город тьмы

Когда Нацуки увидел тело брата, у него словно отключилось в голове, что-то, что отвечало за логику. Правая рука у него ниже локтя держалась на нескольких лоскутах ткани, словно кто-то пытался отрезать ее чисто, но не сумел; но самой страшной раной было распоротое горло. Нацуки знал, что захлебываться в крови было страшно. Он видел на войне такие смерти, слезы в глазах людей, что не могли дышать, потому что кровь сочилась из глотки, все текла и текла, и они оставили на его душе несколько из десятков мелких шрамов, что вместе словно хоровое тяжелое пение били по его сознанию, и ночью он просыпался в холодном поту. Ибуки умер так же. Умер страшной одинокой смертью из-за каких-то ублюдков, что проникли сюда одновременно с убийством Рокухиры Кунисигэ. На последнего Нацуки было в основном начхать, он особо от знакомства с ним кайфа не ловил, как тот же Уруха (подери его гром), но он понимал, насколько это было опасно для страны… Но в тот момент все, о чем он мог думать — братишка. Никогда при своих людях Нацуки не называл Ибуки ласково — братцем. Они смачно поругались несколько лет назад, когда он предъявил брату за алкоголизм, а тот огрызнулся, что Нацуки просто нихрена не понимал, и тогда-то вот они поцапались, и Нацуки сдуру сказал — пошел ты к черту, ленивый говнюк, трус поганый. Плохие были слова. Ибуки разозлился. Он давно так не злился, и они подрались, но Нацуки был сильнее, потому что не бросал тренировок, а Ибуки вот уже лет десять не брат в руки ничего тяжелее бутылки. Стальные мускулы превратились в обрюзгшее тело. Конечно, брата задело то поражение. Он смутился, а потом гавкнул на Нацуки, чтобы тот уходил, и после этого больше запил. Больше они не говорили. Не звонили, не обменивались письмами. Нацуки знал о брате лишь из докладов разведчиков, что вели слежку за мечниками. Инцидента с Самурой Сеити, когда он вырезал себе глаза, всем хватило, не дай бог кто-то еще захочет себе навредить. А теперь его убили. Прошло не так много времени, минут десять. Рокухира был убит, и один из его охранников мгновенно доложил о случившемся, отряды выдвинулись к мечникам, чтобы их защитить. Если клинки украдены, то разумной следующей целью станут бывшие хозяева. Они использовали нарисованные мандалы для мгновенной телепортации, Нацуки плюнул на то, что был занят другой работой, и отправился за братом, словно позабыв про ссору, и теперь он смотрел на его тело… Еще теплое, пальцы не окоченели… Словно он просто спал, хотя под ним была громадная лужа крови, хотя у него была распорота глотка… Из всех мечников убит был лишь он один. Почему?.. За что такая несправедливость?.. В ту секунду он перестал мыслить разумно и сконцентрировал электричество на кончиках пальцев. Их всех учили курсу оказания первой помощи. Нацуки знал, что с вероятностью в девяносто девять процентов это не сработает — потому что организм так не работал, но он решил попытаться. К нему кинулись другие коллеги, попытались остановить, мол, одумайся, это бесполезно, не издевайся над трупом, и, будь Нацуки способен услышать их голос, он бы так и поступил. Но они оба были чародеями. Это значило, что они были за пределами человеческих возможностей. Значит, он мог попытаться… перезапустить сердце, еще было время, еще немного… Пока не умер мозг, но они были выше людей, так думали же, когда только обрели способности, да?.. Сильнее, выносливее… Давай же, братец, проскулило что-то внутри. Один раз ты получил меч, способный убить бога. Был страшилкой на поле боя. Так поддержи же этот образ еще раз. Один разряд ничего не привнес, и Нацуки запаниковал. Он использовал способность еще раз, и еще, и еще… Это бесполезно, прошептало благоразумие в голове. Ибуки мертв. Слишком поздно. Слишком много крови он потерял. Я попытаюсь, взвизгнуло что-то в ответ. Я сделаю все возможное! Я люблю брата, и не дам ему умереть так позорно! Да, он умер, как боец, но я не позволю ему сдохнуть, как человеку! Он должен выжить! Нацуки ощутил, как волосы на затылке встали дыбом от статического электричества… но мгновенно опали, когда вниз он ощутил, как на его руках что-то двинулось. Он в ужасе уставился вниз, на брата, а потом увидел движение… Из глотки полилась кровь, снова. Он тут же зажал ее, стараясь не дать утечь тому, что осталось, а потом обернулся и рявкнул на стоявшего рядом шокированного коллегу: — Медиков сюда тащи, живее! — а потом склонился над Ибуки и, забыв про весь мир, забыв про гордость и прошлые обиды, запричитал голосом не взрослого мужчины, но того младшего брата, что всегда бежал к старшему, если чего-то боялся: — Не умирай, братец, слышишь? Не смей сдохнуть! Наверное, Ибуки спасло только чудо. Чудо и то, что они так быстро прибыли на место. Следующую ночь Нацуки не находил себе места, и руководство пинком отправило его на вынужденный выходной, видя, что толку от него будет мало. Но даже дома он все равно не мог отдохнуть, все кружил по квартире, словно зверь в клетке, все думал о брате. В последний раз, когда он его видел, его утаскивали в реанимацию. Да, может, ему удалось сделать что-то, но было ли этого достаточно? Не отсрочил ли он смерть брата всего на считанные часы? Что будет с ним дальше, как это на нем отразится? Клиническая смерть — это не шутка. Не будет ли у него проблем с головой? С памятью, с тем, чтобы жить. Столько вопросов, на которые ответов пока не было. В итоге ночью он так и не уснул, а когда явился на работу на следующий день, его погнали оттуда прочь, наорав, мол, зачем ему давали выходной — Нацуки, признаться, вообще забыл — если он все равно приперся. Но хотя он знал, что не сможет работать нормально, быть дома в одиночестве было еще невыносимей, и он все же напросился обратно, поделать хотя бы что-то, что могло его отвлечь от бесконечных переживаний. Чтобы скоротать время. В итоге большую часть дня он занимался разбором бесполезных бумажек, до чего раньше не доходили руки, и, клея новые ярлыки и раскладывая их по папкам по порядку, он размышлял… Брат был мертв несколько минут, значило… больше он не был повязан пожизненным контрактом с клинком. Он вернулся в реальность смертных. Значило, «Курегумо» больше ему не принадлежал и теперь был готов принять нового владельца. Ох, наверное, если Ибуки очнется… нет, не если, когда… когда он очнется, то это тоже по нему сильно ударит… Повидать брата ему еще не разрешали, тот был в критическом состоянии, и потому все, что он мог — просто ждать следующего дня, а потом — еще одного, до тех пор, пока Ибуки не откроет глаза. Так прошло несколько дней, за которые он толком не мог ни отдохнуть, ни выспаться. Брата до сих пор было нельзя повидать. Вечером пятого дня он понял, что если не отдохнет хотя бы чуть-чуть, то натурально свихнется, или просто сам отправится в больницу следом с нервным истощением; это понял не только он сам, но и его дорогие коллеги, что окружили его кружочком после звонка об окончании официального рабочего дня (некоторые оставались на переработки, но Нацуки просто не мог — его уже начинало трясти) и заметили (точнее заметил самый хитрожопый среди всех коллег, Хагивара): — Слушай сюда, Пикачу недоделанный, иди уже развлекись и сними стресс. Заколебал, честное слово, ни за одну дверную ручку не возьмешься — бьет током. При сильном стрессе постепенно терялся контроль над чародейством; это был известный факт. Мечникам в этом плане было проще — они свое чародейство утратили, но Нацуки ощущал, как начинал влиять на электроприборы вокруг, и оттого заперся в книжном архиве — среди бумаг было проще. Но, видимо, даже этих усилий было недостаточно. Хагивара страдал от его «утечек» больше всего, потому