Дихотомия Ленинградской Зимы

ВКУСНЯМ, или Всесоюзная Конференция Ученых Специалистов по Нелинейной и Ярковыроженной Магии, несмотря на свое название, ничего вкусного прибывшим на нее чародеям не обещала — жидкий дурно пахнущий кофе в буфете на первом этаже да перспектива откусывания агрессивно настроенными на слушаниях оппонентами голов друг друга — вот и все съестные перспективы. Кира не хотела ехать на это «псевдонаучное сборище» с самого начала, но директива, пришедшая из министерства, и именовавшая пресловутую ВКУСНЯМ «крупнейшей в стране магической конференцией, на которой делаются заявления всесоюзного масштаба», вынудила её сжать свои очаровательные змеиные зубки, напихать в портфель наскоро собранные последние исследования всех передовых отделов, подцепить за галстук не более восторженного от перспективы проторчать все выходные в заледенелом Ленинграде Киврина и теперь вышагивать по какому-то списанному на нужды Академии наук бывшему дворцу, цокая по мраморному полу высокими, острыми, очень неудобными, но предававшими ей нерациональной уверенности в себе каблуками. Киврин, чуть менее недовольный, чем с утра, так как получил, во-первых, в самолете место у окна (Кира ведь всегда у прохода летала, чтобы было, куда бесконечно длинные ноги высунуть), и, во-вторых, утянутый в такси, пока никто не видел, в такой головокружительный поцелуй, что вечер после конференции обещал не быть томным, плёлся за директором Шемаханской следом, на всякий случай готовясь каждую секунду ловить, если что, нерадивую начальницу, когда её каблук наконец-то угодит в какую-нибудь в этом мраморе расщелину. — В этом «городе на Неве» есть вообще нормальный кофе или, как и все прочее тут, он тоже в пожаре революции сгинул?! — шипела, чуть ли ядом не плюясь, Кира, сжимая в руках зачарованный одноразовый стаканчик (сколько ни мни — не испортится, не прольется). Киврин лишь плечами пожал. — Про кофе не знаю, но могу тебе в перерыве пышек принести. Вряд ли тут будут обедом кормить нормальным, раз уж они даже на кофе не разорились. — Пышки? — Кира состроила чудовищную гримасу, — я эту жалкую пародию на московские пончики в рот брать не буду! И вдруг злобно, заливисто — как всегда делала в период особого раздражения — рассмеялась, оборачиваясь к едва поспевавшему за ней Киврину, и вот тут-то и произошло то, чего Киврин ждал: от Киры, от пола мраморного, от её невыносимо острых каблуков. Что-то попало ведьме под ноги, и она, чертыхнувшись, едва не улетела носом в фигурную кладку, лишь в последний момент остановленная проворными руками своего заместителя. Но — о ужас! — споткнулась она не о неровный пол трехсотлетней давности, и даже не о свои собственные ноги, как иногда случайно делала на потеху Киврину, забывшись, а о маленькую, едва до живота макушкой ей достававшей чародейку в огромных, почти как у Ивана Степановича, очках, но при том в чрезмерно модном платье. — Шемаханская, ты со времён университета так и не придумала метода взаимодействия с людьми получше, чем наступать на них?! — грозно затрещала чародейка низким, но глуховатым голосом, и Кира, медленно моргнув, к огромному удивлению своего заместителя вдруг расплылась в странной, нервной улыбке. — Калугина! — протянула она и вдруг, будто издеваясь, полуприсела в коленях, чтобы посмотреть едва не сбитой ей с ног ведьме в лицо, — надо же, я не знала, что тебя можно причесать до такой красоты! Киврин рассмотрел неожиданную знакомую внимательней: Крошечная, как мышонок, вся поджатая, будто готовая броситься на утек, она производила совершенно иное впечатление, чем влетевшая в нее Кира, хотя, насколько Киврин мог судить по внешним признакам и общему энергетическому ощущению, та, кого назвали Калугиной, была очень сильной чародейкой. Платье модного покроя как будто было ей некомфортно, и она все время по-мужски одергивала на нём рукава, то хмурясь, то, будто ищя поддержки, оглядывалась за свое плечо. Там, явно стушевавшись и чувствуя себя не в своей тарелке, стоял приятный, хоть