бежать от своей головы

Уикенд за уикендом год гремит провал за провалом. Неудачи затягиваются на шее, сковывают по плечам и тянут вниз, разносятся ударами по телу, сбивают с ног силой в стену, вот-вот, чтобы и вслед за болидом разлетелся осколками от былой самоуверенности, а он только и держится изо всех сил за самый край у пустоты. За спиной почти не осталось тепла, а дома топит тишина. Утром тяжелее всего и тело просится бежать: ломит до пульса, стучащего в такт знакомым ритмам, до глубоких ударов из груди и воздуха, разгоняющегося по мышцам, до адреналина туманом заливающим мысли. Бежать от своей головы. Некому говорить, что за спиной не осталось того, кому может доверять. Это чувствовал Нико, когда отключал радио? Льюис обливается холодной водой. Нет. За спиной еще так много близких людей. Сухое полотенце колит кожу. Наушники шуршат битами еще в руках. Вдох, выдох. Шаг. Тело горит, а мысли остаются где-то позади. Шаг. Кровь стучит в ушах знакомыми битами. Вдох, выдох. Каждое утро возвращать себя в темп и бежать от своей головы. Пока легкие не устанут набирать воздуха. Пока мышцы не забьются тревогами, а веки не начнут дрожать вторя голосу. Оступается в трясине и проваливается туда, где тени хватают старыми страхами, печалями и сожалением. Он продолжает останавливаться у этой двери, снова и снова. С деревянной панели рельеф прямых и поворотов отпечатался в памяти еще одной трассой, занудно простой, где нет места до манёвра, почти заевшая пластинка памяти, испорченная сколами, куда снова и снова с противным звуком проваливается игла. Застрял сам и не удается сойти с круга - только ошибаться этажом снова и снова. Пока не начнут лаем орать собаки, выдавать, что он снова остановился у порога. Но собаки не лают. Его запах давно приелся, точно часть дома, точно затертое воспоминание — царапины на дорогих сердцу часах, оставшихся где-то в глубине теперь уже чужого дома. Что он мог сказать? За годы только выучил перед каждым мысленным "прости" стряхивать головой. Никакого "мне жаль" — всё это спорт, соревнование, борьба, иначе быть не могло, а они всего лишь были глупыми детьми, тогда мечтая под звездами. Да и не было никаких "их". Не было дружбы. Не было приятельских рукопожатий, шуток, смешных прозвищ, драк за хлопья и гонок по залитых летним теплом улицам. Не было никаких друзей детства. Было просто борьба с первого карта. Не могло быть никак иначе. Он не тоскует по тому, чего не было. Были только пустые улицы, одиночные номера, спокойные ночи, пасмурное британское небо и детство только в тренировках, почти без сладостей, почти без шалостей. Горло стоит комом. Призраком руки тянутся объятиями, обхватывают за шею, ребяческий смех звенит на ухо и всё вместе груз, сотни тонн ненужного веса, когда опускается в болид. "Льюис, знаешь, я уже говорил, но когда меня хвалят, мне становится проще дышать. Тогда я знаю, что меня ценят". Нико повторяет из раза в раз: у Льюиса отличная работа, как всегда, талант, фантастический и справится со всем. Когда-то Нико одного как целой толпы и Льюис жмурится счастьем, радостью, весь зажженный, заряженный такий близким, преданным фанатом. Сейчас хочется закрыть уши, чтобы не слышать. Хочется смотреть, но там вместо целой толпы один человек, сияет солнечным отражением кубка, глядит на него самым родным и знакомым, уверенным, что Льюис самый особенный, почти восьмое чудо света. Льюис обернется, а человек всё также будет смотреть так, что годами выращенная убежденность, из камня сточенная обида и гордостью поросший по телу панцирь гордости пойдут трещинами до желания поверить, повестись, снова оказаться рядом. Снова ошибиться, снова упасть. Восьмое чудо света распадается на осколки. Зачем он только остановился. Что он мог сказать? Поперек горла стояли кости, не слова. Острые, хрупкие, колкие и болезненные. Не