Le truk

Калифорния — и зачем сдалась ему эта Калифорния? Об этом я думал, нервно вышагивая на площадке около моего дома. В моей голове роем теснились миллион мыслей, а здесь сбоку ещё и Борис предлагал какую-то хрень, будто не отошёл от тех двух косяков, которые мы с ним скурили за этот день. Мне не хотелось никуда уезжать, я и сам хотел переспать со всеми этими мыслями, хорошо всё обдумать, а не вызывать такси и тащиться куда-то сейчас, в ночь. Но я и понимал, что, проснувшись утром, я обнаружу соцзащиту на пороге дома, и оглянуться не успею, как буду вновь сидеть на заднем сидении машины, не зная, где и с кем я буду завтра. Поэтому всё нужно было решить прямо сейчас, не медля ни минуты, чтобы когда сюда приехали посторонние, меня здесь уже не было. Тормозил всё дело только Борис. Вот сам же предложил уехать, сам согласился на эту авантюру, а что теперь? Я не мог понять, какого чёрта происходит, и от этой неопределённости мне становилось ещё хуже. Борис нервно грыз заусенец, когда я вызвал такси и теперь ходил назад и вперёд по площадке около дома, и мне вдруг стало невыносимо даже смотреть на это. Я свободной рукой перехватил его руку на полпути к шершавым губам и медленно отвёл её от Бориса. — Ты уже их в мясо разодрал. — хрипло заметил я, пытаясь звучать как можно менее взвинченным, но сам удивился своему тёплому тону. — Прекрати. Борис сверлил меня взглядом с минуту, но потом всё же сложил руки на тощей груди. — Ты не можешь уехать сегодня, — он поднял на меня неестественно мерцающие глаза: в полумраке нельзя было разобрать их как следует. — Подожди хотя бы до завтра, мне нужен день, один... — Да не могу я! — не выдержал я, вскрикнув. Борис вперил в меня угрюмый взгляд. — Понимаешь ты это? У меня нет времени, ни часа, ни дня, ни недели, чтобы вы с чёртовой Котку решили свои проблемы и перепихнулись в последний раз! Я не понимаю, Борис. Ты сам предложил бежать, я согласился, а теперь ты отказываешься, медлишь! Я не могу так. Я с удивлением обнаружил, что на моих глазах выступили слёзы. То были злые слёзы, и я принялся утирать их рукавом серой поношенной кофты, сняв очки. Нежный голос мамы зазвучал в моей голове так ясно, словно она сейчас стояла рядом со мной. «Когда захочется плакать, подними голову, посмотри на небо, и слёзы закатятся назад». — Мне нужен один чёртов день. Один. — вновь начал Борис. Я помотал головой с отросшими волосами: те слегка били меня по щекам, и сжал кулаки. — Ясно. Пошли вы все. И ты, и твоя сраная Котку. Ярко-жёлтое такси с коротким скрипом шин затормозило и припарковалось прямо около меня. Открыв багажник, я принялся заталкивать туда свои скромные пожитки. Поппер мешал мне, всё путаясь под ногами и жалобно повизгивая, будто не желая, чтобы мы уехали. Уложив сумки в багажник, я остановился в метре от Бориса. Если бы знал он, как я не люблю долгие прощания, если бы он знал. У меня никогда их и не было — с мамой и отцом уж точно, как и с миссис Барбур и Хоби (немногословно и холодно). А здесь представился случай. — Поттер, — вдруг окликнул меня Борис, стремительно преодолев расстояние между нами. В ту же секунду всё смешалось. Я лишь почувствовал его мягкие, тёплые губы на своих, он уткнулся в них, найдя их каким-то механическим чутьём и схватив меня за плечи своими тонкими пальцами. Внутри меня всё упало. Бориса всего крупно трясло — он едва держался на ногах, и его нервозная вибрация передалась и мне. Мы стояли так долгие секунды, а затем Борис отстранился от меня, взяв моё лицо в свои холодные ладони. — Удачи. Береги Попчика. Не это я хотел услышать на прощание. Мои щёки горели, сердце с нечеловеческим хрустом разбивало клетку рёбер, голова раскалывалась, ладони потели, в ушах стоял звон, ноги стали ватными. Мне было плохо, как никогда, когда я увидел, будто в замедленной съёмке, как Борис поворачивается и медленно удаляется от меня. Нет, это неправильно! Как же так, мы ведь друг другу совсем не чужие, неужели всё так и закончится? Мы вместе столько всего пережили. Курили, пили, нюхали, ныряли в бассейн, воровали, смеялись, смотрели фильмы, держали друг другу волосы, дрались, учились материться на разных языках, ссорились и мирились, трахались сколько лезло. Неужели можно в одну секунду положить конец этому всему? На моём языке крутились три блядских слова. В мозг поступил сумасшедший, поразивший меня импульс. Я знал Бориса, знал его лучше, чем себя, чёрт возьми, я знал, что он отойдёт через две минуты, пожалеет, придёт извиняться с щенячьими глазами, успокоится и передумает, передумает ведь, обязательно передумает, хохоча, вернётся, запрыгнет в машину, прижмёт к груди мою холодную руку. Я знал об этом — и не мог допустить этой чудовищной, несправедливой ошибки. Я бросился вслед за ним, за мной же вдогонку бросился громко лающий Поппер, и через мгновения я уже сжимал худую сухую ладонь Бориса в своей, вдруг горячей и вспотевшей. В моих глазах всё ещё стояли слёзы, но я уже не мог назвать их злыми. Они были разочарованными. Борис резко остановился, но не повернулся ко мне лицом. — Борис. — сорвалось с моих губ. Он стоял ко мне спиной, я не мог видеть выражение его лица, но его нещадно трясло, словно в лихорадке, а я вдруг почувствовал небывалую ясность мысли, будто мы с ним не делили сегодня два косяка. — Прошу, поехали со мной. Я ведь знаю тебя. Я знаю... Поехали, Борис. В Калифорнию, в Нью-Йорк, на Аляску, в Техас, — какая, к чертям, разница! Только поехали. Прошу. Борис. Останься со мной. Сбежим вместе. — и, наплевав на всякую гордость, я предпринял последнюю попытку. — Ты нужен мне. Удивительно, как просто неправильные слова слетели с моих губ, словно так и должно быть. Вместо слова в середине должно стоять совершенно другое. Набравшись духу, зная, что пути назад уже нет и жалеть я об этом не буду (скорее, буду жалеть, что не сказал ему об этом), я сжал его руку в своей, глядя в кучерявый затылок со всей нежностью, на которую только был способен в этот момент. — Я люблю тебя. Перед глазами всё поплыло, словно я вновь принял кислоту, только не одну марку, а все десять разом. У меня подкосились вдруг ноги, и я понял, что не выдержу, прямо сейчас рухну на землю, вот такой, грязный, побитый, жалкий, как брошенный пёс, как вдруг услышал тихое бормотание, и мою руку сжал в ответ рука Бориса, как только я предпринял слабую попытку отпустить ставшую ледяной ладонь, потеряв всякую надежду. — Поехали, Тео. И мир взорвался.