Under the banner of oblivion

Слухи о прибытии госпожи Химико расползлись по дворцу быстрее, чем утренний туман по саду. Изуку слышал обрывки разговоров всюду — от служанок, менявших воду в кувшинах, до стражников, перешёптывавшихся в коридорах. — …она такая добрая, в прошлый раз каждому слуге по золотой монетке дала… — …помню, как она с поварятами в прятки играла, когда маленькая была… — …жаль, что с императором они не ладят, а так — золото, а не госпожа… Изуку слушал и не понимал. Добрая? Это та самая женщина, которую все советники боялись даже упоминать в разговорах с императором? Та, что боролась за трон? Хагакуре, принесшая обед, только вздыхала на его вопросы. — Госпожу Химико здесь правда любят, — тихо сказала она, расставляя тарелки. — Она выросла во дворце, всех слуг по именам знает. Всегда помнит, у кого дети, у кого родители болеют — спросит, поможет, если надо. Для простых людей она… своя. — А для императора? — спросил омега. Тору отвела взгляд. — Для императора… по-другому. Они не ладят. Говорят, ещё с детства. Может, император винит её в грехах матери. Но госпожа Химико всё равно приезжает. Иногда на месяц, иногда на день. И каждый раз — как праздник для прислуги. Омега задумчиво погладил живот, который начал заметно округляться. Что-то здесь не сходилось. Женщина, которую обожают слуги, но терпеть не может собственный брат. Женщина, которая могла бы занять трон, но каждый раз уезжает, чтобы снова вернуться. — Когда она приезжает? — спросил он. — Сегодня к вечеру, — ответила Хагакуре. — Будет скромный ужин. Только наложницы и слуги. Госпожа Химико не любит пышных приёмов, когда приезжает просто так. — Просто так? — переспросил Изуку. — Ну… — Тору замялась. — Она говорит, что соскучилась по дому. По людям, с которыми выросла. Император на таких вечерах не бывает. Они… ну, вы понимаете. Парень кивнул, хотя понимал далеко не всё.

