407 / 409

Синем затянулась, наблюдая, как сизый дым тает в прохладном вечернем воздухе Мидьята. Город раскинулся внизу террасами старых каменных домов, их плоские крыши сливались с наступающими сумерками. Ещё минуту назад из телефона доносился приглушённый, натянутый смех Берка — он снова пытался оживить увядшую идею для сценария, рассказывая о встрече с продюсерами. Его голос звучал как плохо настроенный инструмент. Каждая её новая роль, каждый заголовок в прессе висели между ними невысказанным упрёком. Она любила его. Или любила того, кем он был раньше — пылкого, с глазами, полными азарта, а не усталой зависти. Кончик сигареты вспыхнул яро, когда она затягивалась последний раз. Потушила о грубый камень подоконника, услышав за спиной шаги. Твёрдые, мерные, владеющие пространством коридора гостиницы. Она узнала их ритм, даже не оборачиваясь. — Опять в одиночестве отыгрываешь финальный монолог? — голос Озана, низкий и бархатный, обволок её, словно тёплое покрывало. Она медленно обернулась, опираясь локтем о косяк. — Курящая Медея в перерыве между убийствами. Разминаюсь. Он стоял в двух шагах, уже переодетый в костюм Джихана — тёмная жилетка подчёркивала ширину плеч. Его взгляд, тёмный, как гуща турецкого кофе, скользнул по её фигуре, закутанной в махровый халат поверх тонкого шёлкового платья Алии. — Медея, — произнёс он, медленно доставая свою пачку, — была брошена. А на тебя, Синем, смотрят миллионы. — Меня бросил наш сценарист, — парировала она, позволив себе кривую улыбку. — Он забыл, как пишутся диалоги для живых людей. Занят монологами для тостера. Озан рассмеялся — коротко, хрипловато. Звук наполнил тишину балкона. — Ясон, насколько помню, был предателем, — заметил он, медленно доставая свою пачку. — Именно, — Синем позволила себе легкую, почти невесомую улыбку. — Но от его взгляда таяли даже самые стойкие. Озан замер на секунду, зажигалка в руке. Их взгляды скрестились, вспыхнули, как искра о кремень. Это был их язык. Фразы, заостренные, как кинжалы, взгляды, которые касались громче, чем руки. Он прикурил, выдохнул дым в сторону, не отводя от нее глаз. — Жестоко. А я сегодня в сцене гнева представлял лицо своего агента, когда она просит меня «быть помягче» на собеседовании. Страсть, знаешь ли, нужно откуда-то черпать. Он прикурил, щёлкая зажигалкой один, другой раз. Пламя осветило на мгновение его резкие скулы. Он выдохнул дым в сторону, не отводя от неё глаз. Расстояние между ними гудело незримым напряжением. — Букет звонила, — бросил он нейтрально, наблюдая за тенью, пробежавшей в её глазах. Синем приподняла бровь, кокетливо заправив непослушную прядь за ухо. — И как поживает наша королева домашнего фронта? Всё ещё строит планы по завоеванию Нетфликса из песочницы в парке? Уголок его рта дрогнул. Жена. Его Букет. Генерал без армии. Её амбиции теперь упирались в ценники в супермаркете и график уборщицы. — Передаёт тебе привет, — солгал он. — Говорит, твоя сцена у фонтана… это что-то. Особенно момент, когда ты молчишь. — А, когда мой персонаж понимает, что её любовь — это красивая иллюзия? — Синем притворно задумалась, глядя в темнеющее небо. — Да, я тогда думала о том, как тикают часы. Как тихо они отсчитывают конец. