АртХаос

Дью полыхал. Еле отсидев в душной гримерке, в тесном трансфере до отеля, на смердящем какими-то духами ресепшене, в номере Дьюдроп наконец дал волю огню и вспыхнул алым пламенем. Усталость рокотала в острых плечах, сгорбленной спине, бешено бьющемся хвосте и наклоне головы. Если бы не рокочущая злость, Дью давно бы отрубился прямо в коридоре или максимум под холодными струями душа. Но нет же, угораздило полыхнуть, да с размахом. Да до такой степени, что даже паника захлестнула. Как бы не истлеть в собственном огне. Гулю не повезло не сродниться со своим вторичным элементом. С пламенем шутки плохи, протянешь палец — руку откусит. Но что, если Дью и был языком этой стихии, но никак не мог себя понять? У его предшественников такого не было. Ифрит весело гоготал, когда не мог потушить извивающиеся огнем волосы даже напором ледяной воды. Альфа более благосклонно и сочувственно молчал, иногда советуя выпустить пар "на стороне". Дью знал, что это значило. Но гуль упорствовал, потому что знал — прямо-таки искренне веровал! — что ни палочник-Маунтин, ни нежно-романтичный Рейн, ни гибкая Рора, ни аппетитные Кумулус и Циррус не смогут утолить и погасить пламя с помощью постели. Оставался только Свисс. О, как же от этого гада сводило челюсть. Прямо до скрежета притупившихся клыков. Свисс пах кориандром, сексом. Свисс вечно мёрз, никакая грелка и батарея его не брала, сволочь такую. Сволочь, потому что свое ледяное тело он находил, куда пристроить, и не всегда гулю, попавшему под раздачу, это нравилось. Маунтин стоически выдерживал всего несколько минут, Рейн ежился, складываясь в клубок, чтобы поменьше контактировать с ледяными лапищами, Аврора поскуливала, ударяя по бедрам Свисса хвостом, и тот, сжаливаясь, уходил за новой жертвой, а Кумулус и Циррус просто не забывали закрывать дверь в своё девичье царство. Неположено всяким отморозкам туда совать свой лисий нос. Дью же, шипя и ругаясь, прижимал ручища Мульти к своему животу (между прочим, самому чувствительному и горячему месту) и вслух высказывал, сколько минут сегодня Свиссу позволяется пользоваться услугами профессиональной грелки. Но, конечно, тот не гнушался хватать Дьюдропа за плечо, отворачивать его голову от часов, влажно целовать кривящиеся губы и лежать столько, сколько захочется его наглому сознанию. Но, как назло, стоило огненному заполыхать, Свисса не было рядом. Сбегал ли, прятался ли — это неважно. Важно то, что его не было. Какое же гадство. Но конкретно сегодня в охваченном огнём сознании Дью промелькнула мысль, не отличающаяся чем-то гениальным. Может, Мульти не сбежал, не осознав еще, что этажом выше от его номера страдает бедный и несчастный Дьюдроп. Унизительно? Возможно. Но гордость — плохое топливо для того, кто грозится стать пеплом. И если Мульти брезгует пойти к огню, то огонь пойдёт к нему. × Свисс распахнул дверь, отмахиваясь от искр, летящих по дуновению сквозняка прямо в номер. — Ну что за пылкая натура, — Сви подносит к смуглому лицу электронку, отвратной химозой опошляя благородный аромат кориандра, — Чего надобно, старче? — Обними, — Гудит костёр на ножках и тянет пылающие руки к состайнику, намереваясь схватить за пояс штанов и за него притянуть Мульти к себе в пламенные объятия. — Ну нет! Свисс возмущается и легонько хлопает по рукам, чтобы прекратили несанкционированное покушение на легко воспламеняемые пижамные штаны. Но после соприкосновения с жаром, Сви недовольно дует на едва обожженные ладони. — Видок у тебя жуткий, конечно, — Мульти хихикает, — Ладно, заходи, чучело-мяучело, пока тебя не увидел кто. Дью поплелся вперёд, пока Свисс, высовывая лохматую кудрявую голову, осматривал длинную череду одинаковых отельных дверей на присутствие свидетелей. Но этот этаж особо не кишил постояльцами. Повезло. Мульти гуль щелкнул замком, блокируя дверь картой-ключом, и обернулся к коллеге, унюхивая запах паленого. Дьюдроп стоял посреди