***

К вечеру его одели в простое, но красивое платье — тёмно-зелёный шёлк, не такой роскошный, как в прошлый раз, но всё же дорогой. Волосы уложили мягкими волнами, открыв шею, и Изуку в очередной раз дёрнулся, вспомнив о метке. — Так надо, — привычно сказала служанка. — Госпожа Химико просила никаких церемоний. Все свои. «Свои», — подумал парень, разглядывая себя в зеркале. Он здесь чужой. Всегда будет чужим. Его провели в малую гостиную — уютную комнату с низкими диванами, мягкими коврами и множеством подушек. В углу тихо играли музыканты, на столах стояли простые угощения. В комнате уже собрались наложницы. Изуку узнал несколько лиц: Денки, конечно, сидел в углу с чашкой чая; блондин с его свитой расположился у окна с видом скучающего аристократа; ещё несколько девушек и юношей омега-пола тихо переговаривались между собой. Были здесь и старшие служанки — те, что работали во дворце много лет. Они держались особняком, но в их глазах читалось предвкушение. — Изуку! — Денки помахал ему рукой, освобождая место рядом. — Иди сюда, а то этот павлин опять начнёт выступать. Нейто, услышав, фыркнул, но смолчал — видимо, атмосфера вечера располагала к миру. Зелёноволосый сел рядом с Денки, взял предложенную чашку чая и огляделся. — Она уже здесь? — спросил он тихо. — Нет, — ответил Денки. — Но скоро будет. Говорят, всегда появляется, когда все соберутся. Любит эффектные выходы, даже если вечер скромный. Изуку кивнул, чувствуя, как ладони потеют. Он не знал, чего ждать от этой женщины. Все отзывы были такими противоречивыми… Дверь открылась. В комнату вошла Химико Бакуго. Ему показалось, что воздух на мгновение замер. Она была прекрасна — той особенной, дикой красотой, от которой невозможно отвести взгляд. Длинные светлые волосы, собранные в два небрежных хвоста, падали на плечи, обрамляя острое, почти кукольное лицо с огромными глазами янтарного цвета. Глаза эти смотрели на мир с живым, искренним интересом — и в то же время в их глубине пряталось что-то неуловимо опасное, как в красивой, но ядовитой змее. Одета она была просто — лёгкое светлое платье, почти без украшений. На ногах — мягкие домашние туфли. Ни короны, ни драгоценностей, ни намёка на высокое положение. — Здравствуйте, мои хорошие! — воскликнула она, и голос её был звонким, как колокольчик. — Соскучилась по вам безумно! И слуги, все до одного, расцвели в улыбках. Старшие служанки шагнули вперёд, и Химико обняла каждую, называя по имени, спрашивая о детях, о здоровье, о том, как идут дела. — Айко, дорогая, ты всё такая же красавица! Саки, я слышала, твой сын поступил в городскую школу? Молодец какой! А где моя любимая Тору? — Она обвела взглядом комнату и, увидев Хагакуре, всплеснула руками. — Иди сюда, я тебя сто лет не видела! Изуку смотрел на это с изумлением. Перед ним была не высокомерная аристократка, а своя в доску, родная душа — по крайней мере, для этих людей. Химико обошла почти всех, каждому уделив минуту внимания. Потом её взгляд упал на диван, где сидели наложницы. — А это мои новые сёстры и братья! — улыбнулась она, приближаясь. — Какие же вы все красивые. Братец умеет выбирать, ничего не скажешь. Она обвела взглядом лица, задерживаясь на каждом, кивая, улыбаясь. Нейто при её приближении выпрямился, пытаясь произвести впечатление, но Химико лишь скользнула по нему взглядом и пошла дальше. И остановилась напротив Изуку. — А это, — сказала она, и в её голосе появилась какая-то новая, мягкая нота, — должно быть, тот самый Изуку, о котором все говорят. Упомянутый омега поднялся — так требовали приличия. Химико смотрела на него сверху вниз (она была чуть выше), и в её янтарных глазах плясали смешинки. — Садись-садись, — махнула она рукой, опускаясь на подушки рядом. — Какие церемонии, мы же свои. Дай посмотрю на тебя. Изуку сел, чувствуя, как щёки заливает румянцем. Химико разглядывала его без всякого стеснения — веснушки, зелёные глаза, начавший округляться живот, метку на шее, которую он не успел прикрыть. — Хорош, — вынесла она вердикт и улыбнулась — широко, искренне, как ребёнок, нашедший новую игрушку. — Братец молодец. Я себе тоже такого хочу. Кто-то из наложниц хихикнул. Денки рядом с Изуку напрягся, но промолчал. — Ты не стесняйся, — продолжила Химико, беря с тарелки пирожное. — Я тут проездом. Никаких официальных приёмов, никакой политики. Просто посидим, поболтаем, как хорошие подруги. — Она откусила пирожное и зажмурилась от удовольствия. — Ммм, всё такие же вкусные, как в детстве. Миюра, передай поварам, что я их обожаю. Служанка расплылась в счастливой улыбке. Вечер потек спокойно и уютно. Химико расспрашивала наложниц об их жизни, шутила, смеялась над их историями, делилась забавными случаями из своих путешествий. Она была душой компании — лёгкой, открытой, своей. — …а в той деревне, представляете, корова на крышу залезла! — рассказывала она, жестикулируя. — Я своими глазами видела! Спрашиваю у местных: как? А они говорят: так она там родилась, по приставной лестнице забралась телёнком и с тех пор не слезает. Крыша, говорят, у них теперь главная достопримечательность. Все смеялись. Изуку тоже улыбнулся, хотя в груди всё ещё сидел холодок настороженности. Когда смех стих, Химико вдруг повернулась к нему. — А ты, Изуку, как тут устроился? Не скучаешь по дому? Вопрос прозвучал неожиданно мягко. Зелёноволосый замялся. — Я… стараюсь привыкнуть. — Конечно-конечно, — кивнула Химико, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Это всегда непросто — новое место, новые люди. Тем более в твоём положении. — Она покосилась на его живот. — Если что-то понадобится — ты только скажи. Я тут почти своя, меня слушают. — Спасибо, — тихо ответил Изуку. — Да не за что, — отмахнулась Химико. — Мы же теперь почти родственники. Ты ведь носишь моего племянника или племянницу. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Изуку на мгновение почти поверил.