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними был лишь призрак сигаретного дыма. — Мы оба боимся, — тихо сказал он, и это не было вопросом. Она не стала отрицать, лишь опустила взгляд на его руку, лежащую на перилах. Сильную, с выступающими сухожилиями. — Боюсь, что однажды крик «Стоп!» не сработает. И мы останемся в этих ролях навсегда. Озан протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, смахнул невидимую пылинку с её плеча. Шёлк халата едва шевельнулся, но кожа под ним вспыхнула. Она замерла, перестав дышать. — Но мы профессионалы, Синем, — прошептал он так, что его губы почти касались её виска. Его дыхание было тёплым и пахло мятой и табаком. — Мы просто расскажем ещё одну правдоподобную ложь. Самую убедительную в нашей жизни. Он отступил так же резко, как и приблизился, оставив в воздухе пустоту и жгучий след на её коже. Кивнул и пошёл прочь, растворяясь в арочном проёме двери. — Через пять минут на площадке. Спальня. Не опаздывай. Синем сжала холодный камень подоконника, пока пальцы не побелели. В груди бешено колотилось сердце — Алии? Или её собственное? Граница стёрлась. Из распахнутого окна донёсся голос ассистента, зовущий их на съёмку. Она глубоко вдохнула, сбрасывая халат. Платье Алии обвилось вокруг неё, холодное и чужое. Сейчас им предстояло сыграть любовь. Самую опасную сцену. Без дублей. *** Пятый дубль сцены в спальне. Воздух в павильоне был густым от пыли, приторного аромата лавандового спрея (которым обработали постельное белье) и напряжения, которое проникало в каждую щель. — Камера! — Мотор! — Начали! Синем, в шелковом ночном белье цвета слоновой кости, стояла у окна, за которым мерцала нарисованная луна. Она чувствовала на себе его взгляд, тяжелый и горячий, прежде чем обернулась по сценарию. Алия (тихо): Ты думаешь, она когда-нибудь простит нас? Джихан (Озан, делая шаг вперед): Нам не нужно прощение. Нам нужна только правда. Эта правда. Он приблизился. Расстояние между ними сократилось до дыхания. Его рука, как и было прописано, коснулась ее щеки. Но пальцы Озана не просто коснулись — они провели едва уловимым движением по скуле к виску, запутавшись в ее темных волосах. Это был жест Джихана, но с интенсивностью, в сто раз превышающей сценарную. Темные глаза Озана впивались в ее, читая каждый мимолетный страх, каждый ответный импульс. Она должна была потянуться к нему. Синем подняла руку, положила ладонь ему на грудь, где под костюмом билось сердце — учащенно и гулко. Не Джихана. Озана. — Стоп! — раздался голос режиссера. — Озан, это гениально, но чуть мягче. Это же не ярость, это отчаяние. Синем, безупречно. Давайте еще раз, с десятого дубля. Перерыв пять минут! Яркие лампы погасли, оставив их в полумраке декорации спальни. Они отпрянули друг от друга, как от удара током. Синем, дрожа, накинула халат, который тут же подала ассистентка. Озан отвернулся, с силой проводя рукой по лицу. — Ну, просто Ромео и Джульетта в исполнении двух нервных срывов, — раздался насмешливый голос. К ним подошел Атакан, игравший брата Джихана. Он держал два стаканчика кофе. — Выпейте, а то взорветесь от этой химии между вами. Это уже не игра, ребята, это автобиография какая-то. Озан взял кофе кивком. Синем улыбнулась бледной улыбкой. — Называется профессионализм, Атакан. Тебе бы попробовать, — парировал Озан, но беззлобно. — Ой, не надо, я свой заряд негатива в роль вкладываю, — засмеялся тот и отошел к своему креслу. В углу павильона, на куче реквизитных ящиков, сидела Сахра, игравшая сестру Джихана. Она наблюдала за ними прищуренными глазами, докуривая электронную сигарету. — Вы оба прекрасны и несчастны, — констатировала она, когда Синем подсела рядом. — Это очень сценографично. И очень опасно. — Мы работаем, — отрезала Синем, слишком резко. — Конечно, — протянула Сахра. — Особенно тот взгляд в седьмом дубле. «Рабочий». У Ферита, когда он звонит жене, взгляд менее влюбленный. Ферит, услышав свое имя, оторвался от сценария. Он играл антагониста, главного врага Джихана. У Ферита действительно была та самая редкая вещь — счастливый брак на расстоянии. — Не втягивайте меня, — поднял он руки в защитном жесте. — Я здесь только чтобы читать сценарий и