и ничем не примечательный внешне мужчина с робкой улыбкой и глазами, сквозь линзы очков казавшимися совершенно огромными, как у кузнечика. И вот что странно было: Мужчина этот точно был простым человеком. И присутствие его на этой конференции могло означать, как догадался Киврин, лишь одно. — Познакомьтесь, — тем временем звонко проговорила Кира, испепеляя миниатюрную ведьму взглядом, — это мой заместитель по науке, Иван Степанович Киврин, маг первой величины, хотя, как мне кажется, засидевшийся в звании кандидата наук! Но мы работаем над этим, Иван Степанович. Правда? Кира так яростно оскалилась, что даже Киврину, влюбленному в её змеиное нутро, стало слегка не по себе. — Приятно познакомиться, — попытался сгладить он этот негативный всплеск своим дружелюбием и протянул крошечной женщине руку. Та смотрела на него спокойно, без агрессии, но настолько сдержанно, что пальцы в ее ладонях будто леденели. — Я читала вашу монографию о временных аномалиях, — вдруг сказала ведьма, — очень любопытно. Вы действительно один зашли в искревленное пространство, не побоявшись последствий и того, что можете быть раздавлены временем? Это впечатляет! Ох, простите, я не представилась. Калугина Людмила Прокофьевна. Я директор… — Я знаю, кто вы, — улыбнулся приветливо Киврин, находившийся в приятном шоке от таких познаний незнакомой ведьмы в его трудах. Та монография, конечно, имела успех, и ему часто высказывали научные восторги по этому поводу, но если он правильно услышал имя новой знакомой, то её похвала стоила всех прочих, — вы возглавляете Институт статистики! Как единственная на всю столицу ведьма-вероятница первой величины! Я тоже знаком с вашими работами. Мы с вами в каком-то роде коллеги. Математическая магия — вещь тонкая, мало кто к ней подступается.  Калугина впервые за весь разговор искренне улыбнулась, и Киврин хотел было уже про себя отметить, что была эта маленькая строгая женщина вообще-то достаточно миловидна, но столкнулся с адским блеском в глазах собственного директора и решил свое, даже не высказанное, мнение о чужой внешности запихать куда подальше. Калугина же, будто вспомнив о чем-то важном, вздрогнула и отошла в сторону, открывая вид на потерянного мужчину с усами позади себя. — А это мой заместитель по науке, Анатолий Ефремович, — гордо сказала она, и в голове этом было так много тщательно скрываемой нежности и гордости, что у Киврина не осталось сомнений, кем на самом деле приходился Калугиной этот милый скромный человек, — не удивляйтесь, он не чародей, но просто очень усидчивый сотрудник! В статистике ведь магия не столько нужна, сколько голый расчет. А в голом расчете Анатолию Ефремовичу Новосельцеву нет равных! Новосельцев, будто впервые услышав свою фамилию, встрепенулся и подал поочередно руки всем новым знакомым, с большой опаской покосившись на Кирины змеиные глаза. — Вы простите мне мою неловкость… — промямлил он, — … Я просто не привык.. что вокруг столько колдунов…  Кира смерила его хищным взглядом, будто перед ней не человек был, а тот самый хороший кофе, который она с самого утра так вожделела. — Что же ты, Калугина, всех магов из своего НИИ повыгоняла, чтобы остаться первой и лучшей, соотвественно? Одних людей оставила? Дальновидно! Калугина же в ответ поджала губы. — Ну, я не умею так, как ты, окружить себя толпой волшебников с кучей непонятных для применения в науке качеств, чтобы ходить меж ними и чувствовать себя царицей. Я человек скромный, раз дают работу — надо её делать. Без позёрства. Кира втянула воздух так яростно, что Кивирину на секунду показалось, что он оглох. Две ведьмы стояли друг напротив друг, как два быка перед боем, и напряжение между ними росло с такой прогрессией, что вмешательство было уже жизненно необходимым. — Кажется, нас в зал заседаний зовут, — поспешил он встрять в перепалку (а она начиналась, ведь Кира уже открыла рот в мерзкой усмешке), — предлагаю продолжить знакомство после секции! — Да, прекрасное предложение, Иван Степанович, — кивнула