***

Поздно вечером, когда гости разошлись и Изуку вернулся в свои покои, он долго сидел у окна, глядя на луну. Хагакуре, пришедшая помочь раздеться, застала его задумчивым. — Госпожа Химико вам понравилась? — осторожно спросила она. Он помедлил с ответом. — Она… другая, — сказал наконец. — Не такая, как я думал. Тору улыбнулась. — Она такая со всеми, кто ей не враг. Добрая и простая. Жаль, что с императором у них не ладится. Могли бы быть отличной семьёй. Изуку кивнул, но в душе шевелился червячок сомнения. Слишком добрая, — подумал он. Он вспомнил её глаза — янтарные, красивые. И то, как на мгновение — всего на одно мгновение — в их глубине мелькнуло что-то холодное и оценивающее, когда она смотрела на него. Что-то, от чего по спине пробежали мурашки. — Тору, — тихо спросил он, — а ты её давно знаешь? — Госпожу Химико? — удивилась служанка. — Я работаю в этом дворце с семнадцати лет. Но тогда она уже часто уезжала из дворца. — И она всегда была… такой? — Изуку не знал, как сформулировать. Тору задумалась. — Всегда, — ответила она наконец. — Сколько я её помню — всегда улыбалась, всегда была ласкова со слугами. Даже когда за трон боролась — а вы знаете, она боролась, это не секрет, — даже тогда к нам относилась хорошо. Говорила, что мы не виноваты в том, что господа ссорятся. Даже когда её маму отослали... Юноша кивнул, но вопросов стало только больше. Если она всегда была такой доброй, почему император её не выносит? Почему при одной только вести о её приезде у него портилось настроение? Неужели всё дело в троне и ненависти к её матери? Он лёг в постель, но долго ворочался, не в силах уснуть.

***

На следующее утро Изуку разбудил шум за окном. Он подошёл к стеклу и увидел во внутреннем дворе небольшую процессию: слуги грузили повозки, стражники выстраивались вдоль дорожки, а в центре всего этого стояла Химико — всё в том же простом платье, без охраны, без помпы. Она прощалась со слугами. Изуку видел, как она обнимала поварих, как трепала по голове мальчишку-конюха, как смеялась над шуткой старого садовника. Со стороны это выглядело как прощание любимой сестры, уезжающей в долгое путешествие. Химико вдруг подняла голову и посмотрела прямо на его окно. Омега отшатнулся, но было поздно — она его заметила. Она улыбнулась — той же тёплой, открытой улыбкой — и помахала рукой. Потом крикнула что-то, чего Изуку не расслышал из-за стекла, и засмеялась. Веснушчатый замер, не зная, как реагировать. Потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву, тоже поднял руку и помахал в ответ. Химико кивнула, развернулась и села в повозку. Процессия тронулась. Изуку долго стоял у окна, глядя, как удаляются всадники, исчезает за воротами повозка и пустеет двор. Уехала, — подумал он. — Так быстро. Странное чувство шевельнулось в груди — не облегчение, как можно было ожидать, и не разочарование. Что-то среднее. Будто он не успел разгадать загадку, а ответ уже ускользал. Он отошёл от окна и вдруг заметил на столике у кровати небольшую коробочку, перевязанную простой бечёвкой. Рядом — записка. Изуку нахмурился. Когда она успела? Он развернул записку. Почерк был неровным, почти детским, но разборчивым: «Изуку, дорогой! Решила оставить тебе маленький подарочек. Сегодня еду проведать старую подругу в город, так что не скучай без меня. Это местное лакомство из тех краёв, где я побывала во время путешествия — очень вкусно, особенно с чаем. Береги себя и малыша. Если будет трудно — вспоминай, что у тебя есть новая подруга. Вернусь — обязательно забегу проведать. Твоя Химико. P.S. Брату не говори, а то будет ворчать, что я тебя сладким порчу. Это будет наш маленький секрет, ладно?» Изуку перечитал записку дважды. «Вернусь — обязательно забегу проведать». Значит, она не уехала насовсем. Просто... отлучилась по делам? Он открыл коробочку. Внутри лежали засахаренные фрукты — необычного вида, покрытые тонкой сахарной корочкой, они пахли мёдом и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Парень взял один, попробовал. Вкус был странным — сладким, но с лёгкой горчинкой, которая оставалась на языке после того, как сахар таял. Приятной горчинкой. Успокаивающей. Он съел ещё один. Потом аккуратно закрыл коробочку и спрятал её в ящик стола. Записку он перечитал в третий раз. «Наш маленький секрет». Почему-то от этих слов по спине пробежал холодок.