что его чародейством был магнетизм, и это работало с электричеством… ну, в общем, весьма и весьма опасно работало. Нацуки устало взглянул на это небольшое собрание вокруг, явно уставшее от необходимости носить обувь на резиновой подошве в офисе, включая уродливые тапочки, которые продавались в магазинчике под боком у штаба, и постоянно прилизывать волосы, потому что те стояли дыбом, и обреченно вздохнул. Он и сам был бы рад все это прекратить, но у него уже не получалось это нормально держать под контролем. Мысли об Ибуки не давали ему ни уснуть, ни нормально отдохнуть. — Звиняйте. Я не нарочно. Постараюсь завтра какую-нибудь хернюшку нацепить, чтобы не убить тут все приборы. — Ты уже убил нашу кофемашину, — прогундел стоявший рядом Касима. — Возьми отпуск, — подсказал Касахара. — Проветрись. Никто не осудит. — Я осужу! — возмутился кто-то сзади. — Я не буду за него работать! Пусть сам свои отчеты делает! — Уймись, Шиюми, сама же понимаешь — ситуация… Хагивара с умилительным видом закивал. — Да уж, давайте считать, что у нас всех, и Нацуки особенно, просто нет времени на секс. — Хватит! — рявкнула она и ворвалась вперед, единственная, у кого волосы лежали нормально, но выглядела она все равно растрепанной. Приступив ближе, Шиюми схватила его за запястье, отчего Нацуки слегка оторопел, а потом рыкнула: — Никаких переработок! А ты… Сейчас мы тебя научим, как отдыхать. И вообще, — она повернулась к Хагиваре и с крайне умным видом произнесла: — Всегда есть время на секс! Это что, какая-то народная мудрость, удивился Нацуки, а спустя пару часов они с Шиюми лежали голыми под одним одеялом в его квартире, и она курила стыренные у него сигареты. В темноте огонек казался одним из множества тех, что они видели за окном. Он лежал и глазел в потолок, а она рядом покачивала ногами, лежа на животе. С распущенными волосами ей было лучше, рассеянно подумалось ему. Внезапно, он ощутил усталость, как если бы действительно захотел спать, но это была приятная тяжесть в конечностях, а не утомление, что он чувствовал всю эту неделю. Выдохнув дым в воздух, Шиюми провела языком по губам. — У нас с тобой охрененная совместимость. Я твои электрические приколы сразу заземляю. — Это тебя Хагивара надоумил? — Не, — она поморщилась. — Он больно приличный мальчик, пусть и любит строить из себя не такого. Просто тебе, Нацуки-сан, реально надо было отдохнуть и выпустить пар. — Не могу поверить. Я занялся сексом из жалости. Точнее ты дала мне, потому что я настолько всех заколебал. — Ну, может, мне всегда хотелось дотянуться до кого-то, кто должность повыше, и с кем будет полезно переспать, чтобы получить повышение, — она хихикнула, а потом потушила сигарету в пепельнице на прикроватной тумбочке. — Серьезно, Нацуки-сан, не трать зря нервы. В этой ситуации ты уже ничего не сделаешь. По-моему, надо радоваться, что ты вообще сумел своего братца реанимировать, а дальше… Дальше все зависит лишь от него самого и от судьбы. — затем Шиюми задумчиво пожевала нижнюю губу, словно о чем-то серьезно раздумывая. — Так что возьми выходной, сходи траву потрогай, чем там еще старики твоего возраста занимаются? Нацуки нахмурил брови, но не всерьез. — Я не настолько старый, эй. — Ну не зна-а-аю… Как по мне, все вы, старперы, на одно лицо! Затем она подсела ближе и забралась на него сверху, легкая, упругая, и Нацуки положил ей руки на бедра. Да, в этом она была права. Порой, когда он слишком увлекался, он мог не сдержаться и использовать магию, а Шиюми от природы к этому была невосприимчива. Незыблема, словно скала. Ей не нравилось, когда так говорили, но Нацуки знал, что это было так. Не зря ее взяли в элитный отряд полковника Азами. В темноте ее глаза были похожи на два драгоценных камня, словно сверкали, и от этого зрелища сложно было отвести взгляд. — Позволь мне сегодня отвлечь тебя, — прошептала она, наклоняясь ближе, а потом поцеловала его. На вкус слюна Шиюми была как сигареты. Мерзко. Но Нацуки курил тот же бренд, потому не сказал ничего, просто позволил ее языку проникнуть в его рот. Когда она разорвала поцелуй, то еще тише добавила: — Я помогу тебе найти покой сегодня. В итоге, на следующее утро он проснулся после полудня, и еще несколько часов валялся в постели, не чувствуя в себе сил встать. Шиюми ушла, оставив после себя лишь приятный запах парфюма, и некоторое время Нацуки стискивал ее подушку, вдыхая этот аромат. Подобные интрижки были частью рабочего процесса; Шиюми пусть и была очаровашкой, но была слишком молодой для него. Им, ветеранам войны, было сложно сойтись со следующим поколением — сердцем они остались в той бойне, а вот молодежь жила будущим. Так странно было думать… что он уже не был юнцом, на которого обычно смотрели сверху вниз, он был старшим для многих… Спустя час безделья он с трудом поднялся с постели и сварил себе кофе. Обедать нормально не хотелось, и он решил обойтись сегодня тем, что найдется в холодильнике — сварил одно яйцо, а затем сел перед телевизором и включил случайный канал, по которому показывали какую-то передачу про животных. Прошла неделя с момента смерти Рокухиры Кунисигэ, страна уже оплакала своих героев, траур кончился. Для нормальных людей та кошмарная дата была просто обычным будним днем. Продолжилась скучная жизнь. Когда зазвонил телефон, Нацуки без удовольствия взглянул на имя контакта. Затем цокнул языком и поднял трубку. — Полковник. — Это личный вопрос, — Азами редко представлялся, вечно куда-то спеша, и сейчас была та же ситуация. — Обойдемся без субординации. Нацуки, со мной связались из госпиталя, — он так крепко сжал трубку в руке, что едва не сломал ее. — Твой брат больше не в реанимации, но он пока не очнулся. Его можно навестить. Внутри вспыхнуло приятное пламя радости, но оно быстро сменилось удивлением. — Но почему они позвонили тебе? — оторопело пробормотал он, и Азами вдруг рассмеялся. — Ты очень сильно напугал девочку на ресепшене. Твою!.. ж маму. Но Нацуки было все равно; он сухо поблагодарил полковника, а потом стремительно оделся и стрелой вылетел из квартиры. До госпиталя (того, что находится не под землей вместе со штабом, а по другому адресу) он добрался меньше, чем за двадцать минут, решив плюнуть на все и пробежавшись по крышам, ускорившись за счет чародейства. Внутри его уже ждали; та самая девочка на ресепшне испуганно на него взглянула, словно ягненок на волка, а потом объяснила, куда идти. Нацуки был капитаном отряда, потому у него было больше привилегий, чем у семей солдат, но сейчас он ощущал себя так, словно сунулся в незнакомое место. Он никогда в жизни не был в этом сраном госпитале. Кое-как он нашел палату и ворвался внутрь, а потом замер, резко утратив всю решимость. Из яростной молнии обернулся крошечной вспышкой. Ибуки лежал в постели под капельницей. Лицо у него было едва ли не бледнее простыни; под глазами залегли глубокие тени. Обычно уложенные назад волосы сейчас разметались по подушке. Та самая правая рука, которая висела на лоскуте кожи, сейчас и вовсе отсутствовала, а рукав больничной одежки в том месте резко становился плоским. Он казался таким маленьким и хрупким, словно даже взгляд на него его сломает, и Нацуки задрожал, не видя в этом человеке своего брата. Да, Ибуки подсдал. Он потерял былую форму, пристрастился к алкоголю, но даже в их последнюю встречу — ту, когда он был еще жив — он не выглядел настолько плохо. Тот Мисака Ибуки, что заставлял врагов дрожать при звуке грома, так никогда не выглядел. Даже когда его ранили. Нацуки крадучись приблизился к постели и сел в кресло рядом. Он не мог оторвать от брата взгляд, боясь, что моргнет и тот исчезнет. Но Ибуки