Falling apart

Когда-то Сэм шла в одиночестве, как и многие в этом обвновленном мире. Пустошь научила её не ждать и не верить. Не задерживаться на одном месте, не задавать лишних вопросов и всегда держать оружие к себе ближе, чем людей. Она привыкла к ночам под открытым небом, к ветру, что трепал куртку, к тишине, в которой любой звук мог означать смерть. Одиночество не тяготило её — оно казалось честным и надёжным. Потом она встретила Купера. Он появился так, как в Пустоши появляются только неприятности: неожиданно, с недоверчивым прищуром. А вместе с ним была и Люси, которая оказалась слишком светлая для этого мира, слишком живая, слишком верящая в то, что люди могут быть лучше, чем они есть на самом деле. Сэм поначалу была уверена, что в подобной компании она будет считаться недолго. Она привыкла что люди рядом с ней либо ломаются морально, либо погибают первыми. Но время шло, а они всё ещё продолжали путь вместе. Шаг за шагом Сэм начала идти рядом с ними, будто и сама того не замечая. Она и не искала целенаправленно компанию, просто так получилось. Путь совпал. Потом уже стало привычно делить еду, крышки, патроны и тишину у костра. Она не называла это командой и уж точно не семьёй, но всё чаще ловила себя на том, что оглядывается, если кто-то отставал. Характер у Сэм был острый. Прямой, колючий, не терпящий авторитетов. Она редко соглашалась сразу и почти всегда спорила. Особенно с Купером. Даже несмотря на то, что их взгляды на нынешнюю Пустошь удивительно сходились: мир сломан, доверие стало роскошью, а выживает лишь тот, кто готов стрелять первым. Но если Купер говорил об этом спокойно, с усталой иронией человека, видевшего слишком многое, то Сэм спорила яростно, упрямо, будто каждый разговор был боем, который нельзя проиграть. Она не любила компромиссы, не любила, когда её учили жизни, и особенно не любила, когда Купер был прав. — Ты слишком много умничаешь, ковбой, — бросала она ему. — А ты слишком много на себя берёшь, девчонка, — отвечал он. И они снова ругались. Люси обычно только вздыхала и делала вид, что не замечает, как их ссоры становятся чем-то привычным, почти необходимым, как утренний осмотр оружия или проверка снаряжения. Иногда казалось, что если бы они перестали спорить, что-то важное между ними сломалось бы окончательно. Сэм не была мягкой. Она не умела говорить о чувствах и предпочитала действовать. За Люси она встала бы без раздумий, даже если потом отшучивалась, что ей просто повезло. Купера она раздражала — и этим, возможно, нравилась ему больше, чем он был готов признать. Она шла с ними не потому, что искала защиты. И не потому, что хотела быть частью чего-то большего. Просто в какой-то момент одиночество перестало быть единственным вариантом. И потому, когда в баре очередного городка Купер вдруг протянул ей руку и предложил танец, это было не случайностью и не прихотью. Это был результат долгой дороги, сотен шагов рядом, тысяч слов, сказанных и ещё несказанных, и того странного, хрупкого доверия, которое рождается только между теми, кто выжил вместе. Танец не возник на пустом месте.Он вырос из Пустоши. И именно этот момент Сэм и Купер теперь полюбили вспоминать в тишине ночной Пустоши.