***

Вернулась Химико через три дня. Изуку узнал об этом от Хагакуре, которая принесла обед с несколько растерянным видом. — Госпожа Химико снова во дворце, — сообщила она, расставляя тарелки. — Вернулась вчера поздно вечером. Говорят, пробудет теперь долго. Месяц или больше. Изуку замер с ложкой в руке. — Месяц? — Или больше, — повторила Тору. — Она часто так: уедет ненадолго, а потом возвращается и живёт подолгу. Император, говорят, не в восторге, но что поделать — родная сестра. Изуку кивнул, но внутри шевельнулось то же странное чувство, что и в первый раз. Смесь настороженности и... любопытства? Изуку не знал, радоваться этому или бояться.

***

Химико забежала через два дня. Без предупреждения, без стука — просто открыла дверь и вошла, сияя улыбкой, как будто так и надо. — Изуку! — воскликнула она, заставая его врасплох за чтением. — А я тут мимо шла, думаю, дай зайду, проверю, как мой любимый будущий родственник поживает. Изуку вскочил, чуть не уронив книгу, и поклонился, как учили. — Госпожа Химико... — Да брось ты эти церемонии! — отмахнулась она, плюхаясь в кресло. — Я же сказала — свои. Садись, не стой. И как тебе мои гостинцы? Понравились? Изуку сел, чувствуя себя неловко. — Да... очень вкусно. Спасибо. — Ну и отлично! — Химико довольно улыбнулась и оглядела комнату. — А у тебя тут уютно. Скромно, но со вкусом. Братец постарался? — Я... не знаю, — честно ответил Изуку. — Меня просто сюда поселили. — Ну да, ну да, — кивнула Химико, и в её глазах мелькнуло что-то... понимающее? — Он у нас не очень разговорчивый, особенно когда дело касается личного. — Она вздохнула. — Мы с ним вообще разные. Я — душа компании, он — вечно хмурый и недовольный. Но что поделать, кровь не вода. Она говорила легко, непринуждённо, будто они были старыми друзьями, а не едва знакомыми людьми. Изуку слушал и понемногу расслаблялся. — А как твоё самочувствие? — вдруг спросила Химико, кивая на его живот. — Не тошнит? Не кружится голова? — Уже лучше, — ответил Изуку. — Первые недели были тяжёлыми, а теперь... — А теперь метка помогает, — закончила за него Химико, и в её голосе не было насмешки, только констатация факта. — Это хорошо. Значит, братец хотя бы о тебе заботится. Она помолчала, потом вдруг подалась вперёд и понизила голос: — Слушай, я понимаю, что ты мне не особо доверяешь. И правильно делаешь. Я для тебя чужая, да ещё и с тёмной репутацией. — Она усмехнулась. — Но я правда хочу, чтобы ты знал: если что-то пойдёт не так, если станет совсем невмоготу — ты можешь прийти ко мне. Не важно, в чём дело. Я помогу. Изуку смотрел в её янтарные глаза, но он не мог заставить себя поверить ей. Что-то в ней было не так, но он не мог понять что. — Спасибо, — сказал он. И на этот раз слово прозвучало почти искренне. Химико улыбнулась, встала и направилась к двери. — Отдыхай, Изуку. Я ещё забегу. Мы теперь надолго тут, успеем наговориться. Дверь закрылась. Изуку долго сидел неподвижно, глядя на резную ручку. Омега потянулся к книге, но читать расхотелось. Он просто сидел и смотрел в окно, за которым медленно плыли облака.

