишком больно. Сейчас нужно было просто… существовать. Пережить сегодняшний день. А там — посмотреть. Оставшаяся часть дня тянулась вязко и однообразно. Хацуме зашла на проверку. — Пульс ровный, температура в норме, — отчеканила она, делая пометку в свитке. — Но вы по-прежнему недоедаете. Организм требует ресурсов. Изуку невольно поморщился. Как есть, когда каждый кусок подступает к горлу обратно? — Тошнота — временное явление, — сказала лекарь, словно услышав его беззвучный протест. — Она отступит. А когда отступит, аппетит проснётся с утроенной силой. Возможно, вас потянет на странные сочетания. Это нормально. — Она отложила свиток и обвела взглядом покои, её взгляд на секунду задержался на аккуратно застеленной, но безличной кровати. — Есть ещё один момент. Странно, что вы, будучи омегой, до сих пор не обустроили гнездо. Слово прозвучало неожиданно, ударив по какому-то глубокому, заржавленному механизму внутри. Гнездо. Инстинктивная потребность в безопасном, мягком, пропитанном родными запахами уголке. Он не думал об этом. Вернее, думал — но лишь для того, чтобы тут же отринуть мысль как опасную и бессмысленную. Какое гнездо может быть в таком месте, где единственный запах, кроме его собственного, принадлежал Императору? Где не было ни лоскутов из дома, ни запаха матери… никого и ничего, что могло бы успокоить его внутреннего омегу. Он промолчал, уставившись в свои колени. Хацуме, не дождавшись ответа, лишь покачала головой неодобрительно и удалилась, оставив после себя лишь лёгкий шлейф лекарственных трав и тяжёлую тишину. Изуку поднялся и вышел на балкон. Холодный воздух обжёг лёгкие, но был чистым, свободным от запахов дворца. Он стоял, опершись о холодный камень, и смотрел, как последние лучи солнца окрашивали шпили столицы. Он вернулся внутрь, когда стемнело окончательно. Усталость навалилась на него тяжёлым, тёплым одеялом — не столько физическая, сколько душевная, истощающая. Он уже хотел лечь в кровать, когда услышал тихий, но настойчивый стук в дверь. «Хагакуре?» — мелькнула мысль. — Войдите, — негромко сказал он, ожидая увидеть служанку с ночным питьём или стражника с очередным напоминанием. Дверь приоткрылась с осторожным скрипом, но в проёме возник не безмолвный профиль гвардейца и не скромный силуэт Тору. На пороге стоял Денки. Он выглядел немного виноватым. Быстро проскользнув внутрь, он прикрыл дверь и облокотился на неё спиной, словно переводил дух после погони. — Прости, что так поздно, — выдохнул он, и в его глазах читалось искреннее беспокойство. — Я чуть ли не на коленях выпрашивал разрешение у стражи. Сказал, что должен передать тебе лекарство от Хацуме… Немного слукавил. — Он улыбнулся, показав ему какой-то мешочек с травами. — Ты так внезапно грохнулся вчера… Я перепугался не на шутку. Как ты? Правда ли, что тебя перевели сюда из-за… ну, из-за беременности? Изуку замер, не зная, что ответить. — Да, — наконец коротко кивнул Изуку, опуская взгляд. — Перевели. И… да, это из-за этого. Денки медленно выдохнул, проведя рукой по своим взъерошенным светлым волосам. — Понятно. Значит, слухи не врут. — Он сделал шаг вглубь комнаты, оглядевшись. Его взгляд, привыкший к скромным помещениям гарема, скользнул по дорогой мебели, книгам в переплётах, тяжёлым шторам. — Ого. Тебя поселили как принца. Или как… ну, сам понимаешь. — Он замолчал, словно поймав себя на неловком сравнении. — Главное, чтобы тебе здесь было хорошо. Хорошо смотрят за тобой? — Ага...