должен он ничего говорить. Они даже не смогли понять кто они друг другу. Собаки не лают, потому что за дверью их давно нет. Вдох. Пересекаться с Нико взглядами — обращаться ледяной статуей, закрывается грохотом замков по бесконечной тишине и не находит в себе ничего кроме потребности бежать. Бежать как можно скорее. Скрыться. Выдохнуть. Забиться тревожным сердцем. Оно должно было охладеть, замереть, еще годы назад, но стучит по венам и артериям молотком, раскалывает черепную коробку ржавыми гвоздями, остро колит "прости", "всё должно быть не так", "я не должен был этого говорить", "я должен был поступить иначе", "всё должно было быть иначе", "ты—". Глубокий вдох. Этого бега слишком мало, тело работает недостаточно. Глубокий выдох. Он замечает как из раза в раз ему вслед опускается каждый из уголков на болезненно знакомом лице. Замолкают каждые слова, которые Льюис не готов услышать. Он не хочет снова оказаться ближе. Вдох. Ему нужно перестать об этом думать. Он только мешает себе. Победа не достигается тем, чтобы оборачиваться на тех, кто позади. Выдох. Интересно, девочкам понравились их подарки? Вдох. Он — тот, на кого равняются. Хорошо, что на нем темные очки. Глаза покраснели и болят. У Нико краснели также. Нико еще пользуется теми каплями? Выдох. Какая разница. Он же ненавидит эти глаза. От них в груди сердце качает холодный свинец. Он не хочет оказаться ближе. В такие момент только бы пробежаться. Сейчас бы пробежаться, но давно стемнело. Вечером здесь дышится легче. Но у него в легких грязных воздух, бензин, жженный дым и расплавившаяся резина. Всё расползлось по телу до гадкого вкуса проигрыша, невыносимого ощущения бессилия. Льюис прячет голову в локтях и делает глубокий вдох. Внизу город у самого основания гудит, шумит и полнится огнями. За спиной, за закрытой дверью чужое веселье и он не заслуживает присоединиться. Иногда хочется просто опустить голову в руки и дать ей побыть пустой. Просто так. Отпустить мысли, дать себе вернуться туда, где было беззаботнее всего, не гнать прочь, не зарываться в шум двигателей, рёв скорости по раскаленному асфальту или полные комнаты людей. Иногда он хочет вернуться туда, по чему скучает сильнее всего. Иногда там появляется голос, давно ставший семьей. Кто-то настолько близкий, свой, точно такое старое продолжение себя. Голос, который застревает в голове на проигрывателе. Пластинка, которую никак не удается сменить. Проигрыватель, который нет сил выключить. Слабость, в которой нет сил выйти за дверь. Иногда этот голос успокаивает. Он похож на подтаявшее сливочное мороженое, на хрустящие хлопья, только залитые молоком, он похож на цикад, попрятавшихся в зеленых парках, звенят, когда дети заезжают на протоптанные дорожки, похож на скрип кроватей и летящие в стороны перья от шуточных драк, похож на ребяческий восторг и прошлое, по которому Льюис скучает сильнее всего. Иногда, в порыве этого глупого чувства, Льюис думает о том, что если Нико сделает еще один шаг? А Льюис почему-то не захочет бежать. Нико скажет "привет". — Привет, Льюис. Как ты? Как ты после гонки? Будет говорить немного сбивчиво, может, от холода, а может от волнения, которое привык скрывать за потоком слов. Будет опускать глаза со своими грустными ресницами, бегать ими то в одну, то в другую сторону, будет глупо размахивать рукой в воздухе, как-то себе помогая. Нико такой глупый в этом. Льюису почти хочется смеяться, коротким, тихим звуком. Улыбка сама тянется широко, собирается морщинами на носу, у глаз, в щеках. Он не знает почему. Ветер забирается под одежду — раздувает рукава, треплет рубашку и кусает кончики ушей. Ох. — Льюис. От холода бегут мурашки по коже. Нико тянет руку — Льюис не видит, просто знает. Выход только один и Нико прямо у него. — Да, привет, — Льюис не поднимает головы, смотрит по сторонам. Только не на