***

Вечером, когда Хагакуре пришла убирать со стола, Изуку спросил её: — Тору, а что ты думаешь о госпоже Химико? Служанка замерла на мгновение, потом продолжила своё дело. — Вы уже не первый раз задаёте один и тот же вопрос. Мой ответ остаётся тем же. — А... — Изуку замялся, подбирая слова. — А почему тогда император её не любит? Тору долго молчала, собирая тарелки. Потом тихо ответила: — Я не знаю точно. Говорят, они по-разному видели будущее империи. Говорят, она хотела править иначе. А может... — она запнулась, — может, дело в том, что она слишком похожа на него. Оба сильные. Оба упрямые. Оба не умеют уступать. А две альфы в одной семье — это всегда трудно. Ну а ещё, возможно, император винит её в смерти своего отца. Но ничего доказано не было. Зелёноволосый кивнул, хотя объяснение показалось ему слишком простым. Он уже слышал подобное от Саки. — А ты... ты ей доверяешь? — спросил он вдруг. Тору посмотрела на него долгим взглядом. — Я ей верю, — сказала она наконец. — Потому что она никогда не делала мне зла. А доверять... — она покачала головой. — Во дворце вообще никому нельзя доверять полностью. Даже самым добрым. И ушла, оставив Изуку одного с этой мыслью.