был тут. Он дышал, он был жив. Он не умер, хотя противник так сильно этого желал. Нацуки удалось выдернуть его с того света, вернуть обратно. Ему хотелось сгрести брата в объятия, спрятать нос у него в вороте, прошептать — прости, что я был таким козлом, я правда должен был быть лучше этого. Я не хотел тебя обидеть. Ты все еще мой любимый старший брат. Но он боялся. Неуверенно он потянулся вперед, взял его за руку — пальцы были холодными — а потом сжал ее в ладонях и резко опустил голову вниз. В палате сейчас не было никого, и потому он позволил себе всхлипнуть. Ради кого ты меня чуть не оставил, братец? Ты хотя бы понимаешь, как сильно я бы горевал, если бы ты умер? Но Ибуки не мог ответить на эти вопросы. Он продолжил крепко спать и спустя час, пока Нацуки все еще сидел около его постели и отчаянно сжимал его руку. Ибуки проснулся через четыре дня. Когда Нацуки влетел в палату, брат поначалу даже не смотрел на него; его взгляд был устремлен в окно. Он все еще выглядел дерьмово, очень дерьмово, но он хотя бы был жив, хотя бы был в сознании. Обернулся на Нацуки только в тот момент, когда тот подошел ближе, а потом сощурил глаза. Глотка у него была плотно перевязана, и Нацуки гадал, какой шрам останется. На войне они были из того сорта идиотов, что хвастались новыми рубцами, мол, вот девчонки заценят. Теперь же шрамы выглядели, как напоминание о страшном. — Привет, — тихо сказал Нацуки и сел рядом. Ибуки ничего не сказал. Казалось, ему сложно было даже держать глаза открытыми, и он делал это на чистом упорстве. Когда Нацуки взял его за руку, впрочем, он сжал его пальцы в ответ, пусть и очень слабо. — Ты как? — Ибуки просто взглянул на него, и Нацуки чертыхнулся. — Ну это так, для приличия. Понимаю, что как говно. Говорить можешь? Брат потряс головой, едва заметно. Он вообще не был похож на себя прошлого. Не просто тень, а далекое эхо человека, с которым Нацуки когда-то грандиозно поругался, что уж тут говорить о том, как соотносился его нынешний облик с тем, что навсегда запал в душу, тем, что устрашал врагов во время войны. Надо бы его побрить, рассеянно подумалось Нацуки, потому что он знал, что брат не любил волосы на лице, а сейчас его никто не трогал — лишь бы выжил. Сам Ибуки был не в состоянии этого сделать, значит, оставался лишь он. От этого он стал выглядеть старше, и Нацуки рассеянно подумал — господи, ему же относительно скоро сорок стукнет. Они уже давно не те юнцы, что вступили в армию. Глупо было извиняться за то, что они не защитили его от нападения, потому что такого не ждал никто, потому Нацуки решил хотя бы попросить прощения за то, в чем действительно провинился. Он сжал пальцы брата крепче, а потом сдавленно, чувствуя, как предательски дрожал голос, прошептал: — Прости. За то, что я тогда тебе наговорил. Не стоило этого делать. Он опустил голову и прижал руку брата ко лбу, боясь даже взглянуть ему в глаза. Ибуки всего этого дерьма не заслужил. Он столько всего сделал в войну! Столько всего прошел! Это не он был виноват в том, что с той проклятой последней миссии вернулся не тот любимый образ, а просто тень. Если бы Нацуки был человеком получше, он бы помог брату восстановить веру в себя и в оружие, а в итоге он бросил его, и оттого тот начал гнить изнутри. И почти сгнил. Но теперь… Нет, теперь Нацуки его просто так не отпустит. Осторожно Ибуки вырвал руку из его хватки, а потом погладил Нацуки по голове, взъерошил волосы, как всегда делал до этого, чтобы успокоить. Раньше он всегда использовал статическое электричество при этом, отчего волосы у Нацуки пушились, но теперь это был просто жест Нормального Человека. Хотя, как Нацуки услышал от врача, из-за разрыва связи с клинком нервы брата возвращались в старое состояние, пусть и неохотно, и, значило, он должен был восстановить свое чародейство. Кое-как собравшись, Нацуки поднял на него глаза. Ибуки смотрел на него с кривой незаметной улыбкой. Горькой. Наверное, ему самому не особо было по душе то, что он проиграл и даже был мертв некоторое время; выходило, слова Нацуки все же были правдой. Ибуки стал слабаком. Совсем заржавел. Конечно же это било по гордости бывалого бойца… Надо было что-то придумать. Отвлечь его. Давай, Нацуки, не сумел сделать это в прошлый раз, так попробуй хотя бы сейчас! Побудь хорошим братом, черт возьми! Он сглотнул. — Тебя пока помаринуют в больничке, все же, короткая смерть — это не шутки. Но потом поедем ко мне. Возражения не принимаются. Я не хочу, чтобы с тобой опять что-то случилось. Окей? На самом деле, вряд ли бы с Ибуки что-то произошло; потеряв контракт, он утратил всякий интерес для противника, и теоретически он мог вернуться обратно к себе и жить там дальше. Выделять ему целую крепость и охранный отряд теперь было бесполезно. Но Нацуки знал, что его опять потянет к алкоголю. Знал, что если оставить брата одного, то он так и сопьется или, что еще хуже, наложит на себя руки. Нацуки не мог этого допустить. Он уже потерял брата два раза. Третий… нет, это будет слишком. Пусть лучше думает, что это приказ руководства. Так будет проще. Ибуки ничего ему не ответил. Казалось, ему было наплевать, и Нацуки с нажимом продолжил: — У меня тесная квартира, но хорошая. Две комнаты есть, я одну обычно как кабинет использую, но он мне к черту не сдался. Это выданное жилье, там на первом этаже даже спортивный зал есть. Тебе полезно будет сейчас заниматься, понимаешь? Врачи сказали, мол, сердце ослабло, надо все это чинить. Ты чародей, а у нас это всегда иначе работало. Хорошо? Братец… Он позволил себе так назвать брата лишь сейчас, когда рядом никого не было, хотя понимал, что весь сраный штаб знал, как он переживал об Ибуки. Не было больше смысла прятать собственные чувства. Братец, братец… Господи, вдруг подумалось Нацуки, и его словно накрыло холодной водой. Брат ведь мог умереть. Ты воспринял его спасение как должное, пусть и нервничал, но ведь он действительно мог больше никогда не открыть глаза. Нацуки мог остаться один. Люди бы называли его Мисака-сан, потому что больше никакого другого Мисаки бы не осталось. Нет уж. Нет уж. Лучше уж навсегда остаться просто Нацуки. Его рука так сильно задрожала, что даже Ибуки, которому было так сложно сконцентрировать внимание, заметил. Он погладил его ладонь большим пальцем, и Нацуки едва сдержал слезы обиды, подступившие к глазам. Уже давно не ребенок, а как подумал!.. Так все, позорище! — Прости, — прохрипел он, вновь хватая брата за руку и стискивая их сильно-сильно, словно боясь отпускать. — Думается, что-то я задолбался, вот и болтаю всякую херню. В общей сложности брата обещали продержать в больнице около месяца, чтобы убедиться, что его жизни ничего не угрожает. Он восстанавливался не так быстро, как мог бы чародей его умений и его возраста; но оно было разумно, с учетом пятнадцатилетнего простоя и буквального возвращения с того света. Ходил он пока недалеко и очень медленно, но Нацуки то и дело старался его куда-нибудь вытащить, хотя бы в парк на территории госпиталя, чтобы Ибуки не сидел в одной палате. Он принес свою бритву, лично занялся братом, пытаясь в шутку ворчать, мол, теперь ему требовалось покупать в два раза больше пены для бритья и лезвий, хотя у него самого волосы, забавно ли, росли не так активно. Он же помогал с омовением губкой; выпросил у медсестры, потому что знал, что у Ибуки, как и у него самого, гордости было через край, и если с Нацуки он хотя бы смирился, то вот другим людям видеть себя в таком состоянии явно давать не хотел. Говорить он пока не мог, но врачи обещали, что все исправят, благо тут было полно чародеев. Может, активно болтать брат и не сможет, зато