Нико. Должен покрыться толстой коркой, ледяной броней, сковать всего себя, до последнего трепетного чувства, но вместо этого, оно беспокойным пламенем касается по стенкам и разбегается током до самых кончиков пальцев. Встречается взглядом, на долю секунды. Та критическая ошибка, с которой срываешься с гоночного трека. Где же он оставил свои очки. — Я просто хотел сказать— Разворачивается и смотрит. Лёд сжимает тело стальном коконом шипов и лезвий — каждый слово ненависти, которое он сбитыми пальцами достает из мешка защитных мантр. Он ненавидит эти черты. Темные синие глаза, вечно красные от гонок. Ненавидит опущенную улыбку, когда Нико смотрит на кого-то еще. Светлые волосы, которые он вечно поправляет, когда они болтают. Ненавидит как он тараторит, вечно так непонятно, много, без умолку. Ненавидит, как Нико с утра подолгу мажет голову обилием банок, чтобы все равно обжечься ярким днем и по́том под шлемом склеить всю прическу. Ненавидит, как Нико вечно подбирает самый невзрачный костюм на выход, но все равно смотрится в нем так гармонично и правильно. Теперь еще застегивает рубашку на все пуговицы. Теперь улыбается опущенными уголками и когда смотрит на самого Льюиса. Ненавидит какой жужжащей тревогой отзывается внутри него голос Нико. — Не надо ничего говорить. Мне не нужна твоя поддержка. Мы, — спотыкается, сглатывает, не смотрит, — уже не друзья. Острыми шипами и лезвиями врезается в свою плоть. — Ты всё еще мой близкий друг. Голос Нико тише и колеблется. В паузе — возможностью Льюису уйти, каждая секунда на счету до еще одного сбежать, закончить, не начиная. — Ты по-прежнему очень дорог мне. Льюис медлит. Чувствует как, если скажет слово, голос предательски задрожит вместе с веками. — Девочки очень благодарны за подарки, кажется, я так и не сказал. Алайя всё продолжает спрашивать когда ты придешь к нам, — Нико улыбается, как будто говорит шутку, что-то настолько невообразимое, невозможное, немыслимое. Он прав. Перебирает в голове обрывки обид, уязвимостей, чего-то, чем хочет, чем может задеть и спокойно уйти. Убежать. Остановить, не начиная. Но обрывается, когда внутри даже нет сил до злости. — Наверное, от меня ты точно не хочешь это слышать, я понимаю, но, если тебе нужно, я буду рядом. Хочется, чтобы что-то началось. — Ты всё еще лучший. Ты самый талантливый гонщик, с которым мне довелось сражаться. Ты просто невероятный. Самый выдающийся человек, которого мне довелось знать. Льюис не смотрит, но знает, что у Нико всё еще протянута рука. — Я так рад, что много лет назад познакомился с тобой. Это было такой большой удачей, когда я встретил тебя, это был такой хороший день. Нико не может спрятать улыбки в словах. За ними разбитые карты, сырая земля бьющая в нос, урчащие животы и выпрошенная пицца, которую они делят в палатке. Льюис в этой улыбке вдруг тоже. Поднимает уголки губ на долю секунды. — Мне очень жаль. Я всё еще скучаю. Иногда я так много думал, что если я уйду из гонок, тогда мы снова сможем быть теми детьми? Когда нам больше не придется бороться. Нико недоговаривает. Ты знаешь, ты всё еще дорог мне. Ты знаешь, ты всё еще близок мне. Ты знаешь, я всё еще люблю тебя. Ты знаешь, мне так жаль. Всё лицо покалывает и дрожит в губах. Нико пользуется каждым мгновением его промедления. В итоге, Льюис поддается во всё еще протянутую руку. Минута между ними — целая вечность и волна, неразборчивых чувств. Ком не в горле, он поперек всего тела и каждая мышца просит только одного. Могу я обнять тебя? Льюис ложится в плечо. Мягкое, теплое, напоминает теплое одеяло и приторно сладкое какао с вязкой сахарной пленкой, которое он никогда не любил. Одеколон на шее почти выветрился. Нико сворачивается в него в ответ, как всегда в объятиях. Зарывается в Льюиса еще сильнее, чем он сам, падая лицом в светлый пиджак. Нико прижимает к себе и сам пытается прижаться еще больше. Обхватывает по плечам и спине, как обхватывают драгоценный хрусталь, боясь разбить как тонкую память и сделать один неверный шаг. Держит неуверенно, едва ощутимо, по спине поднимается к шее и ложится ладонью на затылок.  