По образу и подобию

Они никогда не называли её по имени. Иногда Джанет думала, что это так жестоко, как очередной пример показать кто она для них на самом деле. Имя заставляет помнить, что перед тобой человек, а не бездушная кукла для чертовых опытов. Имя цепляется за совесть, мешает говорить «объект» таким ровным голосом, будто речь не о человеке, а о лабораторной крысе или пробирке. А крысу не жалко. Пробирка не дрожит, не плачет, не просыпается ночью от тихого звука шагов в коридоре. Для них она была объектом. Проектом. Непонятной и не изученной диковиной. Делом, которое тянется слишком долго, чтобы в конце ещё осталось место для сочувствия. Джанет жила здесь шесть лет. Достаточно, чтобы перестать отмечать даты на стене и начать отмечать изменения в себе: сколько секунд держится концентрация, как быстро возвращается дыхание после приступа, где заканчивается боль и начинается привычка. Лаборатория не менялась — те же серые стены, тот же холодный свет, тот же металлический запах чистоты, от которого першит в горле. Менялась только она. Точнее — то, что они в ней искали, и что по итогу сделали. Её вели по коридору без разговоров. Охранник слева, охранник справа — как скобки. У Джанет давно не было иллюзий, что она может просто встать и уйти. Но было другое: она могла заставить человека упасть, не касаясь его. Могла остановить дверь, которая закрывается. Могла — если очень захотеть — остановить сердце. Её этому не учили напрямую. Они учили по-другому: давили, ломали, повторяли, пока сила не становилась рефлексом. И все это ради их чертовой науки как говорил «Папа» И каждый раз, когда она вспоминала об этом, ей становилось смешно и грустно. Они боялись её. И при этом делали всё, чтобы она стала ещё сильнее. Больше опытов и возрастала её сила, тем туже был ошейник и меньше воздуха. Комната для процедур была знакомой до мельчайших деталей. Белая плитка. Стол с ремнями. Датчики, которые цепляются к коже головы, как маленькие холодные пальцы. Стекло, которое ничего не отображала кроме самой Джанет, но она то знает что за ним стоят люди с планшетами. Которые только и записывали в свои бланки, сухие факты того как над ней издеваются. А так же вентиляция, шипящая на одной и той же ноте, будто фон для их спокойных голосов. — Пульс в норме, — сказал кто-то. — Реакция на свет? — В пределах. Джанет не повернула голову. Она смотрела в потолок, где тонкая трещина напоминала разлом. Ей нравилось думать, что однажды трещина станет шире и потолок рухнет. Не потому что она этого хочет — просто потому что всё, что держится на лжи и страхе, рано или поздно падает. Ну так по крайней мере ей хотелось думать, хотя с каждым годом она понимала, что такой исход событий будет мало вероятен. Её пристегнули быстро, без лишних слов. Ремни врезались в запястья, знакомо, как старая рана. Она могла бы разорвать их силой — могла, но не делала этого. Она знала какие будут последствия от «Папы» Не сейчас. Не при этих глазах. Не ради того, чтобы они снова записали в отчёте: «агрессия», «нестабильность», «нужны усиленные меры», « больше доза транквилизаторов» Единственное что помогало, это считать вдохи. Раз. Два. Три. В помещение вошёл человек в халате. Джанет узнала его по шагам — у каждого из них были свои шаги: кто-то торопится, кто-то боится, кто-то старается звучать уверенно. Этот шёл ровно, без суеты. Ровно настолько, чтобы ей захотелось поднять руку и остановить его на месте — просто чтобы проверить, что будет в его взгляде. Но увы, возможно когда-нибудь потом. Он не сказал ни слова. Только положил на металлический стол поднос с шприцем. Шприц был больше обычного. — Препарат новый, — прозвучало за стеклом, словно речь о новом кофе в автомате. — Дозировка минимальная. Минимальная. Джанет почти улыбнулась. Их «минимальная» всегда означала «достаточная, чтобы было больно, но не смертельно». Они умели ходить по грани. Они называли это наукой, хотя были ничем не лучше нацистов, а это место точно было как концлагерь. Игла вошла в вену медленно. Она почувствовала укол — короткий, острый, и сразу за ним пришло другое: густая холодная тяжесть, которая не просто текла по крови, а будто расползалась по внутренним стенкам, оставляя за собой липкий след. Субстанция была чужой. Не боль — именно вторжение. Как если бы кто-то осторожно пытался засунуть ей в голову чужую мысль и проверить, приживётся ли. Она сжала пальцы, но не издала ни звука. За стеклом кто-то сказал: — Фиксируйте реакцию. Реакция была. Сначала лёгкое головокружение — будто пол уходит на миллиметр вниз. Потом жар в висках. Потом — знакомое, отвратительное чувство, когда реальность начинает звучать иначе: громче, шире, словно пространство становится жидким. Джанет чувствовала так всегда, когда сила поднималась внутри неё — как прилив. Но сейчас это было иначе. Словно прилив принесли не её эмоции, а что-то навязанное извне. И тогда память рванула назад. Не мягко, не как сон. Рванула — как удар током. Первый день. Она была девочкой, которая ещё верила в «потом». Девочкой, у которой было имя, дом, привычный запах кухни, голос, который