проблем с речью не будет. Но из-за перерезанной глотки нормально глотать и есть брату было трудно, и оттого питался через трубочку — и вот так медленно потерял вес, мышцы утратили форму. Он сильно похудел, напоминал скорее привидение, чем человека. Стал будто прозрачным. Нацуки приходил каждый божий день. Даже если уставал на работе, как собака. Рассказывал обо всем, что творилось в штабе, про идиотские ситуации, сплетни, вспомнил даже про то, как Сиба с Изару сцепились, словно две дикие псины, и ор стоял на весь штаб. Иногда даже засыпал прямо тут, и Ибуки сидел рядом с ним, не прогоняя и не пытаясь разбудить, будто ему просто присутствия рядом было достаточно. Примирение случилось. Оно было дерьмовым, как и любая подобная ссора двух взрослых людей, что потом заканчивалась неловкими извинениями, но они знали, что больше у них никого не было. Нацуки не хотел рассказывать про убийство Рокухиры. Пока еще было рано. Пусть брат выйдет из больницы… Он знал, что Ибуки навещали еще люди, и, кажется, среди них был Азами. Он просил Азами молчать, и тот согласился, что такие страшные новости можно было донести позже. Но Ибуки явно что-то чувствовал. В конце концов, он дураком не был. Может, конечно, дело было в том, что ему сказал что-то убийца, что пришел за его головой. Кто знал? Но одним вечером, когда Нацуки, утомленный дневной работой (расследование тянулось без должного результата; поиск убийц ничего не давал), ввалился в его палату и рухнул в кресло, Ибуки вдруг тихо — он пока мог говорить только так — произнес: — Нац’ки. Часть звуков он проглатывал. Горло медленно восстанавливалось. Нацуки поднял на него усталый взгляд, и Ибуки нахмурился. — Признавайся. — Че?.. В чем? — Азами. Был тут. Говорил. Идет… Расследование. Сраный полковник, разозлился Нацуки, неужели не удержал язык за зубами?! С другой стороны, Азами мог просто упомянуть что-то без конкретики, а Ибуки догадался сам, что это как-то было связано с ним. Да и выглядел Азами сейчас как говно, любой дурак бы понял, что что-то было не так. Он хмуро взглянул на брата, пытаясь выяснить, что тому было известно, но Ибуки продолжал сверлить его взглядом. В нем читалось — признавайся. С одной стороны, не стоило беспокоить брата еще и такими проблемами, что его теперь не касались, с другой — ему уже шел четвертый десяток, он не был наивным идиотом. Черт… Ладно, выбора не оставалось. — Что Азами сказал тебе про расследование? — Ибуки пожал плечами, и Нацуки цокнул. — Расследование… о котором упоминал Азами, оно связано с нападением на тебя тоже. Мужик, что атаковал тебя, был частью группы, которая одновременно с тобой убила Рокухиру Кунисигэ. — Рокухиру… сана? — брат заметно растерялся, и Нацуки медленно кивнул. — Он мертв? — Ага. Его убили, а мечи украли. — Ох… Больше Ибуки ничего не сказал. Не расстроился до слез, не разозлился, но явно впал в ступор, потому что не ожидал столько всего, скрытого за покушением на себя. Глядя на то, как рассеянно он разглаживал пальцами складки на одеяле, Нацуки стушевался. В отличие от мечников, он не был особо большим другом Рокухиры, поэтому его смерть была ему неприятна скорее потому, что начались проблемы. Но Ибуки был его приятелем, как и остальные мечники. Он знал его очень близко. Затем Ибуки снова поднял взгляд на него, и что-то в глазах брата ему очень не понравилось. — А что. Ребята? — Остальные мечники? — Ибуки кивнул. Черт. Он ведь не хотел говорить об этом… но было поздно отступать. Нацуки глубоко вздохнул. — В связи с похищением клинков, чтобы избежать проблем, как вышло с тобой… в том смысле, что ты умер, и контракт с «Курегумо» обнулился, что по факту дало врагу один доступный для использования меч… Их всех переправили в охраняемые зоны. — Всех? — Да. Никто больше не умер, — понял его следующий вопрос Нацуки, и Ибуки тяжело выдохнул и упал обратно на подушку. — Хорошо. Молчание продлилось некоторое время. Казалось, брат задремал. Он много спал, пока восстанавливал силы, но Нацуки чувствовал, что на самом деле Ибуки о чем-то судорожно думал. Ему и самому было беспокойно, потому что сейчас должен был последовать вопрос — а чем я хуже? Почему меня не хотят защитить, почему я в сраном госпитале? Он сглотнул, неуверенно смотря на брата, а потом все же решился: — Ты не спросишь, почему тебя… — Нац’ки, — Ибуки просверлил его взглядом, а затем сжал и разжал пальцы. — Нет меча. Боги, ну конечно его брат не был дураком. Он давно все понял. — Прости Ибуки потряс головой, а потом протянул руку. В юности это был их специальный жест; Нацуки схватил его за руку, и Ибуки погладил его ладонь большим пальцем, будто успокаивая. Не так должно было быть, наоборот! Это Нацуки должен был стать опорой для брата. Он поджал губы, все еще чувствуя злость на самого себя, но потом вздохнул и устало посмотрел на Ибуки. Срань! Они несколько лет не виделись, а он все сидел и тупил. Скажи же уже что-нибудь разумное… Он так и не нашелся со словами, а Ибуки рассеянно пробормотал: — Все норм. Не ты… виноват. Но ведь именно я тебе сказал те злые слова, именно я надоумил тебя, что ты слабак. Вдруг ты смог бы победить, если бы не прислушался ко мне, своему брату? Но Нацуки не произнес это. Он просто сел на постель к Ибуки, сгреб его в объятия, а потом зарылся носом в ворот больничной рубашки. Раньше от брата всегда пахло петрикором, грозой и дождем. Запахами «Курегумо», старой угрозы, даже спустя годы после окончания войны. Теперь — обычным мылом. Спустя месяц брату и правда позволили наконец покинуть этот сраный госпиталь, чему Нацуки был только рад — наконец-то после работы он мог возвращаться домой, а не идти сюда, за несколько остановок на поезде от берлоги. Поначалу он беспокоился, потому что в дом к Ибуки пока не совался — там шло расследование, да и некогда ему было — а его одежда явно не подошла бы брату до этого, хотя в детстве они донашивали одежку друг за другом, но, как выяснилось, волновался он зря. Короткая кома, питание через трубку и отсутствие какой-либо жирной пищи и алкоголя сделали свое дело, и теперь даже одежда самого Нацуки висела на брате мешком. До дома их подкинули коллеги. Нацуки первым переступил через порог, а потом кивнул вперед. Ибуки, чуть помедлив, прошел следом, без особого любопытства разглядывая прихожую. В служебное жилье пропуск был только по пропускам, но оформить такой Нацуки проблем не составило. Ибуки был человеком, которому руководство верило, да и даже самые козлистые идиоты понимали, почему Нацуки все это делал, оттого особо не мешали. Отправлять брата одного назад он не собирался, это было чревато. — Квартирка у меня небольшая, не наш старый дом, но зато все в шаговой доступности. Комната твоя вот тут, — Нацуки потащил брата за собой, а тот и не особо сопротивлялся. — Тут пока не особо обжито, но, видишь, постель есть, шкаф… Я тебе несколько одеял отдал, ты пока после больнички, лучше тебе особо не мерзнуть. Да и осень уже. Если что, бери одежду у меня, размер у нас примерно один. Вспомнишь, что что-то нужно забрать из старого дома, скажи, я если что притащу. — Не надо, — помолчав немного, Ибуки снова нечитаемым взглядом посмотрел на брата. — Спасибо, — затем он опустил взгляд на кейс, в котором дома Нацуки хранил оружие. — Мой меч? Ты его забрал? Нацуки ощутил, как к лицу прилил румянец. Черт, он этого не хотел показывать! — Я теперь тренируюсь с двумя клинками, — неохотно признался он, и Ибуки вдруг рассмеялся. — Серьезно? — Отвали! Я убью этих гнид, что организовали на тебя покушение. Вкусят нашей с тобой мести! Лицо Ибуки мгновенно скривилось в нехорошей улыбке. — Нашей, да?.. Ладно. Забей, — он похлопал Нацуки