Калугина, глядя на сбитую с настроя на драку Киру с победным выражением, — тем более, что наши доклады, Шемаханская, кажется, идут один за другим. Будет еще время подискутировать. И, схватив своего заместителя за карман пиджака (выше крошечная ведьма не дотягивалась), первая двинулась в сторону открывшихся дверей конференц-зала. — Откуда вы знакомы? — тут же набросился на Киру с расспросами Иван Степанович, — Калугина настоящий гений в своей области! Ты читала когда-нибудь ее работы по теории магической вероятности исходов случайного события? Хотя тебе, наверное, это не по направленности… — Да куда уж мне, — фыркнула как-то обижено Кира, — Калугина всегда была идеальной ученой! Такая вся собранная, серьезная! Мы на первый курс вместе поступали. А потом все четыре года дрались за место председателя студенческого научного сообщества Москвы. — И ты, надо полагать, в драке победила? — усмехнулся Киврин. Кира сверкнула глазами. — Естественно! Я всегда побеждаю! Киврин, лишь понадеявшись, что победила дама его сердца в битве с этой крошечной вероятницей не потому что случайно наступила на нее, как сегодня, в коридоре, расслабленно расположился в зале, отпустив Киру на сцену.  На соседнем месте с ним оказался уже знакомый скромный человек по фамилии Новосельцев. — Ну что, посмотрим на «петушиные бои?» — подмигнул ему Киврин, наблюдая, как на ту же сцену, где располагалась Кира, для дебатов поднялась Калугина. А через пару минут подмигивание у него стало перманентным — от нервно задергавшегося глаза. Потому что то, что он в шутку назвал «петушиным боем», на деле оказалось настоящим кровавым побоищем, где две ведьмы — рациональная и природная — метафорически раздирали друг другу глотки, цепляясь к каждой мелочи в докладах друг друга. Кира — артистичная, высокая, вышагивающая по сцене, как эстрадная звезда этой своей полузмеиной походкой, осыпала чрезмерно логичное исследование Калугиной такими снисходительными, гаденькими эпитетами, что по залу нет-нет, да и прокатывались смешки. Калугина же, строгая, вцепившаяся в трибуну, явно не любившая публичных выступлений, четким и сухим, как стук статистического счетчика, голосом от этих колкостей отбивалась и сыпала в ответ такими жесткими, многоуровневыми, тяжеловесными фактами, что у Киры, не достаточно подкованной в области математической магии, нет-нет да и промелькивала растерянность во взгляде.  Так и вышло, что дебаты вскоре переросли в настоящую битву, как будто женщины на сцене не дискутировали на уровне коллег, а сцепились, как две пантеры, на почве куда более глубокой, чем простые научные несогласия. — У меня есть к вам предложение, — прошептал Киврин сидящему рядом Новосельцеву, который смотрел на яростную Калугину с совершенно щенячьим обожанием, — пойдемте найдем что-нибудь съестное? Чтобы, когда эти дикие кошки устали грызться, они хотя бы не пообедали нами. Новосельцев, и так ни слово не понимающий в чародейской баталии, охотно кивнул, выходя из зала. Увлеченные словесной дракой не на жизнь, а на смерть ведьмы все равно ничего кроме друг друга не замечали. Съестное нашлось быстро — аккурат за углом удалось набрать по пять пирожков и разжиться горячим чаем. — Был бы кофе, мы бы с вами явно целее были, — хмыкнул Новосельцев, перехватывая из рук Киврина тяжелый пакет. Тот лишь вздохнул, ищя глазами, куда можно было бы хотя бы присесть до окончания кровавого спектакля двух актрис со сверхспособностями. И тут же, как по волшебному велению, в соседнем кафетерии — где, Киврин видел, из-под полы вообще-то пиво наливали! — освободился столик. — Поражаюсь вам, Анатолий Ефремович, — искренне улыбнулся Киврин, ловя официантку за локоть и недвусмысленно заказывая «новый вид кофе, желтенький такой, с пенкой, две порции», — как вы не отчаялись еще работать в чародейском НИИ? С нами, колдунами, совсем невозможно ведь ужиться! Новосельцев поправил очки. — Чистоты факта ради, наш статистический НИИ не полностью чародейский. Конечно, волшебников много, но основная