Мягкий свет нашей сиесты

Вещи летели в старую сумку вперемешку, как попало. Ромка стоял посреди комнаты, сжимая в зубах незажженную сигарету, и с каким-то искренним недоумением смотрел на стопку тонких льняных рубашек, которые Антон заботливо выложил на кровать. — Тох, ты издеваешься? Я в этом буду выглядеть как придурок, который сбежал с похорон итальянского мафиози, — хмыкнул он, но одну рубашку всё же взял, пробуя ткань на ощупь. Антон, стоя на коленях перед своим чемоданом, пытался запихнуть туда ещё один альбом для набросков. Волосы лезли в глаза, он нервно отбрасывал их назад и смеялся — впервые за долгое время так открыто, без оглядки на серые многоэтажки за окном. — Там жара, Ром. Сорок градусов в тени. В твоих «адидасах» ты просто расплавишься на первом же перроне. Италия — это не Чернодырье, там воздух другой, понимаешь? Мне кажется, там он намного слаще, чем у нас! Рома молча наблюдал за тем, как Антон упаковывает какие-то кисточки, тюбики с краской и камеру. В груди ворочалось странное чувство: смесь дикого восторга и глухого страха. Всё это казалось каким-то нереальным фильмом, который вот-вот оборвется, если кто-то нажмет «стоп». — Сладкий, значит… — Рома наконец щелкнул зажигалкой. — Главное, чтоб мы там от этой сладости не слиплись, Антош. Он подошел сзади, бесцеремонно наступив тяжелым ботинком на край чемодана, и положил руки ему на плечи. Костлявые, вечно напряженные плечи Антона под его ладонями наконец-то расслабились. — Слышишь, — тихо добавил Пятифан, наклонившись к самому уху, — если мне там хоть один макаронник не так подмигнет, я за себя не не ручаюсь. Усёк? Антон замер, чувствуя кожей жар, исходящий от Ромы, и просто кивнул, улыбаясь своему отражению в темном стекле окна. — Господи, ты где таких слов вообще набрался!, — с улыбкой произнес он. — В телеке, Тох, а где еще! — Рома огрызнулся, но в глазах заплясали черти. Он наконец сплюнул и картинно развел руками. — У них там че, фамилии другие? То макаронники, то спагеттники. Суть-то одна. Он отошел от Антона, присел на корточки рядом, бесцеремонно отодвинул альбом и заглянул прямо в лицо, щурясь от яркого света из окна. — Ты не ржи, — Рома ткнул его пальцем в бок, прямо под ребра, заставляя Антона дернуться и выдать короткий смешок. — Ты у нас парень видный, очкарик. Щас выйдешь там на площадь, в этой своей рубашечке полупрозрачной, и всё. Набегут. Будут тебе там «белла чио» орать под окнами. А мне их потом в фонтанах топить? Руки марать? Антон закатил глаза, чувствуя, как щеки начинают гореть — то ли от духоты в комнате, то ли от того, как Рома на него смотрел. — Это называется «белла чао», придурок, — поправил Антон, стараясь звучать серьезно, хотя губы предательски расползались в улыбке. — И никто ко мне не набежит. Ты лучше посмотри, всё ли взял. Паспорт где? Рома лениво похлопал по карману широких штанов. — Тут он. Пограничник твой. Ладно, собирай свои манатки, — он поднялся, рывком застегивая сумку так, что молния жалобно скрипнула. Он шагнул к двери, но в последний момент обернулся, задержав взгляд на тонкой шее Антона. — Слышь, Тох. А персики там реально с дерева можно рвать? Или это ты в своих книжках вычитал? — Не в книжках, Ром, — Антон хмыкнул, застегивая чемодан и наваливаясь на него всем весом, чтобы молния наконец сошлась. — Там сады такие, что ты за версту их чуешь. Рома стоял в дверях, привалившись плечом к косяку, и скептически кривил губы, но в глазах застыло что-то мечтательное, несвойственное Пятифану. Он представил это: не колючий снег, забивающийся под воротник, и не запах сырого подвала, а это вот всё. — С дерева, значит, — повторил он тише, словно пробуя слово на вкус. — А ты вот точно уверен? А то приедем, а там одни кактусы облезлые и макароны на кустах. Ты ж у нас любитель в облаках полетать, пока я реальность фильтрую. Антон выпрямился, вытирая пот со лба, и посмотрел на Рому. — Ты персик вообще когда-нибудь ел? Не тот, что в банке в сиропе, а который на солнце два месяца жарился? У него шкурка такая... ворсистая. Как бархат. — Бархат, херархат, — буркнул Рома, отлипая от косяка и вновь делая шаг вглубь комнаты. — Знаешь, на что твои персики похожи, когда перезреют? На задницу, Тоха. На такую румяную, мягкую жопу. Ты мне зубы не заговаривай своей поэзией. Он вдруг обхватил Антона за талию и одним рывком, будто тот вообще ничего не весил, усадил его прямо на письменный стол, бесцеремонно смахнув на пол стопку тетрадок. Антон охнул, упираясь ладонями в края столешницы, а Рома вклинился между его коленей, прижимаясь вплотную. И Антон, все таки, не выдержал. Весь этот пафосный, тягучий момент, который Рома выстраивал с лицом заправского соблазнителя, рассыпался в прах, когда Антон представил Пятифана, серьезно рассуждающего о «бархатистой кожице». — Ром, господи... — Антон уткнулся лбом в его плечо, и его плечи затряслись от беззвучного смеха. — Ты где этого набрался? В дешевых сериалах, которые Бабурин по телеку смотрит? — Слышь, ты че, ржешь? — Рома опешил, и его напускная серьезность тут же сменилась привычным «ты че, борзый?». — Я тут ему, понимаешь, картины рисую маслом, а он... — «Персиковые жопы»! — Антон уже задыхался, откинув голову назад и открыто хохоча прямо в лицо ошалевшему Роме. — Ты такой... такой придурок, Пятифан! — Ах ты ж, интеллигенция недобитая, — Рома прищурился, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Смешно тебе, да? Сейчас я тебе устрою «белла чао». Он резко вцепился пальцами Антону в бока, прямо под ребра, и начал безжалостно щекотать. Антон взвизгнул, подпрыгнув на столе, и попытался сжаться в комок, но Рома, нависая сверху, не давал ему и шанса на спасение. — Рома, нет! Прекрати! — сквозь слезы и неконтролируемый смех вопил Антон, дрыгая ногами и пытаясь отпихнуть сильные руки Пятифана. — Я... я сейчас... со стола упаду! — Падай! — Рома только вошел в азарт, продолжая пытать его короткими, точными тычками в самые чувствительные места. — Будешь еще над моими персиками ржать? Будешь?! — Не буду! Клянусь! — Антон извивался под ним, как уж, его очки съехали на кончик носа, а лицо раскраснелось так, будто он уже неделю провел под итальянским солнцем. — Ромка, всё, сдаюсь! Пощади! Пятифан наконец остановился, но рук не убрал — он просто навалился на Антона, придавливая его к столешнице своим весом и тяжело дыша. Оба были взлохмаченные, потные и абсолютно счастливые. Рома смотрел на него сверху вниз, и его ухмылка стала мягче, хотя он в жизни бы в этом не признался. — То-то же, — выдохнул он, глядя, как Антон пытается отдышаться. — В Италии за такие шуточки я тебя вообще защекочу до смерти где-нибудь под оливой. Усёк? Антон, всё еще всхлипывая от остатков смеха, поправил очки и посмотрел на Рому снизу вверх. — Усёк, — прошептал он, и в комнате снова стало тихо, но уже по-другому. — Поехали уже, а? А то я начну верить, что ты правда собрался меня там в саду пытать. — А я и собрался, — Рома щелкнул его по носу и спрыгнул на пол, подхватывая сумки. — Только способ выберу поинтереснее. Двигай давай, самолет ждать не будет.