по плечу, а потом поплелся прочь из комнаты. — Покажи, где тут душ. С братом было… тяжело. Он вроде не слишком хандрил, не сопротивлялся и не ругался, не поступал также, как когда жил в старом доме (в те разы, когда они гавкали друг на друга), но все равно что-то было не так. Ел он немного, будто ему не хотелось, да и меню у него было простейшее, никаких изысков, отчего он все еще напоминал эхо прошлого себя. С одной рукой ему было тяжело, и он переучивался многим вещам. Где мог, Нацуки помогал ему. Стриг его сам, совсем коротко, потому что тот так попросил. Помогал побриться. Старался быть рядом, протянуть руку, хотя он знал, что брата это злило, потому что выглядело так, словно он стал немощным. Но все это было временно! Правда ведь. Скоро Ибуки придет в себя, Нацуки потащит его размять мышцы вниз, и они снова станут двумя братьями Мисака, только не будут наводить ужас на соседей, а просто будут… жить! Счастливо вместе. Во всяком случае он надеялся. От «Камунаби» в качестве пенсии Ибуки приходил неплохой такой чек, но брат ничего с этими деньгами не делал. Он вообще теперь мало чем интересовался… На улицу он сам не выходил, лишь иногда прохлаждался на балконе, и это Нацуки приходилось таскать его по всяким местам. Хотя бы пройтись до магазина. Но там он всегда держал брата близко, видя, как стекленели его глаза, когда он замечал стенд с алкоголем. Но Ибуки дураком не был. Он не просил себе ничего купить, понимая, что за этим последует. Нацуки понятия не имел, что с ним делать. Отвести к мозгоправу? А что тот сделает? Наверняка уже было поздно… Да и если нет, Ибуки бы ни за что не согласился. Гордость у них была одна на двоих, так что Нацуки хорошо понимал, как сильно это его задело. Вечером Нацуки обычно ходил в общий зал в подвальном помещении, чтобы размяться, и Ибуки от безделья плелся за ним. Наверное, ему было противно смотреть на то, что брат был в хорошей форме, а сам он теперь стал калекой, но ничего не попишешь. Если ты слаб… то жизнь скидывает тебя на обочину. Нацуки всегда жил с этой мыслью, но сейчас она ему особенно не нравилась. Да, слабаки должны отступить… Но Ибуки-то заслужил гораздо большего! Больше, чем кто угодно. Иногда Нацуки про себя мечтал о том, чтобы напали не на брата, а на Уруху, но он быстро отбрасывал эту мысль в сторону. Несмотря на то, как сильно он ненавидел этого репоголового, никто такой дерьмовой участи не заслужил. — Ты неправильно держишь меч, — произнес Ибуки, и это выдернуло Нацуки из размышлений. Он обернулся на брата, и тот повертел ладонью. — Левая рука. Из такой позиции его легко будет выбить. Обычно Нацуки бы огрызнулся, мол, хрен ли ты мне тут нотации читаешь (быдло-разговорчики он из себя даже спустя пятнадцать лет не выбил), но решил побыть хорошим братом и послушать совета. Повертел клинок в руке, а потом вздохнул и потер висок. — Н-да, херовая была идея… — Вон, у Сиракая все ученики теперь ушли, — слабо хмыкнул Ибуки. — Попроси его научить. — Мне моя шкура пока дорога! — Что ты там сказал про свою шкуру? — донесся третий голос, и братья развернулись. На пороге в тренировочный зал стоял многоуважаемый болтливый коллега, то есть, конечно же, Хагивара Икуто. Его присутствие тут чем-то удивительным не было, потому что он жил в том же блоке, просто на другом этаже (почти все, кто работал в «Камунаби» и приехал из других мест, соглашались на выданное жилье, потому что плата за квартиру была дешевле), но Нацуки почти не видел его тут. Хагивара пусть и был хорошим чародеем, но душой он был явно кабинетной крысой, и активно к этой итоговой цели шел. Нацуки сделал ему жест ручкой, мол, свали отсюда. Ибуки же смотрел на нового гостя без особого интереса. — Ой, да ладно, я просто услышал тут шум и подумал, что Нацуки-тян наконец-то перестал драматизировать и снова занялся разрушением зала. А то рабочие были так рады, пока ты взял перерыв, все тут отремонтировали. Хагивара рассмеялся, и Ибуки следом за ним чуть поднял уголки рта. Нацуки же ощутил, как вокруг него собирается электричество, и он стиснул зубы. Нацуки-тян, значит?! — Ты че, охренел, псина? Хагивара беззаботно закатил глаза. — Ой, закрой свое вонючее хлебало. — Я тебя старше по званию! — А вот и нихрена, — Хагивара ослепительно улыбнулся. — Меня недавно повысили, так что я теперь тоже капитан. Нацуки хотел возразить, мол, нихрена подобного, но потом припомнил, что Азами что-то упоминал про подчиненный ему отряд; и раз Хагивара работал под Азами, его вполне могли повысить, тем более что эти двое довольно хорошо работали. Но поздравлять этого четырехглазого он точно не собирался! Потому Нацуки огрызнулся: — Все равно я тебя старше. — Ой, дедуля, таблетки-то принял? — пока у Нацуки нервно дергалась бровь, Хагивара развернулся к Ибуки. — О, а вы его старший брат? Который дофига легендарный мечник с войны? — Ибуки медленно кивнул, а Хагивара сложил руки у лица. Сейчас какую-нибудь херню скажет, этот говнюк! — Как хорошо, что вы пошли на поправку! А то ваш младший братец сжег нам своей магией кофеварку и холодильник в столовой! Все беспокоился! — Я убью тебя! — рявкнул Нацуки, а по лицу Ибуки прошла тень уже более искренней улыбки. — Правда, что ли? — Не слушай этого дебила! — Правда-правда, — Хагивара загадочно сверкнул очками, явно намеренно играясь на нервах у Нацуки. Козлина вонючая! Все, завтра он идет жаловаться Азами, пусть уймет своего любимчика! — Ходил с такой грустной рожей, вы бы его только видели, — когда вокруг Нацуки начало собираться электричество уже опасней, Хагивара шуточно козырнул. — Ну, вы поправляйтесь, Ибуки-сан. А то бюджет у нас на технику в офисе ограниченный, а Нацуки для нее все равно что верная смерть! И выскользнул за дверь прежде, чем Нацуки со всей силы швырнул в ту сторону клинок, что пробил дверь насквозь и застрял в ней наполовину. Вот говно сраное! Нет же, пришел сюда поиздеваться, ублюдок! Он стиснул кулак и заскрежетал зубами, пока Ибуки молча смотрел Хагиваре вслед. Затем он повернулся к Нацуки и со смешком переспросил: — Правда так переживал? — Убейте меня, — застонал Нацуки. Этой ночью он спал некрепко; то и дело в голове всплывали идиотские мысли, и он раскрывал глаза, пялясь в темноту. В основном Нацуки, конечно же, беспокоился за брата. Это стало нормальным для него, вечно смотреть на Ибуки, вечно проверять, не сделал ли тот какую-то глупость. Брат не был дураком, но после войны вернулся со сломанными клыками, и Нацуки боялся, что его опять потянет к дурным привычкам. Потому, когда он услышал ночью шаги за дверью, Нацуки насторожился и оторвал голову от подушки. Найти брата было легко; он просто вышел на балкон, а не сбежал из квартиры, как Нацуки опасался. Видя его сгорбленную фигуру, опирающуюся на ограждение, что-то внутри противно заныло; он решил не медлить и вышел следом. В нос тут же ударил противный запах сигарет, которые он припрятал на черный день, и сначала он хотел рассердиться, но потом рассудил, что от одной сигаретки плохо не будет, да и Ибуки, что уж тут, простым человеком все равно не был. Такое его точно не убьет. Потому он просто примостился рядом, а Ибуки, не поворачивая к нему головы, медленно произнес: — Знаешь, ты был прав. Я совсем заржавел. — Я не был прав, — угрюмо возразил Нацуки, и Ибуки с горьким смехом стряхнул с сигареты пепел. — Ты столько лет тренировался. Взгляни на себя. Совсем немного начал драться с двумя мечами, а уже почти не отличить от опытного бойца. Я тогда про руку сказал… лишь бы что-то ляпнуть. Умным себя посчитал. Но мне нечего было добавить, — он затянулся, а потом свесил голову вниз. В ночной тьме и свете фонарей его волосы