— ответил Изуку, и в его собственном голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть. — Очень пристально. Денки кивнул, понимающе. Он подошёл ближе. Его запах был таким успокаивающим, Изуку начал привыкать. — Слушай, я не буду долго задерживаться. Просто хотел убедиться, что ты в порядке. И… предупредить. — Он понизил голос, хотя за дверью, скорее всего, их и так никто не слышал. — В гареме шепчутся. Кто-то завидует. Кто-то боится. Кто-то… строит планы. Будь осторожен даже с теми, кто кажется дружелюбным. Особенно с Нейто. Предупреждение было не новым, но от того не менее важным. Изуку кивнул. — Спасибо, Денки. Я… ценю это. Блондин снова улыбнулся, на этот раз чуть теплее. Они ещё немного побеседовали. У зелёноволосого действительно поднялось настроение. Он удивлялся, как Каминари в отличии от него мог оставаться позитивным и жизнерадостным. — Ладно, мне пора, пока меня не застукали тут и не обвинили в покушении на государственное достояние. — Он бодро повернулся к двери, но на пороге обернулся ещё раз. — Постараюсь навещать тебя чаще, тебе стоит видеть кого-то ещё, помимо этих стражников с каменным лицом. Сказав это, он хихикнул и быстро вышел, тихо прикрыв дверь. Изуку остался один в наступающих сумерках покоев. Визит блондина его немного расслабил. А запах омеги ещё витал в воздухе. Лучше чем доминирующий запах стражников, слуги или Рейко. После разговора с блондином его усталость никуда не исчезла. Поэтому он залез под одеяло, укутался по лучше и попытался уснуть. Глаза спилапись, и наконец он провалился в сон. *** Ему было тяжело. Тело ватное от невысказанных слов, висевших в воздухе дома. Дверь захлопнулась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Он не хотел возвращаться, но и оставаться там, под тяжёлым взглядом отца, больше не мог. Ноги, будто помня дорогу лучше разума, сами понесли его в лес. Тишина здесь была другой. Не давящей, а мягкой, живой. Её нарушали только шелест листвы под ногами и собственное неровное дыхание. Он шёл к своему укромному месту — туда, где мир хоть ненадолго вставал на паузу. Под сводами старой ивы, чьи ветви свисали к воде зелёными занавесями, пряталось озерцо. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, ложились на гладь золотыми, дрожащими дорожками. Воздух пах мхом, сырой землёй. Он хотел просто сидеть и смотреть на воду. Но, подойдя ближе, замер. У корней ивы, прислонившись к шершавой коре, спал кто-то другой. Шинсо. Его растрёпанные сиреневые волосы сливались с тенями, а лицо, обычно напряжённое, сейчас было размягчено сном. Мешки под глазами говорили сами за себя. Сердце ёкнуло от неожиданности, но тут же успокоилось. Это был Шинсо. Ничего не говоря, Изуку осторожно присел рядом, в нескольких сантиметрах, и тоже прислонился к прохладному стволу. Запах сырости и спокойствия обволок его. Глаза сами собой закрылись. Он не собирался засыпать, просто… отдохнуть. Но усталость была сильнее. Дремота накатила тёплой, тяжёлой волной. Очнулся он от лёгкого движения рядом. Прошло, может, полчаса. Шинсо уже сидел, подтянув колени к груди, и смотрел куда-то вдаль, на противоположный берег. — Чего ты тут такой грустный сидишь, Шинсо? — спросил Изуку, голос хрипловатый от сна. Альфа медленно перевёл на него взгляд. Глаза были тусклыми, без привычной насмешки. — Не твоё дело, — буркнул он, но без злобы. Скорее устало Изуку знал этот тон. Настаивать не стал. Вместо этого он позволил своему запаху — сладковатому, травянистому, с нотами ландыша и мяты, — мягко разлиться вокруг. Этому научила мама: «Иногда слова не нужны, Изуку. Просто будь рядом. И пусть твой запах говорит за тебя». Он смотрел, как Шинсо безуспешно пытается пальцами растрепать запутанный локон, и не мог сдержать лёгкой