мечтать о выходных в Стамбуле. Моя жена сказала, что если в кадре будет хоть намек на реальную страсть к коллеге, она лично приедет и выключит камеру, да и меня заодно. Все засмеялись, напряжение чуть спало. Подошел Альпер, самый шутливый в их компании, игравший амбициозного двоюродного брата главного героя и мужа Наре. — Значит, так, — начал он, размахивая телефоном. — Таблоиды снова пишут про «неземную химию» между вами. Цитата: «Создается впечатление, что Озан и Синем забыли, где заканчиваются их персонажи и начинаются они сами». Поздравляю, вы — главная телевизионная пара года. И главная мишень для сплетен. Озан хмуро затянулся электронной сигаретой. Синем потупила взгляд. Эти слухи долетали и до Стамбула. До Берка. До Букет. Они были как бензин, подлитый в и без того тлеющий между ними огонь. *** Они жили на одном этаже. Он — в номере с видом на горы. Она — в таком же, через коридор. Это была нейтральная полоса, которую они оба боялись и жаждали пересечь. После съемок вся группа, как обычно, собралась в лобби-баре отеля. Ферит показывал всем свежее видео из инстаграма. Атакан и Альпер спорили о футболе. Сахра что-то живо обсуждала с костюмером. Озан и Синем сидели в противоположных концах мягкого дивана, как два полюса магнита, которые отталкиваются, будучи повернутыми не той стороной. Они были окружены людьми, но в пузыре вдвоем. Каждый глоток вина, каждая затяжка, каждый взгляд в сторону другого был наполнен молчаливым диалогом. — Букет прислала фотографию, — сказал вдруг Озан, не глядя на Синем. На экране его телефона сиял пятилетний Озан-Али, весь в краске, с дурацкой бумажной короной на голове. — У них в саду «день непослушания». — Милый, — тихо отозвалась Синем. Искренне. А потом добавила, глядя в свой бокал: — Берк написал. Сказал, что прорыв. Нашел сюжет для сериала. О… художнике, который теряет зрение. Озан фыркнул. Не сдержался. — Гениально. Автобиографично. — Озан! — она метнула в него быстрый, колкий взгляд. — Прости. Это был низко, — он поднял бокал в ее сторону, жестом извинения. — За творческие прорывы. Где бы они ни находились. Они снова замолкли. Шум вокруг нарастал, но их тишина была громче. — Не могу больше сегодня, — внезапно сказала Синем, вставая. Ее движения были изящны и полны усталости. — У меня голова раскалывается. Озан тоже поднялся. По правилам джентльмена. — Проводить? — До лифта, — кивнула она. И это было их ритуалом. До лифта. Ни шагу дальше. Они шли по длинному, устланному ковром коридору молча. Зеркала в позолоченных рамах по сторонам умножали их отражения — бесконечную череду пар, которые могли бы быть вместе, но всегда разделены холодным стеклом. Лифт прибыл пустой. Синем зашла внутрь и обернулась. Он стоял снаружи, задерживая дверь рукой. — Завтра сцена ссоры на кухне, — напомнил он. — Там нужно будет кричать и швырять тарелки. — Знаю. Я уже репетирую в уме, кому адресовать монологи, — она улыбнулась, и в этой улыбке была бездна грусти и вызова. Озан смотрел на нее. На ее хрупкие плечи, сжатые кулаки, на губы, которые сегодня он почти целовал понарошку десятки раз. — Спи спокойно, Алия, — сказал он на прощанье. — Спокойной ночи, Джихан, — ответила она. Дверь лифта закрылась, увозя ее вверх, на их общий этаж. Озан еще секунду смотрел на цифры над дверью, затем медленно пошел к лестнице. Он не поехал на лифте. Ему нужно было пройти эти несколько пролетов пешком. Выкурить еще одну сигарету на холодном балконе своего номера. Попытаться заглушить голос в голове, который настойчиво повторял, что самая опасная ложь — это та, в которую ты начинаешь верить сам. И что их персонажи в «Далеком городе» были не единственными, кто жил в плену красивого, невыносимого обмана.