казались совсем белоснежными. — В алкоголе легко утопить свое горе. Перестаешь сразу обо всем мыслить, так хорошо… Правда иногда тоска накатывала, но в основном просто не думаешь и пьешь как не в себя. Когда тот парень пришел ко мне… я был пьян. Не в говно, но не стоял ровно. Он был так разочарован, — голос Ибуки задрожал от злости или каких-то еще потаенных чувств, и Нацуки понял, что не знал, что ему делать. — Он явно ждал сражения на смерть, а в итоге с легкостью лишил меня руки, а потом рубанул по глотке. Пару секунд заняло. Не стал даже добивать, оставил умирать, как собаку. Вот тебе и герой. — Пятнадцать лет прошло с войны. Когда-то самому Нацуки брат это и сказал. Декада прошла, зачем мне все еще быть в идеальной форме? Отстань, мне плохо. Я все еще вижу кошмары о том дне, о последнем задании. Нацуки должен был остаться тогда рядом. Поддержать брата, схватить его за руку, стиснуть в объятиях, сказать — не расстраивайся из-за той херни, что была тогда, и при упоминании которой даже вечно раздражающий Уруха темнел лицом. Реально же декада прошла. Но тогда он наорал на брата. Оскорбил его, назвал слабаком. Когда он поднял взгляд, темный город взглянул на него в ответ, словно ожидая, исправит ли Нацуки свою ошибку. Столице было все равно на старые обиды, она жила настоящим, и Нацуки должен был решать сейчас, а не ждать у моря погоды. Он немного подумал, а потом прижался к брату боком. Ибуки не стал возражать. Швырнул сигарету вниз с балкона, а потом положил ему голову на плечо. В детстве они поступали наоборот. В детстве это всегда Нацуки прибегал к брату и просил похвалить его, или жаловался, и Ибуки обнимал его, а Нацуки прятал лицо в его воротнике. Теперь же они поменялись местами. — Мне так стыдно людям в глаза смотреть. Как твоему приятелю сегодня. Они-то думают, что я какой-то там великий мечник. А я просто алкоголик. Пил дольше, чем дрался. — Но ты-то все еще великий мечник. Если бы не ты и другие пятеро, то война бы… — Иногда я думаю, — оборвал его Ибуки, — если бы Он оборвал мою жизнь тогда, было бы проще? Нацуки ощутил, как похолодели его руки. Это была одна из тех загадок, что скрывались за пеленой последнего задания. После которого Самура вырезал себе глаза, брат спился, а Рокухира решил скрыться от людей прочь. — Кто — он? — Ну как же. Это… — Ибуки вдруг замялся. — Ах да. Ты же не знаешь. Вам никому не говорили. Нельзя, гостайна. — Ты можешь рассказать мне, если тебя это гнетет. — Нет, — голос брата вдруг зазвучал твердо. — Не хочу тебя еще в это ввязывать. Да и вообще-то это нарушение закона, уважаемый капитан Мисака Нацуки, — названный хмыкнул, пошедший в «Камунаби» только потому что позвали после войны, а не из уважения к государству и закону в частности. — Неважно. Не слушай меня, я опять ерунду говорю. — Если тебе плохо, то это не ерунда. — Прости, Нацуки. Такой себе я братан. Все ною и ною. — Да ладно уж. У тебя есть повод. А я в этот раз не буду козлом и выслушаю. Помедлив, Нацуки положил руку брату на голову и потрепал по волосам, и Ибуки сдавленно хмыкнул. Они простояли так некоторое время, и Нацуки вглядывался в тьму перед собой. Близился экватор октября. Становилось все холоднее. Сам он не особо мерз, вечно тренируясь, а вот Ибуки так и не мог набрать вес обратно, оставался мешком костей. И все мерз и мерз… Словно взяли и потушили пламя в душе. А оно-то должно гореть! — Хочешь? Я возьму отпуск на работе, поедем в родной город. Родню повидаем. Все эти раздражающие рожи. Опять с дедом поругаемся, он до сих пор жив, точно будет орать, мол, как мы его вдвоем бесим, больше, чем папаня. Может, получше станет. — Нет уж… — помолчав, Ибуки выпрямил спину, а потом уставшим взглядом вперился в него. — Не трать на меня столько времени. Лучше строй карьеру. Это мне надо постараться найти себе занятие, чтобы не зачахнуть. И вообще, поздно уже. Пошли спать. — Посидеть рядом? — предложил Нацуки. Он вспомнил, как когда гремел гром за окном, они, еще дети, прятались под одним одеялом, и Ибуки рассказывал ему всякие небылицы про духов грозы и так далее. Нацуки, еще мелкий, в это все верил, а потому боялся еще больше, и Ибуки всегда потешался над ним. Но прошли те времена. Они оба уже не были детьми. Но Ибуки посмотрел на него… поджал губы, а потом прошептал: — Недолго. Иногда просто страшно было остаться одному. Наверное, в этом смысле, Нацуки никогда не сможет понять брата. Он не знал ничего о последней миссии, которая, казалось, сломила слишком многих. Из-за нее Ибуки потерял свой стержень. Для него все это было далеко и непонятно. Но один раз он уже нагрубил брату, оставил его одного, отчего тот запил еще больше, и это вылилось в то, что опасность он встретил не крепко стоя на своих двоих, а с бутылкой в руке. В этот раз Нацуки такого не допустит. Это был урок и ему самому. Гордыня один раз утерла ему нос, когда выбрали не его, а Уруху. Надо было быть спокойней. И терпимей. Он сел рядом с постелью брата, а тот тяжело выдохнул и закрыл глаза. В полутьме было видно шрам на его глотке, ровную глубокую полосу, которая так и не оборвала его жизнь. Но Ибуки не уснул сразу, потому что потом прохрипел: — Тупо, да? Мне уже, блин, столько лет, а я как ребенок. Посиди рядом с постелькой, тьфу. — Да ладно, — Нацуки фыркнул. — Ты помер и воскрес. Скажи спасибо, что заодно не решил пойти по стопам Самуры и не резанул себе глаза. — Сеити тоже тяжело было… — Ибуки помолчал. — Он хотя бы семью завел. Нацуки закатил глаза. — Ага, и развелся. Весь штаб про эту историю слышал. Не смог даже с дочкой жить, мол, ой, я ей проблемы создаю, — он слышал эту байку крайне опосредованно, но все равно решил, что на такой пример не стоило особо долго глазеть (каламбур не задуман). Самура тоже любил драматизировать, и Нацуки помнил, что он был таким еще в время войны. — Так что не ссы, братан, если думаешь, что много ноешь. Вот есть настоящий чемпион. — Нацуки, ну ты и хамло, а? А еще другими помыкаешь. Самура тебя старше, так-то. Он пнул брата пяткой в бок. — Спи давай. Мне, в отличие от тебя, завтра на работу. — Думаешь, — голос брата заставил его застыть, — я правда настолько ослаб? — Морально, наверное… — Нацуки замялся. — Что-то же заставило тебя начать пить, а Самуру — вредить себе. Но это не твоя вина. Я так думаю. Ибуки ничего ему не ответил. В ночной тишине было слышно, как на стене шли часы. Тик. Так. — Да уж, — вдруг пробормотал он. — Что же вы там такое увидели?.. На последней миссии? Почему больше никогда не было слышно о шестом вашем друге, хотелось спросить ему, но Нацуки догадывался, и от этого ему становилось не по себе. Когда же брат посмотрел ему в глаза, он поджал губы. — Мне показалось, что тогда я увидел настоящий ад. — И до сих пор вспоминаешь его? — Такое сложно забыть. Нацуки шумно сглотнул. — Прошло пятнадцать лет, — тихо проговорил он, а потом протянул руку. Пальцы у Ибуки теплыми не были, но и не ледышки, как в первые недели. — Забудь про это. Все, оно кончилось. Теперь ты в безопасности. И я рядом с тобой. Поддержу тебя во всем… кроме алкоголя, с этим нахер сходи. Ибуки просто тихо рассмеялся, но затем закрыл глаза. Нацуки же наблюдал за ним: за тем, как он медленно погрузился в сон, как медленней стало его дыхание. Как исчезла морщинка между глаз. В больнице он боялся, что брат больше никогда не проснется. Что не посмотрит на него, что не скажет даже слова. Но все закончилось хорошо. Нацуки успел вовремя. Но Ибуки все равно этого не заслужил. Да, его спасли, но гордость воина пострадала. Врага не победил, даже умереть в схватке не сумел. Поэтому Нацуки должен был найти и убить этого говнюка, что пришел к его брату