работа делается простыми людьми, — Новосельцев, явно нервничая, в десятый раз переворачивал в руках кружку в поисках ручки, — но мне там очень нравится! И начальство у меня замечательное… И тут, столкнувшись с хитрым, прищуренным взглядом всё понимающего Киврина, Новосельцев, поняв, что его любовь к начальству во всех смыслах только что раскусили, залпом отпил половину кружки пенного, нервно закашливались. Киврин хотел уже было сочувственно похлопать новоявленного товарища по плечу, но тот вдруг опередил его: — А вы тоже…— промямлил он, глядя ему прямо в глаза, — … начальство любите? От такой формулировки Киврин прыснул, из-за чего пена у бортика кружки смешно покачнулась. — Да, очень люблю. Так люблю, что вот, видите, как верный пёс зачем-то на эту конференцию поехал, хотя мог бы по плану сейчас в Сочи, в командировке на русалочью ферму отогреваться! Новосельцев вздохнул. — Да вот и я также… — и вдруг очень серьезно спросил, — Вам бывает трудно любить ведьму? Киврин серьезно задумался. Вопрос, хоть и косноязычный, поставлен был очень точно. — Трудно было поначалу, когда я думал, что ведьма меня не любит, — спокойно ответил после паузы он, — а потом, когда этот вопрос навсегда вычеркнулся… очень, знаете ли, стало легко. Я, когда с ней только познакомился, все ловил себя на мысли: каково это — каждый день такие змеиные шлаза видеть? А зубы? А потом, когда всё завертелось… Мне теперь милее этих глаз зеленых ничего на свете нет. Так что ведьму любить совсем не трудно, дорогой Анатолий Ефремович. Даже если она иногда доходит до грани того, чтоб тебя убить. Примирения потом всегда тоже по-ведьмински умопомрачительные. Он подмигнул, а не ожидавший такой откровенности Новосельцев неуютно пожал плечами. — Вот и я думаю, что легко. И что мне милее Людмилы Прокофьевны… Людмилы… никого нет. А она сомневается!  Думает, я с ней из страха. До сих пор сомневается, хотя я не знаю уж, как её в своей преданности убедить! Новосельцев сник, допивая залпом остатки пива. — Я уже все возможные слова ей сказал, о том, что люблю, о том, что не оставлю… А она как будто вечно от меня подвоха ждёт. Как с этим бороться, Иван Степанович? Может, все ведьмы такие подозрительные, и надо просто смириться? Киврин задумчиво покрутил кружку — остатки пены заплясали в крутом водовороте. — Мы с вами, Анатолий Ефремович, не ведьм себе выбрали в спутницы, а в первую очередь женщин. Причем, женщин взрослых, мудрых, которые ушами давно любить перестали. Зачем им слова-то? Им поступки нужны. — Да какие же поступки? — Просто будьте всегда с ней рядом, — Киврин улыбнулся каким-то своим мыслям, — когда не можете, когда не в силах, все равно будьте. Они, ведьмы, существа всемогущие. Но им тоже хочется думать, что есть кто-то, на кого они всегда, при любом раскладе могут опереться. — Вам легко говорить, — нахмурился Новосельцев, — Вы чародей!  — Вы для Людмилы Прокофьевны тоже можете стать чародеем, — не сдавался Киврин, — неважно, колдуете вы или нет. Если вы можете быть сильным и брать ответственность тогда, когда сильнейшая женщина на мгновение — пускай на крошечное! — эту способность утратила, вы для нее становитесь могущественнее всех колдунов вместе взятых. Уж поверьте человеку, взявшему в жены правнучку Бабы Яги! Новосельцев, округлив глаза, смерил собеседника таким взглядом, будто увидел приведение. — Неужели и такая… кхм… весомая женщина, как ваша жена, может быть беззащитной? Верится с трудом! Киврин искренне рассмеялся, стукаясь своей кружкой с его. — Поверьте, может! Иначе она бы не спотыкалась на ровном месте и не падала бы, как сегодня! Собеседник его в ответ наконец тоже улыбнулся. — Вообще-то, это было не ровное место. Споткнулась она о Людмилу Прокофьевну! А когда чародей и простой статистик добрались обратно до дворца, где проходила конференция, то диалог их о паданиях как будто по злому року материализовался, потому что иначе они не могли объяснить, как так вышло, что Кира Анатольевна Шемаханская вместо того, чтобы скучать