Соловьиный сын.

      Толпился народ у крыльца резного, стучался в двери смех заливной да звонкий, как яблочки наливные на щеках рисуясь. Расселись добры молодцы вкруг дерева ветви свои могучие раскинувшего, да девицы к ним украдкой подсаживались, братьев-сестер к себе завлекая.       Собрались все, шепчутся-перешептываются, да глазенками горящими по сторонам зыркают, ждут все.       Вышел к ним старец мудрый, с сединой за висками да в бороде косматой, что за плечо с простотой мальской скинута была. Бросились всыпь детишки от него, кто куда — только пятки сверкают — уселся Димитров сын на место свое искомое, как кутерьмой налетел на него хохот да лепет ребяческий: бегут к нему со всех ног, толпой, да в ручонках маленьких гребешки сверкают лаком обделанные, цветочки разномастные, листики резные — по душе всем забава одна была.       Придумали как-то раз, годков этак дцать назад, когда борода его лишь по грудь была, вплетать в нее украшения всякие, что в саду найдется, да мамка перед выходом не жалея подаст — и детишкам на радость, и Ефиму Димитричу самому не в обиду, а в благодать.       Уселись все по местам своим — и давай клянчить сказ новый.       Посмеялся Ефим батькович, да и завел историю витиеватую, что из уст его медом сладким лилась, в уши песней дивной заливаясь:       — Много лет с тех пор минуло, те кто малым был удалым разросся, в силушке своей сомненья чуждые отбрасывая. Многое с тех пор изменилось, не тот уж уклад стал, поседели детишки, что уж внуков да правнуков нянчат. Мало кто из тех по земле-матушке еще ходит на двоих своих; стал забывать народ, отчего души светлые в илу лесном тонут, тьму грязную к себе притягивая, — с горечью вздохнул Димитрич сквозь веки под тяжестью свинцовой поглядывая. — Давно это было, не видать не слыхать тогда о Зле темном да великом было — страшились все бед мирских и рзбойников грозных. И я тогда малым был, глупым, ни волоска щетинистого не было — настолько мал. Во времена те жил у нас в Белогорье мальчонка простой — Финистом звали — в богатыри могучие опосля он заделался, каждый из вас про него слыхивал, да только мало кто о нем мальчонком знал…       — Дед Ефим, а, дед Ефим — не уж то про Финиста Ясна Сокола вы нам сказываете?       — Догадались всеж! — Хитро зажмурил глаза Ефим, верно того и ждя от детворы. — А как же, про него самого! Говорю ж — теперьче про него каждый куст в лесу дремучем по былине рассказать может! А вот вы лучше дальше слушайте…       Пробежался шепоток по крыльцу, круг другой сделал да и замер тишиной шелестящей, что перед тайной раскрытой на земь периной пуховой ложится.       — Не повезло ему с родом своим — ни знатью не был, ни в народ не ходил, лишь шептались все за спиной его, да того и гляди камнем в спину кидали. Уродцем кликали, за взгляд косой тумака давали, по городу словно шавку пиная развлечения ради. Уродился он сыном разбойника местного — Соловья — что дунуть так мог, что вокруг все в трепете замирало и жизни лишалось. Были на то у Соловья когти специальные, в каждом по силе разной, да крылья до того красивые, что пером одним словно фениксом любоваться можно было.       Вспомнил Ефим как сам любовался, да на беду какую оттого нарывался: не простые крылья те были, а в делах воровских помогали, жертву завораживая, в оцепенение вводя, чтоб грабить легче было.       — Потому и дружить с Финистом никто не смел, на разговор снисхождения набираясь.       — Да разве можно так? — Негодовали, украдкой слезы вытирая. Поглотила их тоска за душу детскую, что радости лишена была. — В чем он провинился то, дед Ефим, за что с ним так? Не уж ли отцу своему помогал в делах гадких?       — Нет, славным малым он был, никогда первым в драку не лез, сторонился всех, что зверек испуганный. Жалко, конечно, мальчонку было, да кто ж против всех попер бы, чтоб уродца такого защитить? Отцовские крылья передались Финисту, не любил он до дрожи их, но в том вся сущность его была. Кружил средь облаков не хуже птицы любой, нравился воздух ему, что свежестью волосы трепетал да по носу играюче бил. Все чем жил он — полетами было, пока не нашел утешенья он в девчушке одной. Бледнющая, тоненькая, что пальцем переломить можно было, худенькая, что кости во все стороны торчали. И только волосы у нее гривой вились, водопадом из чистого шелка хрупкую спинку обтягивая. Глаза что океаны — отражение души ее чистой. Чудная девица, слов нет! Но сердце у нее добрым было, простотой да отзывчивостью она славилась… И имя под стать ей самой было — Злата…       — Что стряслось с ней? Не слыхали мы о ней никогда, не говорили нам…       — Ну и дружила она с ним тогда крепко-накрепко, на всех рукой махнув. Всегда вместе, что сапоги — куда один, туда другой — и не разлей вода — не страшны им были никакие ссоры, коли нашли они упоение друг в друге. Все под белы рученьки ходят, он за ней как за хрустальной: про себя словно и слова не слышал, а ее в обиду не даст! Тогда то и узнал народ о силе его, но дразнить не бросил. Так вот Злата эта волшебницей оказалась — никому зла не делала, сама себя больше боялась. Зверье зато ластилось все к ней, ни разу и пасть раскрыть никто не смел, как зачарованный. Любил народ ее — безобидной она все же была, подавалась на помощь любому, и словца крепкого вставить не могла — так и забыли все про недуг ее. Недолго ей жить оставалось: с каждым годом все тоньше кожа ее становилась, что вода синеву сквозь себя пропуская. Проклятье на ней страшное было, никто не ведал про что оно, лишь только думалось, что дар с ним сросся и в тьму обратился. Сама ли она ушла, аль помог ей кто; куда скрылась душа ее светлая так и не выведал никто. Забрали у нас Златушку силы тьмы поганые…       Расползлось молчание что тишина могильная, никто и слово вставить не смел, лишь думам своим предаваясь, судьбу горькую жалея. Один мальчонка лишь робко голову поднял, да про Финиста спросить осмелился. Каково ему стало, совсем одному против всех?       — Больно было Финисту, печаль его с ним самим срослась. До того он на сущность животную обиделся, что друга верного у него отняла, что отрекся он от отца своего, да от рода птичьего. Отрубил под самый корень крылья свои… Куда дел он перья свои чудные никто не знает, только слухи ходят, что по миру развеял — якобы найдет его Златушка, коли бросит перо правильно, да кто его знает? Ведомо только, что с тех пор подался он в дело богатырское, совсем хмурым стал, на весь мир обиду затаив. Подвиги вершит один за другим, лишь затем, чтобы облетела весть о нем, Финисте Ясном Соколе, по свету всему, закоулку каждому. Скрывает он теперь чувства свои под замком чугунным на хвастовство запертым, да только в груди его пустота, что шрамами на спину отражается…