***

Слухи о визите Химико добрались до императора быстрее, чем Изуку успел моргнуть. Он узнал об этом на следующее утро — по тому, как изменился воздух в его покоях, когда туда вошёл Бакуго. Император не ждал приглашения, не постучал. Просто распахнул дверь и шагнул внутрь, и мир вокруг Изуку сжался до размеров этой комнаты. Изуку уже привык к альфа-феромонам Бакуго — к их тяжести, к тому странному, противоречивому чувству безопасности, которое они внушали его телу вопреки разуму. Но сейчас запах был другим. Густым, как смола. Едким, как дым, и давящим. Настолько, что Изуку почувствовал, как воздух застревает в лёгких, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться с бешеной, испуганной силой. Он поднял глаза. Бакуго стоял посреди комнаты, и его лицо было мрачнее тучи. Глаза — те самые алые глаза, которые могли быть холодными, могли быть злыми, могли быть насмешливыми — сейчас горели каким-то тёмным, неконтролируемым огнём. Челюсть сжата так, что желваки ходят под кожей. Пальцы сжаты в кулаки, и костяшки побелели от напряжения. В руке он держал что-то, что тускло поблёскивало в утреннем свете. — Почему стражники мне докладывают, — голос Бакуго прозвучал низко, с хрипотцой, и каждое слово было как удар хлыста, — что к тебе в моё отсутствие является эта дрянь? Изуку сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он знал, о ком идёт речь. И знал, что сейчас любое неверное слово может стоить ему дорого. — Я… — начал он, но Бакуго не дал закончить. Вместо этого император шагнул вперёд и протянул руку. На его раскрытой ладони лежало ожерелье. Тонкая цепочка из белого золота, инкрустированная камнями — глубокого, насыщенного синего цвета, похожего на ночное небо. Работа была изящной, дорогой. Не просто украшение — произведение ювелирного искусства. Омега уставился на ожерелье, не понимая. — Это нашли в твоей комнате, — сказал Бакуго, и в его голосе зазвучал лёд. — Служанка обнаружила его под подушкой, когда меняла постель. — Я… — Изуку потрясённо смотрел на украшение. — Я никогда не видел его раньше. Я не знаю… — Не знаешь? — перебил Бакуго. Его пальцы сжались, цепочка звякнула. — А знаешь ли ты, что точно такое же ожерелье, но с рубинами, я видел на шее этой дряни? Изуку похолодел. Внутри всё оборвалось. — Я… — попытался сказать он, но слова застревали в горле. — Я надеюсь, ты понимаешь, — он сделал шаг вперёд, и давление феромонов усилилось настолько, что у Изуку зазвенело в ушах, — что если наложницу поймают на измене — её казнят. Без суда и без права на прощение. Слова прозвучали как приговор, вынесенный заранее. Зелёноволосый почувствовал, как кровь отливает от лица, как кончики пальцев холодеют. — Я не… — попытался сказать он, но голос сорвался. Он не понимал, что происходит. Откуда взялось ожерелье? Как оно попало к нему под подушку? И с каких пор один визит и украшение, о существовании которого он не знал до этого момента, считаются изменой? Блондин шагнул ещё ближе. Теперь их разделяло не больше двух шагов. Альфа-феромоны заполнили комнату полностью, и Изуку чувствовал их каждой клеткой — тяжёлые, горькие, пропитанные яростью и чем-то ещё, чем-то, что было страшнее ярости. Обидой? Ревностью? Он не знал. Он знал только, что его колени начинают дрожать, а в ушах стоит непрерывный, нарастающий звон. — Не смей врать мне, — прорычал Бакуго. — Я знаю, что она здесь была. Ко мне уже пришли с докладом. Говорят, она даже подарок тебе оставила. — Его глаза сузились. — Что она тебе дала? — Фрукты, — выдохнул Изуку, чувствуя, как слабость разливается по телу. — Просто засахаренные фрукты. Я не знаю… я не знаю об ожерелье. Я никогда его не видел! — Просто фрукты, — повторил Бакуго, и в его голосе было столько яда, что Изуку показалось — сейчас он задохнётся. — Зная твоё любопытство, ты уже должен был знать её репутацию и моё отношение к ней. — Я не знал, — прошептал омега, и его голос дрогнул. — Откуда мне было знать? Я просто… — Ты просто? — перебил Бакуго, и его феромоны снова ударили волной — такой сильной, что у Изуку подкосились ноги. Он ухватился за спинку стула, чтобы не упасть, но пальцы скользили по гладкому дереву, не находя опоры. — Ты просто позволил ей войти. Ты просто принял её подарок. Ты просто… — Он осёкся, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. Юноша попытался