только за тем, чтобы потешить свое самолюбие. Ничего. Нацуки со всем разберется. А Ибуки отдохнет. И вспомнит, что он не один. Он этого заслужил. Когда вечером зазвонил телефон, Нацуки хотел огрызнуться звонившему, мол, знай время, когда трезвонишь; было около полуночи. Ибуки торчал в гостиной; по телевизору показывали какую-то невероятно сопливую мелодраму, и отчего-то они, два взрослых дебила, ее смотрели. Ну, Нацуки-то смотрел ее, потому что все на работе это дерьмо обожали, а потом обсуждали, и его задолбало быть в стороне. Плюс к нему навязалась Шиюми, которая явно планировала взять его в оборот во второй раз, чтобы утереть нос кому-то (быть может, Хагиваре, они зубки друг другу часто скалили, а еще и команда, тьфу), и Нацуки был не то, чтобы против, она была забавной… в смысле, для служебного романа, на что-то серьезное он готов не был. Да и сама Шиюми тоже. Ибуки же просто было скучно. И этот звонок оторвал его от новой серии. Срань. Надо было поскорее с этим заканчивать. Он уныло взглянул на брата, а потом поплелся к телефону, что стоял в гостиной. Трубку без провода он так и не купил, потому сидел на привязи, как собака. Сорвал ее и резко бросил: — Алло? — Нацукии-и-и-и! Истеричные нотки едва ли его не оглушили. Голос на том конце трубки заставил его похолодеть от ужаса, потому что он узнал эти вопли, что доводили его до трясучки еще во время войны; ему звонил Уруха Йодзи. Уруха, мать его, Йодзи. Сам факт того, что этот придурок нашел его домашний номер так потряс Нацуки, что он не сообразил даже разозлиться, и оторопело пробормотал: — Откуда у тебя этот номер? — О, я спросил, — Уруха ответил это так беззаботно, словно у каждого второго был домашний номер Мисаки Нацуки. Потом он снова продолжил хнкыкать своим раздражающим голосом. — Нацуки! Я так рад, что ты ответил! Мы так давно не говорили! Я тебе пару раз даже писал, неужели ты не получал мои письма? Даже билеты в театр слал! Нацуки решил промолчать, что письма сжигал, а билеты раздавал коллегам. Он мгновенно потемнел лицом и прорычал: — Я вешаю трубку. — Погоди, Нацуки! — голос Урухи зазвучал серьезней. — Я слышал, ты смог спасти Ибуки-сана. Становилось очевидно, каким образом противник узнал что-то в «Камунаби», потому что они, видимо, были не серьезной правительственной организацией, а стайкой девиц, которая обожала сплетничать! И нет, посмотрите, опять эта собака называет брата уважительно, а к Нацуки обращается как к равному! Но он решил сдержать свой гневный порыв на попозже и шумно выдохнул сквозь зубы. — Да. Это так. — Ты сейчас дома, да? Ну, в смысле, очевидно, что дома, но я просто для приличия уточняю, — Нацуки был вот настолько близок к тому, чтобы повесить трубку и вырвать телефон из провода, чтобы вышвырнуть его в окно. Не дай бог Уруха Йодзи опять позвонит. — А брат твой с тобой? — Зачем тебе? — Странный ты, Нацуки! Очевидно, я хочу с ним поболтать. — В полночь?! — Это единственное время, когда я смог выбить себе время поговорить. Если не нравится, спрашивай с капитана Фусими, почему он такой упертый и не дает мне немного поболтать со старым коллегой, хотя постоянно висит на проводе со своими. И не надо на меня так смотреть! Я тут под охраной, а не в заключении! О, понятно. Значит, это Фусими разболтал домашний номер Нацуки. Они не то, чтобы приятелями были, но знали друг друга и пару раз ходили выпить, но теперь все встало на свои места. Под кем он там работал?.. Надо пожаловаться его руководству… Но его, признаться, позабавило, что Уруха начал зубоскалить с молодым капитаном. Фусими, кажется, был младше их на несколько лет. Что, не так весело, когда тебя всякие юнцы не уважают? То-то же! — Ну так что? — Уруха вернулся от своего спора с капитаном охраны. — Позовешь брата? — Ладно… Только недолго! Нацуки не особо хотел тормошить Ибуки лишний раз, но просьба вроде бы звучала даже адекватно, и Уруха проявил уважение хотя бы к брату. Конечно, хотелось послать его нахер с такими требованиями под ночь, но, если Фусими и правда жмотился… Хер с ним, один раз он на это глаза закроет. Когда Нацуки позвал его, Ибуки сначала не понял; когда же подошел и взял трубку в руки, с той стороны донесся уже знакомый скулеж, такой громкий, что Нацуки услышал все, даже не держа трубку в руках. — Ибуки-са-а-а-ан! Я так рад, что ты не умер! — Уруха. Лицо брата посветлело, на губах появилась улыбка. После нескольких дней, когда он ходил мрачным, погруженным в свои мысли, это было приятное новшество, и Нацуки ощутил, как расслабились его плечи. Ладно, черт с ним, с Урухой и его полуночными звонками. Если брату от этого станет полегче, то можно и стерпеть. — Господи, я себе места не находил, когда все услышал. Мне этот хрен в тупой шапке, капитан моей охраны, сказал, мол… не надо на меня так смотреть, дурацкая же шапка! Ибуки-сан, ты бы ее видел. Тупая бандана. Ай, не надо пинаться! Ну так вот… Рокухиру-сана убили, я думал — ну все, вот так и помирать можно, а потом он сказал, что на тебя напали, я уж испугался, что и ты был убит, но потом меня заверили, что ты был в коме… А потом рассказали, что ты был жив! Я, конечно, расстроен из-за Рокухиры-сана, но я так рад, что ты жив, Ибуки-сан!.. Уруха продолжал болтать всякую чушь, попутно переругиваясь с капитаном своей охраны, а улыбка на губах у Ибуки росла все шире и шире, и Нацуки думал — давно же я не видел брата таким счастливым. Наверное, с самой войны. Вот так медленно удавалось втягивать Ибуки в повседневность; постепенно, без лишней спешки. Да, это было тяжело. Но Ибуки слабаком не был. Нацуки зря так про него говорил, ошибался. Поспешил с глупыми выводами. Брат не смотрел даже на алкоголь, держался, а курил очень редко, максимум одну сигаретку в неделю; особо не тренировался, боялся нагружать сердце, но вроде бы не сачковал. Даже писал письма своим старым приятелям, и чаще всего — Урухе, потому что Урухе явно было погано на душе. Так Нацуки казалось, но что-то во взгляде брата — что-то нехорошее, тоскливое — все равно осталось, что-то все равно его угнетало… Выедало его душу изнутри. Тот быстрый бой и короткое путешествие на тот свет явно сломали в нем больше, чем виделось. Он улыбался, но это было неискренне. Он не пил, но когда Нацуки тренировался, то подолгу наблюдал за ним, и в его взгляде чувствовалось что-то, что Нацуки никак не мог поймать. Наловчился писать и делать все левой рукой, но порой долго смотрел на нее, словно пытаясь отыскать что-то взглядом. Ибуки никогда не возражал, когда Нацуки приходил к нему ночью и ложился рядом, словно ему было приятно просто присутствие брата рядом. Зияющую пустоту в его сердце ничто не могло заполнить. Верно говорили, магические клинки — как наркотик. Один раз попробуешь, и потом не сможешь вернуться. Все мечники так говорили. Даже Уруха. Он и стал невольной жертвой для разговора, когда Нацуки не смог сдержать тревоги в себе, а Уруха позвонил в тот единственный час, когда Ибуки вышел на улицу, чтобы купить сигарет. Делиться с этим олухом чем-то Нацуки не хотелось, не слишком-то высокого он был мнения об умственных способностях Урухи Йодзи, но ему был нужен кто-то, кто знал, что случилось на последней миссии, и кто мог понять Ибуки. К сожалению, Самура был из тех, с кем Нацуки контактировать в принципе бы не стал, как и другие двое, а вот Уруха подходил по всем параметрам, видимо, где-то в душе все еще питая надежду стать приятелями. Когда он пожаловался на то, что понятия не имел, что делать, он ждал, что Уруха сморозит что-то глупое. В общем-то, он просто хотел выговориться. Но ответ этого остолопа внезапно удивил его, потому что серьезным голосом Уруха сказал: — В