на очередной секции доклада (или огнем в оппонента плеваться на крайний случай!) сидела, будто съежившись, на кресле, с явно рассеченным чем-то лбом, держа у головы носовой платок и прислонившись плечом к ведьме, которая еще недавно на равных дралась с ней во имя научной справедливости из-за трибуны. — Господи, Кира! — испуганно проговорил Киврин, забыв от неожиданности, что, вообще-то, раскрывать публично их личные отношения в планы не входило, — Ты что, опять упала?! Кира устало, но все еще зло сверкнула в его сторону змеиными глазами. — Да нет, всё смешнее, — хмыкнула серьезная Калугина, — кое-кто так разорался, что от скачка магии в помещении лопнула люстра, и осколок прилетел ей в лоб. Не беспокойтесь, рана крошечная, даже обрабатывать не надо! Киврин облегченно вздохнул, хотя, впрочем, предположил, что за порчу имущества могут и неустойку снискать с НУИНУ. — Спасибо, Людмила Прокофьевна, что посидели с ней, — он присел на корточки, пытаясь посмотреть в Кирино лицо, но та от него зачем-то отвернулась. Пакет, наполненный пирожками, призывно хрустнул от резкого движения. — А мы вам обед принесли! — воодушевленно отозвался Анатолий Ефремович. — Это была ваша лучшая мысль за сегодня! — улыбнулась Калугина, — иначе пришлось бы ужинать местными референтами. А они ой какие тощие! Киврин засмеялся, а Новосельцев нервно поправил галстук. Так и не знал до сих пор, бедолага, относиться ли у таким вещам, сказанным ведьмой, как к шутке или как к предупреждению. За обедом, накрытом импровизированно на чьем-то чистом платке, разговоры продолжились. Киврин, все еще с опаской посматривая на раненую любовницу, все же с большим удовольствием беседовал с Калугиной — ведьм-вероятниц он встречал в жизни мало, а уж таких компетентных и вовсе можно было по пальцам пересчитать. Да и Калугина сама, казалось, рада была в его лице обнаружить понимающего коллегу, который не просто для галочки взялся за сложную математическую науку времени, а всю свою душу в нее вложил. Постепенно оттаял и Новосельцев, задававший смешные, трогательные вопросы, и даже Кира, по привычке сыпавшая едкими, остроумными шутками, будто стала веселее, и, казалось, все бури миновали, и новые знакомые мило распрощались после всех секций, договорившись на следующий день и диалог продолжить, и место для приема пищи выбрать более подходящее, и Киврин был почти счастлив, когда они с начальницей пешком, не дождавшись такси, брели по каналу Гиибоедова в сторону своей гостиницы, но вдруг Кира, вырвав свою руку из его, попытавшаяся её взять и положить в свой карман от холода, рванулась вперед, едва не поскальзываясь на неубранной мостовой. — Кира, что-то не так? — недоуменно спросил Киврин, нагоняя Шемаханскую и преграждая ей путь, впрочем, не очень удачно: она, отодвинув его, продолжила путь по снежной каше. — Извини, что помешала тебе сегодня, — едко выплюнула она, и Киврин окончательно запутался. — В чем? — В таком очаровательном флирте с Калугиной! Кира резко развернулась, и Киврин, бежавший за ней, едва не влетел носом в её грудь. — Да о чем ты?! — искренне не понимал он. Кира зажмурилась и поморщилась — лоб все еще болел. — Ну конечно, она ведь идеальная… Такая рациональная, фея статистики! Логичная до одури! Крошечная, как игрушка! Красивая ведь такая, глаза эти голубые, серьезные… Конечно, тебе с ней легко, интересно… Она не спотыкается и не шипит! Она же еще с института всегда была лучше меня, только я, дура, признать этого никогда не хотела, хотя завидовала-то жутко! А сегодня посмотрела, как она тебе улыбается… и…  И вдруг Кира отчаянно, тяжело, как никогда, заплакала. Слёзы, вызванные похолодевшим сердцем, у колдунов на морозе мгновенно замерзали, и очень скоро и ресницы,и даже щеки Шемаханской оказались покрыты инеем. И так пронзила её эта яростная вспышка обиды, что, когда Киврин захотел нежно, аккуратно убрать лёд с её покрасневших скул, она грубо оттолкнула его руку. — Не трогай меня! — истерика её не заканчивалась, — Иди к Калугиной, давай, если хочешь! Только я этого видеть не хочу!.. Киврин сделал шаг навстречу, но Кира выставила вперед ладонь в предупредительном жесте. — Не ходи за мной!  