выпрямиться. Внутри него, где-то глубоко, за слоями страха и слабости, начало подниматься что-то горячее, злое, несправедливое. Он устал. Устал бояться. Устал оправдываться. Устал быть тем, на кого вымещают злость, когда у того, кто сильнее, плохое настроение. — Хватит, — сказал он. Тихим голосом. Почти шёпотом. Но в этой тишине, нарушаемой только тяжёлым дыханием альфы, слово прозвучало как выстрел. Бакуго замер. — Хватит говорить со мной так, — продолжил Изуку, и теперь его голос набирал силу, хотя колени всё ещё дрожали, а в висках стучала кровь. — Словно я не человек. Словно я — игрушка для стресса, которую можно швырнуть об стену, когда у вас плохой день. У меня тоже есть чувства! Он поднял голову и посмотрел прямо в алые глаза. Страх был. Он всегда будет. Но сейчас к нему примешивалось что-то другое. Ярость. Обида. Усталость от того, что его жизнь принадлежит не ему. — Прежде чем угрожать мне казнью, — голос дрожал, но не сдавался, — лучше бы вы разобрались в ситуации! Она пришла сама. Я не звал её. Я не искал с ней встречи. И если вы так её ненавидите — так и прогоните её из дворца! Прогоните так, чтобы она не смела приближаться! Но нет — вы позволяете ей возвращаться снова и снова, а потом вымещаете свою злость на мне! Ведёте себя как ребёнок, который не может решить свои проблемы и ищет козла отпущения! Бакуго дёрнулся, и Изуку почувствовал, как альфа-феромоны снова ударили — но теперь это было не просто давление, а нечто большее. Гнев, который стал почти осязаемым. Гнев, который мог убить. Но Изуку не остановился. Слова лились сами, и он не мог их сдержать, не мог закрыть рот, даже зная, что каждое из них может стать последним. — И к вашему сведению! — выкрикнул он, и голос его сорвался на высокой, почти истеричной ноте. — Я всё ещё беременный! А это значит, что ваши угрозы про казнь меня не пугают! Или вы готовы убить собственного ребёнка? Что вы за альфа такой ужасный?! Последние слова сорвались с губ, и сразу же — в ту же секунду — Изуку понял, что сделал. Слишком далеко. Слишком. Страх, который он отгонял гневом, вернулся с утроенной силой. Он вцепился в спинку стула, чувствуя, как ноги становятся ватными, как всё тело покрывается холодным потом. Он только что накричал на императора. Он только что назвал его... Воздух в комнате стал тяжёлым, как свинец. Феромоны Бакуго — и без того густые, давящие — стали невыносимыми. Они проникали сквозь кожу, сквозь поры, сквозь каждую клетку, заставляя тело Изуку сгибаться под их тяжестью. Колени подогнулись окончательно, и он бы рухнул на пол, если бы не стул, за который он цеплялся с отчаянной, судорожной силой. Бакуго смотрел на него. В его глазах не было прежней ярости. Там было что-то пострашнее. Тёмное, глубокое, неконтролируемое. Его альфа — та самая первобытная сущность, которую он обычно держал под контролем, — вырвалась наружу, и воздух вокруг него стал почти живым, почти враждебным. — Не смей, — прорычал он, и голос его был низким, почти нечеловеческим, — повышать на меня голос. То, что я позволил тебе это в первый день, не значит, что я закрою глаза сейчас. С каждым словом феромоны становились плотнее. Изуку чувствовал, как сознание начинает затуманиваться, как границы мира размываются, как всё — цвет, свет, звук — теряет чёткость. Он попытался сделать шаг назад, но ноги не слушались. Попытался сказать что-то — но язык не повиновался. Он только смотрел в эти алые глаза, чувствуя, как его тело сдаётся и проваливается в туман, из которого нет возврата. Его ноги подкосились. Но падения не последовало. Сильные руки подхватили его раньше, чем он коснулся пола. Бакуго держал его так, словно он весил не больше пуха — легко, почти невесомо, и в этом контрасте между его яростью и осторожностью движений было что-то настолько нелепое, настолько неправильное, что Изуку захотелось смеяться. Но сил на смех не было — даже на страх. Была только невыносимая тяжесть в каждой клетке, давящая темнота перед глазами, и запах альфы — вездесущий, всепроникающий, неизбежный. Он почувствовал, как его опускают на кровать. Мягкие подушки приняли тело, и это было так хорошо, так облегчающе, что он едва не застонал. Глаза закрывались сами собой, и он не мог — не хотел — их открывать. Последнее, что он услышал, прежде чем сознание окончательно померкло, было тихое, злое: — Дерьмо.