улыбки. — Ты ведь и сам пришёл сюда не в лучшем настроении? — наконец сказал Шинсо, его голос всё ещё приглушённый. Изуку кивнул, потянувшись, чтобы помочь с непослушной прядью. Его пальцы, осторожные и привычные, начали аккуратно распутывать узел. — Да… отец… он опять. Сказал, что я никогда не смогу продолжить дело семьи как омега. Что я обуза. — Он говорил тихо, словно боялся, что даже деревья услышат. — Будто я сам этого не знаю. Он замолчал. Шинсо слушал, не перебивая, и в его молчании была странная, почти невыносимая поддержка. Тишина снова сгустилась, но теперь она была общей. Разделённой. Изуку закончил распутывать волосы, и его пальцы на мгновение задержались на тёплой коже виска. — Ты слышал о ситуации в Ксинии? — неожиданно, резко нарушил тишину Шинсо. Его голос приобрёл серьёзный оттенок. Изуку насторожился. — Ксинии? Немного. Там же далеко за горами… — Не так далеко, как тебе кажется, — перебил Шинсо. Он повернулся, и его лицо было напряжённым. — Империя Бладрейн объявила им войну. Полномасштабную. Изуку смущённо покраснел. Он старался не замечать. — Я… думал, это просто слухи. Маленькое королевство, они же не смогут… — Они сметут Ксинию как щепку. У них армия, которую наша страна даже в кошмарах не видел — голос Шинсо был ледяным и уверенным — Но… но может, они договорятся? Заключат мир? — слабо попытался возразить Изуку, цепляясь за наивную надежду, которая казалась такой очевидной в его зелёном, тихом мирке. Шинсо фыркнул, и в этом звуке была вся горечь мира взрослых, в который Изуку так не хотел погружаться. — Мир? С Бладрейном? Они не знают такого слова. Им нужна победа. Тотальная. Он задумчиво уставился в даль. — А знаешь, что самое страшное? Ксиния — у нас под боком. Как только они её проглотят… мы будем следующими. Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые, как предгрозовая тишина. Изуку почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он хотел возразить, сказать, что Шинсо сгущает краски, что их маленькая, никому не интересная страна… но слова застряли в горле. Взгляд Шинсо был таким уверенным. Таким… обречённым. — Не говори так, — наконец прошептал Изуку, отводя глаза. Его собственный запах, ещё секунду назад успокаивающий, теперь отдавал кислинкой страха. — Всё будет хорошо. Не может же быть всё так плохо… Шинсо посмотрел на него — долгим, оценивающим взглядом, в котором смешались жалость, досада и что-то ещё, чего Изуку тогда не понял. — Ты живёшь в сказке, Изуку, — тихо сказал он, и в его голосе не было насмешки, только усталая констатация факта. — Мир за пределами нашего леса — он не про доброту и справедливость. Он про силу. Про тех, кто может её взять. И удержать. И… — он запнулся, снова отвернувшись. — И лучше бы тебе научиться это видеть. Пока не стало слишком поздно. Они просидели ещё несколько минут в тяжёлом молчании. Солнце скрылось за тучей, и озеро потемнело, став серым и недружелюбным. Идиллия была разрушена. Даже воздух у озера больше не казался безопасным. — Ладно, мне пора, — резко поднялся Шинсо, отряхивая с одежды прилипшие травинки. Он не предложил проводить Изуку, не попрощался. Просто кивнул и быстро зашагал прочь, растворившись в зелёной чаще. Изуку остался один. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на потемневшую воду. Через какое-то время он встал и медленно побрёл домой. *** Он проснулся в лёгком поту. Сон, который начался с тёплых воспоминаний, закончился такими разочаровывающими новостями. Он лежал, уставившись в темноту под балдахином, и чувствовал, как сердце колотится в висках, смешиваясь с пульсацией кошмара, ставшего явью. Каждое слово Шинсо из сна теперь обретало жуткий, пророческий вес. «Мы будем следующими». Они и стали следующими. Варейх пал. А сам Шинсо… Куда он делся? Выжил ли? Попал в плен? Или его кости тоже белели где-то на пепелище? Ирония судьбы. Тот, кто пытался открыть Изуку глаза на ужас мира, исчез. А тот, кто предпочёл закрыться в своей сказке, теперь лежал в сердце самого чудовища, в его логове, нося в себе его семя. Сказка обернулась самой мрачной из реальностей. Голова гудела тяжёлым, тупым гулом, а тошнота подкатывала к горлу едкой волной. Ещё одно утро, которое приходилось пережидать, затаившись в постели, пока мир за окном жил своей жизнью. После приступа за ним пришли служанки-беты. Они вымыли его тело тёплой водой, вытерли полотенцами, облачили в мягкую одежду из дорогого шёлка. Изуку молча сносил их прикосновения, глядя куда-то в угол, где на стыке стен сходились тени. Но затем случилось чудо — прогулка. И не просто монотонное кружение по балкону, а выход в сад, и, что главное, в компании Денки. «Лекарь Хацуме полагает, что общество пойдет на пользу вашему расположению духа», — сообщила Тору, и в её голосе прозвучала неуверенная надежда. Изуку не стал спорить. Он жаждал этого — жаждал услышать чей-то голос, кроме скрипа собственных мыслей. И Денки не подвёл. Казалось, он впитал в себя всё солнце, которого не хватало этим каменным стенам. Он болтал без умолку, жестикулировал, разыгрывал целые комедии с воображаемыми персонажами. Он рассказывал о том, как в детстве пытался приручить чайку и та украла у него весь запас вяленой рыбы, о том, как первый раз попробовал заморские сладости и чуть не расплакался от восторга. Изуку слушал, и постепенно скованность в его плечах ослабевала. Он улыбался. Потом рассмеялся — тихим, срывающимся смешком, который давно не звучал в его горле. Обед он ковырял в одиночестве, а после взялся за книгу — потрёпанный роман, затерявшийся среди сухих хроник. История о рыцаре и его даме сердца унесла его далеко от этих стен. Он читал, пока краски за окном не сменились с золотых на багровые, а затем и на глубокие синие. Закрыв последнюю страницу, он с тоской осознал, как сильно не хотел возвращаться. Стук в дверь прозвучал чётко и громко, перерезая послевкусие от книги. — Войдите, — выдавил Изуку, но дверь уже открывалась. На пороге стоял мужчина, которого он раньше не видел. Лет сорока, с аккуратно уложенными тёмными волосами и лицом, хранящим следы былой строгости, смягчённой теперь некой внутренней усталостью. Он был одет не как воин или слуга — его тёмно-серый камзол был скроен безупречно, но без вычурности, а взгляд тёмных глаз был спокоен и проницателен. — Мидория Изуку, — произнёс мужчина. Голос у него был низким, бархатистым, как хороший коньяк. — Простите за вторжение в ваш вечер. Изуку встал, инстинктивно выпрямив спину. — Здравствуйте,эм... Незнакомец слегка склонил голову. — Такеши Рю. Я служу Его Величеству советником. — Он сделал небольшую, значимую паузу. — Император вернулся во дворец несколько часов назад. Он выразил желание вас видеть. Если вы готовы, я провожу вас к нему. Слова прозвучали вежливо, почти мягко, но за ними стояла стальная неизбежность. Воздух в комнате словно вымерз. Изуку почувствовал, как ладони стали влажными. Он посмотрел на Такеши. Взгляд советника ничего не выражал — ни угрозы, ни сочувствия. Он просто ждал. — Я… готов, — сказал Изуку. Свой голос он услышал как бы со стороны — тихий, но уверенный. Такеши кивнул и отступил от двери, жестом указывая путь. — Тогда прошу за мной. Его Величество не любит, когда его заставляют ждать.