просторного номера, сгорбился, как костёр, непокорно сражающийся с ливнем. С волос, ставших сплошным плотным огнём, капали искры. Прямо на недешёвый, между прочим, ковёр. Оставались мелкие, тлеющие отметины. — Осторожнее, — Фыркнул Свисс, но без злости, скорее со снисходительностью. Понабрался от Маунтина, наверное, — Сожжешь казённое добро и выставят министерству нехилый счёт, как компенсацию. — Горит, — Простонал Дью. Голос трещал, как хворост, по которому щедро потоптались ногами, прежде чем подпалить, — Всё горит. — Забавное наблюдение, факелок, — Свисс с грацией кого-то из кошачьих подошёл ближе. Жар бил в лицо волнами. Нет, он не боялся огня, боялся потерять контроль, который был необходим гитаристу. Гадость, — И что, я по-твоему огнетушитель? Лед и пламя — аннигиляция, ты истлеешь, а я растаю. Согласись, не очень-то и радужно, м? — Но ты не ледышка, не ври, — Дью шипит и от гнева хочет плюнуть в красивое лицо бэк-вокалиста и разукрасить точеную скулу глубоким шрамом. До мяса, — Просто по полу пора перестать ходить босыми ногами! Хоть бы носки надел, отмороженный! Свисс фыркнул, игриво виляя длиннющим хвостом. — Остынь, кокетка. У тебя проблемы с самовоспламенением, а я независим. Дроп заскрежетал зубами, сжал кулаки, а из-под его когтей брызнули багровые капли расплавленного.. чего-то. Они шипели, окрапляя измученный ковёр. Свиссу почему-то было жалко только этот кусок ткани, а не бедного и несчастного.. Вы поняли, кого. — От того и шляешься по стае, пытаясь найти беспристрастный обогреватель? — Рявкает Дью и наступает, — Почему-то эту функцию выполняю только я! Безвозмездно! — Потому что остальные просто тёплые. А мне нужен жар, — Фырчит, не пугаясь приближающегося пекла, Мульти. — Забирай. — Я хрустальный, растаю, — Сви оскалился. — Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Пламя дрогнуло, взвилось с новой силой и поколебалось, словно от сильного потока ветра, разрывающего прохладу своим потоком так, чтобы оголилось осунувшееся бледное лицо и голодные глаза. Свисс оказался очень близко, сплел их хвосты, толкнулся, шутливо боднувшись рогами и встречая такой же сильный отпор. Все же не все силы покинули рогатого лид-гитариста. Дью готов был впасть в почти подростковое смущение, когда увесистая когтистая ладонь Свисса легла на вздымающуюся грудь и надавила, прорывая оставшийся слой едкого пламени. Сначала оно думало наброситься на руку, сгрызть до костей, но под напором прохладных пальцев отступило. Свисс ухмыльнулся, наклонился вперёд, к шее, скрытой где-то в кострище, прижался к кадыку. Языки огня лизнули его лицо, пытаясь отвоевать территорию, но стоило клыкам мазнуть под челюстью, как Дью ощутимо содрогнулся и стух. Неестественно белую кожу окрапило пеплом. По спине ударили рассыпавшиеся локоны светло-русых волос. Кулаки разжались. Под уменьшившимися когтями залегла запекшаяся кровь. Свисс резко развернул Дьюдропа к себе спиной, разорвал связь двух хвостов и, путаясь в густой шевелюре, приказал: — Подержи свою волосню, Рапунцель. Мульти перебросил волосы вперёд, задрал футболку (то, что от неё осталось) и, смахивая и отплевываясь от угольного пепла, оглядел загривок. В заведенном состоянии от него вплоть до основания хвоста тянулась бы полоса кобальтовых чешуек. К счастью, ни одной не обнаружилось. — Ну, порядок, — Свисс отряхнул руки от пыли с довольной улыбкой, что растаяла, стоило Дропу медленно повернуться обратно. Серо-голубые глаза были все ещё наполнены мрачным голодом. Прежде чем Мульти успел уронить с языка без костей похабную шутку, Дью обвил его аппетитные бедра хвостом, вцепился ему в затылок, сминая пальцами и путаясь ими в непокорных афро-кудрях. И притянул к себе, принудительно-добровольно целуя. Языки-дуэлянты столкнулись вместе. Отточенные за семь лет самых, счастливых" лет жизни атаки били по животу, который поджимался и крутился спиралью, пульсируя и раздвигая огонь пуще прежнего. Но