***

Сознание возвращалось медленно, кусками. Сначала — ощущение. Простыни под спиной, мягкие, прохладные. Подушка, слишком высокая, неудобная. И запах — чистый, травяной, без примеси тяжёлых альфа-феромонов. Потом чьи-то голоса. Один — низкий, знакомый, с нотками раздражения, которое он пытается сдерживать. Другой — женский, спокойный, профессиональный, с той особой твёрдостью, которая бывает у людей, привыкших говорить правду в лицо и не бояться последствий. Изуку попытался открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали гири. Он справился с левым — и тут же пожалел. Яркий свет резанул по зрачку, заставив зажмуриться снова. Он повернул голову — медленно, осторожно — и попробовал ещё раз. На этот раз получилось. Он лежал в своей постели. Кто-то снял с него верхнюю одежду, оставив в одной лёгкой рубашке, и укрыл тёплым одеялом. Голова гудела — тупой, ровной болью, которая делала каждую мысль тяжёлой и вязкой. И горло было сухим, будто он не пил несколько дней. У кровати, спиной к нему, стоял Бакуго. Его фигура была напряжённой, как струна — плечи сведены, руки скрещены на груди, голова чуть опущена. Перед ним, вполоборота к кровати, стояла Хацуме. В руках она держала ступку с пестиком и размеренно растирала что-то, наполняя комнату горьковатым, чуть сладковатым запахом сушёных трав. — Ваше Высочество, — говорила лекарь, и голос её был ровным, но в нём чувствовалась сталь, — я понимаю, что последние события вывели вас из себя. Но вы должны были сдержаться. Бакуго дёрнул плечом. Не ответил. — Беременность делает его ещё более хрупким, — продолжала Хацуме, не повышая голоса. — И более восприимчивым к вашим феромонам. Если вы будете их так выпускать — без контроля, без оглядки, — он может просто не выдержать. Выкидыш от шока — не самая редкая вещь в таких случаях. Бакуго резко повернул голову. В профиль его лицо было жёстким, сведённым, но в глазах, которые Изуку видел краем глаза, не было привычной ярости. Что-то другое. Что-то, что он не мог разобрать. — Я в курсе, — глухо сказал император. — В курсе? — Хацуме изогнула бровь. — Тогда, может быть, объясните мне, что произошло? Я должна знать, что привело пациента в такое состояние, чтобы понимать, как его лечить. Бакуго промолчал. Его пальцы, сжатые в кулаки, чуть заметно дрожали. Изуку смотрел на эти руки и не верил своим глазам. Император Бладрейна, человек, который одним своим присутствием заставлял трепетать целые армии, сейчас стоял перед лекарем и не находил слов. — Я… — начал он и запнулся. Кадык дёрнулся. — Мой альфа… он просто взбесился. Я не смог его сдержать. — С ним всё нормально? — спросил он после паузы. Хацуме посмотрела на него долгим, пристальным взглядом. Потом перевела глаза на Изуку. Изуку поспешно закрыл глаза, притворяясь спящим. Сердце колотилось где-то в горле, и он боялся, что они услышат этот стук, поймут, что он не спит. — В порядке. На этот раз вам повезло. — Она отставила ступку и повернулась к императору лицом. — Ваши феромоны очень сильны. Они влияют даже на альф. Я знаю, что в обычных ситуациях вы это контролируете. Но иногда наша сущность берёт верх. — Она сделала паузу. — Однако впредь я прошу вас: будьте с ним осторожнее. Бакуго не ответил. Он стоял, глядя куда-то в сторону — на окно, на дверь, на что угодно, только не на лежащего в кровати Изуку. — Я попрошу служанку принести успокаивающий отвар, — сказала Хацуме, собирая свои склянки. — И ему нужен отдых. Полный покой. Никаких стрессов. Никаких… — она выразительно посмотрела на императора, — провокаций. Она поклонилась и вышла, оставив дверь приоткрытой. Изуку лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как тяжело бьётся сердце, как воздух в комнате становится другим — менее густым, менее давящим. Бакуго не уходил. Он стоял у окна, и в наступившей тишине было слышно его дыхание — неровное, тяжёлое. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал он вдруг. Изуку вздрогнул. Открывать глаза не хотелось, но он заставил себя. Бакуго стоял к нему вполоборота, и в падающем из окна свете его лицо казалось высеченным из камня. — Я… — начал Изуку, но голос сорвался. Горло было сухим, и слова выходили с трудом. — Я не хотел… — Заткнись, — перебил Бакуго. Без злости. Без ярости. Просто — устало. — Не надо. Он отвернулся к окну, и какое-то время они молчали. Изуку смотрел на его спину, на то, как напряжены плечи, как пальцы сжимают подоконник. Так они и простояли в тишине, пока Кацуки не решил выйти. Прежде чем двери закрылись, он услышал приказ стражнику. — Приведите Химико ко мне в кабинет.

***

Через некоторое время — сколько прошло, Изуку не знал — в дверь тихо постучали, и в комнату вошла Тору. Она несла поднос с чашкой, от которой поднимался пар, пахнущий мятой и мелиссой. — Вам нужно выпить, — мягко сказала она, ставя поднос на столик у кровати. — Хацуме-сама сказала, это поможет от головной боли. Изуку кивнул, приподнялся на локтях и взял чашку. Отвар был тёплым, чуть сладковатым, и после первых же глотков разлившееся по телу тепло действительно принесло облегчение. — Тору, — позвал он, когда служанка уже собралась уходить. Она обернулась. — Вы что-то хотели? Изуку помедлил. — Нет, нет, неважно. Тору посмотрела на него долгим взглядом. Когда он закончил, она всё собрала и вышла. Изуку повернулся на бок, закрыл глаза и позволил сну унести его прочь от вопросов, на которые у него не было ответов.