***

Оля стояла у вешалки, вцепившись пальцами в подол своей кофты. Глаза у неё были огромные и на мокром месте, хотя она изо всех сил старалась быть «взрослой», как Тоша. — Ты только… ты пиши, ладно? — шмыгнула она носом, глядя на брата снизу вверх. — И Роме не давай там в драки лезть. А то приедете оба с фингалами, как из школы. Антон присел перед ней на корточки, поправляя её воротничок. В горле встал комок. — Обещаю, Оль. Буду присылать тебе фотки каждой собаки, каждого дерева. И Ромку приструню, честное слово, — он улыбнулся, хотя сердце тянуло вниз. Мать стояла чуть поодаль, сложив руки на груди. Она смотрела на сына так, будто видела его в последний раз. — Деньги во внутренний карман положил? — в сотый раз спросила она, и голос её чуть дрогнул. — Антон, смотри в оба. Италия — это далеко. Если что… сразу звони. Слышишь? — Слышу, мам. Всё хорошо будет, — Антон поднялся и быстро обнял её, стараясь не затягивать момент, иначе бы точно не ушел. Ромка в это время стоял в дверях, уже на пороге, подпирая плечом косяк. Он переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке от всей этой нежности. Карина перевела взгляд на него. Пятифан под этим взглядом непроизвольно выпрямился, убирая руки из карманов. — Рома, — тихо сказала мать, — присмотри за ним. Ты же знаешь, он у меня… мечтатель. Рома на секунду замер. Его взгляд наткнулся на Антона, потом на его мать. Он коротко, рублено кивнул. — Головой отвечаю, теть Карин. Верну в целости и сохранности. Только, может, чуть более загорелым. Отец Антона, молчавший до этого, просто хлопнул сына по плечу и крепко пожал руку Роме. — Ну, с богом, — негромко бросил он. — Не поминайте лихом. Когда дверь наконец захлопнулась, и они оказались в подъезде, Рома первым подхватил самый тяжелый чемодан. Гулкое эхо их шагов по бетонным ступеням казалось началом новой главы. Внизу, в пролете, Рома остановился, обернулся к Антону и негромко сказал: — Всё, Тох. Обратной дороги нет. — Пошли, Пятифан. Нас ждет самолет.