зовёт её ужинать. Ей было пятнадцать, и мир был простым: школа, дорога, подруги, глупые мечты, первая музыка в наушниках, первое свидание с мальчиком. Мир, в котором слова «лаборатория» и «эксперимент» существовали только в учебнике. Потом — чёрная машина. Потом — чужие руки. Потом — белый свет, от которого щипало глаза. Она помнила, как пыталась спросить, что происходит, но никто не отвечал. Они говорили между собой, как будто её уже не было в комнате. Как будто она превратилась в предмет ещё до того, как успела испугаться по-настоящему. Первый укол. Игла — тонкая, почти невидимая. И всё же она помнила именно её. Потому что в тот момент её жизнь разделилась на «до» и «после» так резко, как лезвие разрезает уже явно мягкое масло. Так было и с ней, она была как то масло, которое так легко и без сожалений разрезали. Субстанция тогда была другой — или ей просто так казалось. Более жгучей. Более злой. Она вошла в неё и за секунды превратилась в огонь. Джанет закричала — не потому что хотела, а потому что тело требовало выхода. Её держали, прижимали к столу ремнями. Кто-то говорил: «не двигаться». Кто-то говорил: «фиксируйте». Кто-то — кажется, мужчина с ровным голосом — сказал: «интересно». Потом мир дрогнул. Она помнила звук, который никогда не забудет: стекло, лопающееся сразу в нескольких местах. Помнила, как лампы мигнули, как воздух стал тяжёлым. Помнила, как кто-то вскрикнул за её спиной. И в следующую секунду один из людей — человек в халате — ударился о стену так сильно, что на белой ткани осталось пятно. Красное на белом. Очень чёткое. Как отметка. Она не понимала, как это сделала. Ей было пятнадцать, и в ней вдруг появилось нечто, что не помещалось в её собственное представление о себе. Она пыталась это остановить, спрятать, вернуть назад — но назад уже не существовало. После — были камеры. Сначала ей казалось, что это временно. Что придут родители. Что всё объяснят. Что это ошибка. Потом прошло несколько дней, и никто не пришёл. Потом прошла неделя. После месяц. И лабиринт коридоров стал её единственным миром и домом. Снаружи было что-то, что называли «обычной жизнью», но оно звучало как сказка. Они дали ей номер 002. Она слышала его так часто, что он стал частью её кожи. Она помнила свой страх — настоящий, детский, тот, который сдавливает горло и заставляет видеть монстров в углу. Помнила, как плакала ночью в подушку, чтобы не услышали. Помнила, как однажды её заперли в комнате без света на сутки — «для оценки реакции». Помнила, как потом перестала плакать. Потому что слёзы не меняли ничего. Страх выцвел. На его месте выросла пустота и гнев. А пустота оказалась удобной. Пустота не дрожит. Пустота не умоляет. Но гнев и обида, они питали её и переполняли полностью. Она начала учиться контролю. Сначала — как не выдавать эмоции. Потом — как контролировать дыхание. Потом — как держать силу внутри, не выплёскивая её в любой момент. Они называли это «стабилизацией». Она называла это «выживанием». Приходилось играть роль покладистой собачки для доктора Бреннера. Иначе ей было страшно представить, что было бы если она не подчинялась. И всё это — пронеслось через неё сейчас за одну секунду, пока новая субстанция текла по венам и поднимала в голове волны. Голос за стеклом продолжал говорить. Ровно. Спокойно. — Показатели растут. — Стабильность сохраняется. — Контроль? Контроль. Джанет почти рассмеялась — но смех не вышел наружу. Только дрогнуло горло, как будто в немом хрипе. Вы никогда не контролировали меня. Вы просто думали, что контролируете. Вы думаете что ваш ошейник будет и дальше сдерживать меня. Её дыхание стало глубже. Она ощутила, как сила поднимается — не вспышкой, а плотной массой, как тёмная вода. Всё вокруг обострилось: она слышала, как капает вода где-то за стеной, как шуршит бумага, как кто-то переступает ногой за стеклом. Слышала — и одновременно чувствовала каждую металлическую деталь стола, каждый винт, каждый ремень. Она могла сделать одно движение — и ремни разлетелись бы, как нитки. Могла поднять стол вместе с людьми за стеклом. Могла заставить стекло лопнуть, как тогда, в первый раз. Но чертов ошейник, как называла его Джанет, не давал ей этого сделать. Эта капсула в её шее, она сдерживала её силы , и её ослабляли на короткий промежуток времени, пока шли их эксперименты. Но даже сейчас, с её скудными остатками силы что ей дали на короткое время, она могла это сделать. Но тогда возможно бы её точно убили, или чего ещё хуже. Она выдохнула и позволила воспоминаниям раствориться. Вернула себя в настоящее. Здесь и сейчас, на этом столе, под этим светом. Она больше не была той девочкой. Ей было двадцать один. Они думали, что изучают эксперимент. На самом деле — они просто ещё не поняли, что эксперимент давно ждет момента как перебить их всех. Что у него есть память, злость и терпение. Что он ждёт момента, чтобы вырваться… а когда этот момент настанет, тогда они будут все мертвы. И если когда-нибудь они услышат от неё её имя — своё настоящее имя, а не 002 — то они будут захлебнутся в собственной крови. Это будет приговор.