***

Бар в очередном, встретившимся им на пути городе, был шумным, живым, как и всегда. Музыка била грубо и просто, люди смеялись слишком громко, будто пытались заглушить в себе что-то большее, чем усталость. Сэм стояла рядом со стойкой, опираясь плечом о холодное дерево, и наблюдала за залом с привычной настороженностью. Купер был неподалёку. Она чувствовала его присутствие так же естественно, как вес оружия за спиной. Они не разговаривали — и в этом не было неловкости. За долгую дорогу они научились молчать вместе. Он посмотрел на неё не сразу. Сначала бросил взгляд в зал, потом на стакан в своей руке, и только после на Сэм. В его взгляде не было привычной усмешки, не было колкости, которой он обычно прикрывал всё личное. Он словно решался. Музыка сменилась, стала медленнее, тянущейся, с грустью в нотах, будто песня знала о мире больше, чем ей положено. Я никогда не думал, что ты меня полюбишь Я никогда не думал, что тебе будет не всё равно С тобой я чувствую себя таким счастливым Не уходи... Купер сделал шаг вперёд и протянул руку. — Потанцуем? Сэм моргнула. На мгновение ей показалось, что она ослышалась. Танцы не входили в её список выживания. Это было что-то из другой жизни, не для Пустоши и не для людей вроде неё. Да и слышать подобное приглашение от Купера было довольно неожиданно, но где-то в глубине души приятно. — Я не умею, — сказала она, почти сразу, словно оправдываясь. — Совсем. — Я поведу, — спокойно ответил он. Она посмотрела на его руку: сколько раз эта ладонь держала оружие, тянула её из-под обломков, закрывала спину в перестрелках. Сэм хмыкнула, но всё же вложила свою руку в его. — Если наступлю тебе на ногу — сам виноват. Купер улыбнулся мягко, без тени насмешки. Он притянул её ближе осторожно, почти бережно. Музыка была простой, не для балов и залов с люстрами, но он двигался так, будто слышал другой ритм — глубже, ровнее. Его шаги были уверенными, и Сэм неожиданно для себя начала подстраиваться. Сначала неловко, с напряжением в плечах, потом всё свободнее. Она привыкла контролировать пространство, держать дистанцию, но сейчас позволила себе довериться. Его рука на её спине была тёплой и надёжной, не требующей, не давящей. Просто рядом. Я слышу, как все говорят... Паранойя нарастает. Некоторые люди могут быть такими глупыми, Мы должны быть мудрее Шум бара стал отступать. Люди растворились в движении, превратились в размытые силуэты. Остались только шаги, дыхание и музыка, медленно проникающая под кожу. И неожиданно, мужчина поймал себя на мысли, что шум бара растворился, смех стал далёким, приглушённым. Пол под ногами вдруг стал гладким, словно отполированным до зеркального блеска. Купер моргнул. И вместо потёртых стен увидел высокий зал, залитый тёплым светом. Люстры мягко рассеивали сияние, музыка была живой, глубокой, обволакивающей. Он чувствовал ткань костюма на плечах. Чуждую этому миру, но до боли знакомую. А перед ним была Сэм. Не в куртке, пропахшей пылью и порохом, не с напряжением в плечах человека, привыкшего ждать удара. Она была в платье — простом, но элегантном, подчёркивающем линию плеч, движение бёдер, ту самую упрямую грацию, которую невозможно было скрыть даже в Пустоши. Её волосы ловили свет, глаза смеялись чуть дерзко, и в этом взгляде не было настороженности — только жизнь. Что ж, детка, мы живём в экстазе Мы живём от всего сердца Мы живём в экстазе Пока мир рушится... И он был не гулем. Его кожа не была сморщившейся от влияния радиации, мысли не были изломаны временем. Он держал её уверенно и спокойно, не опасаясь ни взглядов, ни будущего. Они кружились легко, свободно, так, будто мир впереди был целым, а не треснувшим. И ему вдруг стало ясно: если бы они встретились тогда, он всё равно не смог бы отвести от неё глаз. Плачь сколько хочешь, но жизнь продолжается. В любую секунду всё может закончиться. Давай займёмся любовью, пока они не сбросили бомбу. В любом случае, не обращай на них внимания... Купер смотрел на неё иначе, чем обычно. Не оценивающе, не с привычной усталой иронией. Его взгляд был мягким, почти отстранённым, будто он видел не только её — но и то, кем она могла бы быть в другом мире. Сэм это заметила. — О чём ты думаешь? — спросила она тихо. — О том, как это могло бы быть, — ответил он. — Если бы мир не сломался. Если бы я был... Другим. И ты могла бы смотреть на меня не с отвращением или жалостью. Она чуть крепче сжала его руку. — Я никогда на тебя так не смотрела, Купер, — сказала Сэм, с ухмылкой. — Меня всё в тебе устраивает. Меня, в целом, всё устраивает в этом мире. Я научилась принимать его таким, какой он есть. Он усмехнулся, но ничего не сказал. И в этом молчании было больше, чем в сотне их прежних споров. Они кружились среди незнакомцев, которым не было до них дела. И на эти несколько минут Пустошь перестала существовать. Не было прошлого, которое тянуло назад, и будущего, которое пугало. Было только настоящее — тёплое, хрупкое, живое. Мы говорим от чистого сердца Мы живём в экстазе Пока мир рушится... Когда музыка стихла, Купер не сразу отпустил её. Его пальцы задержались в её ладони, словно он не хотел разрушать то, что только что возникло между ними, словно те образы, возникшие в его голове, растворялись. — Спасибо, — сказал он тихо. Сэм усмехнулась, чувствуя, как тепло поднимается к щекам. — Если кому расскажешь, что я танцевала — пристрелю. Он рассмеялся негромко, искренне. И Сэм вдруг поняла: каким бы жёстким ни был путь дальше, этот момент останется с ней. Как редкое доказательство того, что даже в сломанном мире можно на несколько минут позволить себе быть не бойцом, не одиночкой — а просто человеком. Пока мир рушится...