Но Иван Степанович уже не медлил — схватил выставленную руку и крепко прижал заходящуюся в слезах, отбивающуюся ведьму к себе в объятии. — Нет, я буду, буду за тобой ходить, — требовательно зашептал он ей в ухо, не давая отвернуться, — я буду за тобой ходить, даже если ты этого не хочешь! Потому что рядом я хочу быть только с тобой! И я не знаю, что ты сам себе напридумывала, дурная ты змеиная голова, да только ты от меня не отделаешься!  — Псих ненормальный, — буркнула, захлебнувшись рыданием Кира, но сопротивляться перестала. — Конечно, псих, — согласился Киврин, — потому что и в мыслях не имею смотреть на… как ты сказала?… крошечных и «логичных до одури» ведьм, так как у меня своя собственная, высокая и вздорная есть! И мне никакой больше не надо! Кира вдруг совсем затихла и посмотрела на него с какой-то недоверчивой нежностью. — Обещаешь? Киврин застонал, пряча лицо в меховом воротнике её пальто. — Кира, я семь лет перед тобой на одном колене стоял. Думаешь, с тех пор в моей решительности что-то изменилось? Кира почему-то снова захныкала, совсем как маленькая. — Ты такой хороший… — прошептала она, оглаживая его замерзшие щеки, — а я такая никудышная… И тут-то, на волне новой необъяснимой истерики, Киврин понял, в чем было дело. — О, Господи, — улыбнулся он, крепче обнимая Шемаханскую, — да ты же просто голодная! Кира фыркнула. — Я съела пирожок! — Да, один за целый день! — тон Киврина стал жестче, — стоит тут, разглагольствует, а сама-то! Ну-ка пойдём скорее, в гостинице еще столовая должна работать! Возьмём тебе и первого, и второго… — Не буду я ничего, ни первого, ни второго… — насупилась Кира, как всегда, под наигранно строгим тоном своего заместителя превращаясь в капризную девочку. Киврин на это лишь игриво поцеловал её в кончик носа. — Тогда, может быть, пышечку? И тут же следом поцеловал побледневшие на ветру губы. — Эту пародию на московский пончик? — протянула заинтересованно в его губы чародейка, — гадость какая… давай. Калугина, едва за ней и ее заместителем закрылась дверь, устало застонала и без сил рухнула прямо в платье на постель. — Людочка, — скромно заметил Новосельцев, — изомнешься ведь… А завтра еще целый день работы! — Да уж, — согласилась Калугина и потянула вниз молнию на платье, — еще целый день бок о бок с этой рыжей бестией… Новосельцев поправил очки. — Да что ж вы с ней, как кошка с собакой! — Да понимаешь… — Калугина набрала в грудь воздуха, будто готовилась к тяжелому признанию, — …Роскошная она слишком. Это же подумать только?! Одним только движением телесной, органической магии люстру в пыль раскрошить! От крошечного гнева! Ох, Толик, как я ей завидовала в институте! Столько в ней всегда было ярости и жажды жизни, что страшно становилось… А красавица-то какая? Нет, ты видел эти змеиные глаза?! — Видел, — кивнул Новосельцев, — спасибо, испугался. — Ой, не заливай, — фыркнула Калугина, — в них не влюбиться невозможно! Экая демоница… Ох, пережить бы хоть еще один день. Глаза б мои ее не видели. И тебя рядом с ней — тоже! А то видела я, как ты в кресло вжимался, когда она слово брала!  Новосельцев вдруг удивительно смело улыбнулся и взял в свои ладони крошечную руку ведьмы-вероятницы. — Я в кресло вжимался, потому что предвкушал, — он поцеловал каждый её пальчик, — как ты будешь её по трибуне размазывать. Калугина не особо доверительно скривилась, но всё-таки потянулась к своему заместителю за долгим поцелуем. Им, в конце концов, нужно было пережить еще один день в компании унаследовавшей от прабабки змеиный яд роковой женщины и ее флегматичного временщика. Стоило запастись энергией. И терпением. Временщик и наследница бабы Яги, глушащие стоны в подушку в соседнем номере, думали примерно о том же самом. Впрочем, насколько можно думать, когда чужие руки бесстыдно ласкают твои бедра, это уже совсем другой вопрос.