В нем так спокойно и вдруг вокруг нет никакого ревущего города. В руках сплелись памятью прежних себя. Искренним смехом, погонями до вездеходов и моноколес, игровых автоматов, коробок с пиццей, сладких фростис и всего, что только взбредет в голову, кто первый, безобидными сражениями во всём — выхватывают друг у друга из-под носа и бегут, бегут, бегут. Льюис шмыгает носом и зарывается глубже в плечо, ощущая как детские улыбки сменяются взрослыми морщинами. Прижимает к себе того, кто давно должен быть стать чужим, того, кто так и не сумел стать просто затертым именем где-то далеко в прошлом. Между ними такая долгая тоска по детской радости и юношеской беззаботности, которые оба перемяли и отбросили, слишком поздно поняв, что должны были нежно хранить. Расползаются друг по другу теплом до горящих ушей и ослабших пальцев. Прижимаются лицом щека в щеку, как во что-то немыслимо близкое, почти оторванную часть себя. Еще один глубокий дрожащий вдох, набрать его тепла в последний раз и разойтись, позволив слезе скатиться в чужое плечо, поднимая руки к чужому плечу. Сейчас оттолкнуть. Последний раз обхватить за лицо, зарыться в светлые волосы, проскользнуть по оттопыренным ушам, еще раз провести по шее вниз, на спину. Нико прячется в него, как будто эти объятия эгоистично нужны именно ему. Нико замерз — Льюис чувствует, как дрожит тело под его руками, когда он скользит ладонью на поясницу и к теплу под пиджак, памятью мышц прижимая к себе еще ближе. Как слабы у Нико ноги, когда он так привычно повисает на Льюисе. Холодные пальцы зарываются между заплетенных волос, неудавшийся поцелуй скользит по щеке, падает по шее горячими губами в ключицу, почти обжигая спертым дыханием в кожу, руки прижимают еще крепче. Нико, почти извиняясь, отходит прочь на острый край плеча, лишь бы всё не испортить. Льюис серьгой колит их обоих. Спотыкаются в движениях, в попытках зарываться друг в друга еще глубже, жадно, не открывая глаз, как во сне, ловят уголками губ, совсем немного, совсем мягко, собирают короткими касаниями неудавшиеся моменты, не высказанные слова, брошенные обиды. Долгим касанием — давно забытый вкус, давно не сладкий, не приятный, отравленный горечью и тоской. К нему не хочется возвращаться. Но хватают застывший между ними воздух, вцепляются до каждого недосказанного слова, годами, затягивающего шею. Обхватывают за лица и утягивают в поцелуй, неподвижный, застывший, такой короткий, сколько отчитает сердечный такт — будто бы он между ними еще может быть один на двоих — и долгий, насколько хватит силы не шевелиться. Будто то не правда, а лживый сон. Тянется вечностью и одновременно коротким мигом, когда Льюис обрывает и падает Нико в шею, прежде чем оба головы в стороны, короткими шагами губ по плечам. Так и не разжимая объятий. Между ними ревущая вечность. Нико сглатывает и отстраняется. Просто слишком скучали друг по другу. Этого больше не повторится. Льюис не хочет быть слабым больше всего. Нико еще першит где-то у основания горла. Льюис должен бороться, быть сильным, должен двигаться вперед. Нико еще стучит где-то в груди. Льюис должен оставить всё позади и бежать вперед. — Девочки восхищаются тобой. Я восхищаюсь тобой. Толпы твои фанатов восхищаются тобой. Ты покажешь всем, что всегда поднимаешься. Мы все знаем это. Нико еще остался где-то на губах и всём теле. Льюис только мешает себе. Победа не достигается тем, чтобы оборачиваться. Он должен оставить всё это позади и бежать вперед. Он — тот, на кого равняются. Он должен взять себя в руки. Нико остался в нём слабостью, сколько бы он не бежал.