последний раз я видел нечто похожее, когда Самура решил ослепить себя. Будь осторожен и не выпускай его из виду. Я знаю, что вряд ли он попробует сделать это, потому что уже один раз умер, но все равно будь с ним рядом почаще, — помедлив, он аккуратней уже добавил: — Ибуки-сану тяжело. Понимаешь, Нацуки, я знаю, что ты злишься, что Рокухира-сан тебя тогда не выбрал, но на самом деле магический клинок — это одновременно и благословение, и проклятье. Вместе с огромной силой, на нас шестерых легла ответственность за ход войны. Если бой, в котором ты находился, был проигран, все винили тебя, мол, какой же ты мечник Рокухиры, если так облажался? И так далее. Тебя видели не человеком, а богом войны. Это сложный статус… Проиграв тому врагу, Ибуки-сан наверняка подумал, что, мол, его избрание было ошибкой. Что Рокухире-сану надо было выбирать другого человека, и тогда, может быть, наша последняя миссия пошла бы иначе, а он сам бы не стал причиной, по которой «Хисяку» получили бы «Курегумо». Но это не так. Любой из нас был бы убит. Это так кажется, мол, что я или Самура продолжали тренироваться, и, значит, бой мог пройти иначе. Но враг был чародеем, а у нас был бы только клинок в руке. Богов не существует. Мы все люди. Наш враг выбрал Ибуки-сана, потому что до него было просто очень легко добраться. Он всегда был один. И это моя вина, подумалось Нацуки. Мне нельзя было его бросать. Если бы я был рядом, то враг не напал бы. Может, убили бы Самуру. Нехорошо было так говорить, то Нацуки никогда не скрывал, что был эгоистом. Он хотел для своих любимых лишь самого лучшего. Повезло, что удалось откачать брата. А если бы он умер?.. Ему снова вспомнилось лицо Ибуки, когда они нашли его во дворе со вспоротым горлом. Таким бы он запомнил последние мгновения брата? — Что же за хрень случилась на последней миссии?.. — Это гостайна. — И ты туда же… — Это так, — в голосе Урухи проскользнула улыбка, но отнюдь не веселая. — Мы совершили страшный грех. Ну, не мы конкретно… Скажем, это очень сложная ситуация. Но я понимаю, почему Ибуки-сан так мучается. Поверь мне, это настолько страшно. — Значит… Думаешь, нужно время? — Нет, — ответ Урухи прозвучал строго, и впервые в нем Нацуки услышал не придурка, которого терпеть не мог, а человека, которого многие уважали. Героя войны. — Время не лечит. Это романтическая чушь. Посмотри на Самуру. Помогло ему время? Твоему брату нужно, чтобы кто-то был рядом. Поддержал его. — Я и так вечно рядом. Неужели недостаточно? — Ну, Ибуки-сан в порядке, — категорично заметил голос на том конце провода. — Города не сразу строились. Неожиданно, этот разговор воодушевил его куда больше, чем хотелось бы от болтовни с Урухой Йодзи. Чудеса, не иначе. Повесив трубку, Нацуки некоторое время смотрел в стену, не зная, что делать дальше. Уруха считал, что он все верно делал. Просто нужно было еще больше времени. Пятнадцать лет в душе брата гнила рана, а теперь она медленно закрывалась. Ему просто требовалось еще немного помощи, потому что Нацуки слишком быстро ожидал результатов. А они были! Значит, время он тратил не зря. Крепко задумавшись, он пропустил момент, когда во входной двери начал ковыряться ключ, а потом внутрь вошел брат. Они мало виделись после войны, и у Нацуки он всегда ассоциировался с их временем в босодзоку, когда они оба носили фирменные куртки; теперь же, в обычном одежде, он выглядел будто бы неправильно. В руках у него была зажата свежая пачка сигарет с расковырянной крышкой, и от него пахло никотином. Стягивая кроссовки, он замер, удивленно смотря на Нацуки в прихожей, что смотрел на него. Ибуки растерянно моргнул. — Ты чего? — Уруха звонил, — Нацуки решил сыграть в полуправду. — Опять мне мозг вынес своей тупой болтовней. — А-а-а… Ну, ему скучно, — Ибуки отшвырнул кроссовки в сторону и поравнялся с братом, а затем всучил ему в руку пачку. — Он там застрял с четырнадцатью людьми на неизвестно какой период времени. А он у нас не из тех, кто любит сидеть взаперти. Вот и изнывает. Бедолага. — Да он скорее по Рокухире ноет, — беззлобно огрызнулся Нацуки, а потом достал одну сигарету. Угрожающе потряс кулаком перед Ибуки. — Не кури слишком много! Тебе вредно. — Жить тоже вредно, — лаконично заметил брат и рассмеялся. Вдвоем они вышли на балкон, и закурили. Ночь сегодня была особенно хороша — свежая, морозная. Близился конец декабря, и город начали украшать к встрече нового года. Сквозь световое загрязнение было видно звезды, пусть и нечетко. Подняв голову кверху, Нацуки затянулся и подумал, что вот уже полгода прошло с момента, как все изменилось. Полгода как они с братом снова были вместе. Как в юности… Ну, почти. Когда он рассмеялся собственной мысли, Ибуки странно на него посмотрел. — Знаешь, как говорят? Смех без причины… — Заткнись, — огрызнулся он, но рассмеялся. — Я вот тут подумал… Ты бы в молодости мог подумать, что я буду работать в военной полиции, а ты разжиреешь и станешь пьяницей? И что мы разойдемся. Если бы мне кто-то такое предрек, я бы ему знатную взбучку устроил. Типа, что за хрень ты мне тут втираешь? А по итогу? Сраная комедия. Ибуки сначала молча смотрел на него, а потом медленно растянул губы в ухмылке. — Ну да, вот от тебя я работы в «Камунаби» точно не ожидал. А сколько разговоров-то было, мол, фу, мусора… — Иди в жопу! — Прости, Нацуки, но я за тобой не пойду. Не все свои убеждения я отбросил. Он пихнул брата в плечо рукой и раздраженно фыркнул. — Самый умный тут, да? — Явно поумнее тебя. Они оба рассмеялись, а потом Ибуки внезапно замолчал. Когда он посмотрел на Нацуки, тот увидел в его взгляде всю ту же невыразимо глубокую тоску, непроглядную тьму, но в этот раз в ней словно сверкало что-то другое. Может, фрагменты счастья. Они снова были вместе, как и обещали друг другу годы назад. Не в ссоре, и оба были живы, невзирая на то, что было. Да, брат изменился. Сломался, а сейчас медленно выстраивал все вновь. Но в этот раз Нацуки был готов помочь ему, потому что знал, что пока он будет рядом, с братом тоже все будет хорошо. Порой только и требовалось, что протянуть руку помощи. В темном городе наконец-то зажглись огни. Он дернулся, когда Ибуки вдруг произнес: — Знаешь, братишка, скажу тебе честно. Я об этом много думал… но не особо хотел признаваться, — он снова облокотился на край балкона и затянулся. В воздухе сверкнули искры. — Если бы ты постоянно не был рядом, думаю, я бы опять запил. Иногда вот сижу… думаю… от одной рюмочки плохо же не станет, да? Но потом думаю, что ты на меня снова посмотришь, как на слабака, и аж тошно становится. — Слезать с таких привычек тяжело. — Думаешь, я слабак, да? — Нет, — твердо произнес Нацуки, и ему вспомнилось, как на него точно так же недавно рявкнул Уруха. Одно простое слово, а сколько силы. — Я думаю, ты просто человек. А людей без слабостей не существует. Ибуки ничего ему не ответил. Он слабо улыбнулся, докурил сигарету, а потом потушил ее в пепельнице, заполненной до краев. Закутался в куртку и привалился боком к Нацуки, и тот крепко обнял его. От брата пахло сигаретами и дешевым мылом. Не близящейся грозой, как раньше. Но было ли оно так важно? Главное, что он был рядом. Что Нацуки не остался один, что никто не стал называть его просто «Мисака-сан». Что они снова были вместе. Ибуки похлопал его по спине, а затем потрепал по волосам, и Нацуки прикрыл глаза. Признаться, он скучал по этому. Говорили, что сердце солдата навсегда оставалось на войне. Но он наконец-то ощутил: да, все в полном порядке. Наконец-то я счастлив, потому что дорогой мне человек снова рядом. — Все в порядке, братец, — прошептал он. Где-то вдали, показалось, ударил гром.