Свисс не позволил, провокационно сжимая своими ладонями горячую шею. Губы опустились к мокрому подбородку, снова под острую челюсть, к кадыку, к ключицам. Одновременно с этим на колени опустился и Свисс. — Знаешь, я планировал заказать себе в номер "Секс на пляже", позвать гулетт сыграть в дурака, — Прохрипел гуль и с треском разодрал остатки футболки. Ранее на ней был вполне привлекательный принт: два скелета, купающихся в треугольном бокале мартини. И сверху вдохновляющая надпись — «Life is too short». — Поздно. × Бледные горячие руки скребли простынь. Смуглые холодные руки удерживали изнывающее тело снизу за талию, чтобы не Дью не уполз к изголовью стонущей кровати. Гитариста трясло. Хвост жалобно барабанил по смятому в стороне одеялу и пытался спрятаться в его белизне, чтобы скрыть стыд владельца. О да, Дью было стыдно настолько, что подобрать сопли и вспомнить, кто сейчас имеет его пальцами, он не может. Не хочет, скорее. Только не думать о Свиссе, только не дышать, только не насыщать воспламеняемые вены кислородом. Иначе будет бум, в нос врежется кориандр и химоза виноградного вейпа. — Дью, бедра. Расслабь, — Мульти захватывает его плечо и тут же кусает его, влажно проезжаясь по оставленной отметине языком. — Не могу, — Надрывно шепчет Дроп и шикает, кусая обветренные губы, — Не могу и всё. Всё будет, когда Свисс скажет. Это аксиома, доказывать не нужно, нужно просто усилием побороть страх, появляющийся каждый раз в постели с отморозком, и позволить ему отлюбить себя до искр. Ослабшую тушку слегка шлепают по ягодице, слегка оттягивая её, и ставят в коленно-локтевое положение. — Хотел бы я спеть тебе дифирамбы, как я люблю твой зад, — Хихикает Свисс прямо над ухом и чмокает его мочку. Холод проникает в кожу, мясо, ребра, прямиком к сердцу. Мурашки бегут по спине, прогибающейся в немой мольбе. Невыносимо, блаженно. Дью чувствует себя раскаленным и неаккуратным шмотком металла, который силой извне опускается в воду, и он шипит, противится, покрывается трещинами и пропускает мороз сквозь себя. Свисс медленно, церемониально провел ладонью вдоль выступающих позвонков, от шеи до хвоста, заставляя того застонать, когда Мульти вновь входит в него. Уже не пальцами. Надо же так разомлеть.. В ответ на боль Дроп мычит через плотно сжатые губы и до скрежета сомкнутые клыки. Собственный член болезненно утыкается в жёсткий матрас. Дьюдроп рискнул бы себе помочь, но тогда его — действительно, слишком гурманическая — натура перестала бы гнаться за необходимым азартом. Колени, кажется, уже не выдерживают. Дью сорванным голосом зовёт Свисса по имени. Мульти двигается внутри с методичной точностью метронома, обманчиво ласково, обман, всё — обман. Каждый толчок — ледяной шок. Затем следует волна жара, которую извивающийся гуль не в силах осилить. Он — печь, которую пытаются загасить жидким азотом. Треск, пар, адово шипение. Когти рвут простыню, хвост сжимает голень Свисса, живот скручивает от разрядки и прошивающих насквозь зрачков отморозка. Те были словно чернильные сосновые иглы. И смотрели с такой любовью, что стены таяли мороженым, а Дью медленно растекался лавой. Уже не под ним, а рядом, учтиво обнимаемый. — Жесть, — Только и может сказать гитарист. — Ты никогда не думал заняться вокалом? Восхитительно кричишь. Как гитара, — Свисс выдыхает в лицо покрасневшему Дропу облако виноградного дыма, вовремя увернувшись от когтистой ладошки, целящейся в кошачий глаз, — Остынь. — Ты бесстыжая, — Дью седлает бедра Свисса, — Вонючая, — Блондин ловит голову хохочущего гуля за рог, — И гадкая ящерица! На это заливистый смех только усиливается и Дьюдропу приходится позорно стечь с бёдер гогочущего демона и мстительно ущипнуть за бок. – Ау! Дью удовлетворяется даже такой реакцией и утыкается носом в шею Свисса. Запах тупого кориандра портит запах тупой электронки. — Где твой вейп? — Под моей драгоценной жопой. — Я сожгу его. — Рискни.