***

Аэропорт встретил их суетой, запахом керосина и тем самым особенным шумом, от которого закладывает уши еще до взлета. Для Антона этот гул был предвестником чего-то грандиозного, а для Ромки этот гул был сплошной нервотрепкой. Пятифан в терминале выглядел как волк, зашедший в торговый центр: плечи напряжены, взгляд колючий, рука то и дело дергается к карману, где раньше всегда лежал складной нож. Здесь, среди людей в дорогих пиджаках и с чемоданами на колесиках, Ромка со своей потертой спортивной сумкой и в наглухо застегнутой олимпийке казался пришельцем из другого мира. — Слышь, очкарик, — Рома придвинулся ближе к Антону, когда они встали в очередь на досмотр. — На кой хрен они у всех ботинки снимать заставляют? У них тут че, фетиш какой-то массовый? Я свои кроссы не сниму, они у меня на честном слове держатся! — Ром, тише ты, — Антон усмехнулся, выкладывая на ленту сумку. — Это безопасность. Просто делай, как я, и не быкуй на пограничников, умоляю. Рома ворчал, косился на рамку металлодетектора, как на эшафот, но всё же подчинился. Когда они наконец прошли в «стерильную» зону и оказались перед панорамным окном, за которым огромные стальные птицы замирали под заправку, Ромка замолчал. Он просто стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на взлетную полосу. — Реально улетим, да? — негромко спросил он, и в голосе его впервые прорезалась не привычная дерзость, а какое-то детское изумление. — Реально, — Антон подошел сзади, на мгновение коснувшись плечом его плеча. — Скоро уж будем над облаками. Рома обернулся к нему. — Знаешь, Тох... Я до последнего думал, что нас на выезде из поселка менты повяжут. Или просто небо упадет. Что таким, как я, в твою Италию билеты не продают. Антон посмотрел ему прямо в глаза — те самые серые, вечно настороженные глаза, которые сейчас отражали огни взлетной полосы. — Продают, Ром. Пятифан криво усмехнулся, стряхивая с себя минутную слабость. Он вдруг резко сократил дистанцию, наплевав на толпы туристов вокруг, и, прикрываясь их общей сумкой, ощутимо сжал ладонь Антона. — Ладно, философ. Пошли искать наш гейт. Но если в самолете не будут кормить, я съем...– Не давая Роме договорить, Антон засмеялся, чувствуя, как внутри всё завязывается в тугой узел предвкушения. — Там кормят, Ром. Пошли.

***

Ромка сидел, вцепившись в подлокотники так, что костяшки пальцев побелели и стали похожи на обточенную гальку. Он наотрез отказался садиться у прохода, буркнув: «Раз уж подыхать, так хоть посмотрю, с какой высоты». — Тох, а че он так гудит? Это нормально, что он так трясется? — Рома старался говорить привычно-дерзко, но голос предательски дрогнул, когда двигатели взревели, переходя на запредельный ультразвук. — Нормально, Ром. Скорость набирает, — Антон накрыл его ладонь своей. — Просто дыши. Когда самолет рванул с места, вжимая их в кресла, Ромка зажмурился и выдал такую сочную матерную конструкцию, что сидящая впереди интеллигентная дама в жемчугах ощутимо втянула голову в плечи. Но через минуту, когда железная махина оторвала нос от земли и тяжесть в груди сменилась странной легкостью, он осторожно приоткрыл один глаз. За окном земля стремительно превращалась в карту. Серые нитки дорог, крошечные коробочки домов, а потом — белое, ослепительное крошево облаков. — Мать твою… — выдохнул Рома, прилипая лбом к окну. — Тоха, глянь. Там же… там же реально ничего нет. Пустота одна. Он смотрел вниз с таким выражением лица, будто ему только что доказали, что мир не плоский. — Красиво? — тихо спросил Антон, наблюдая за тем, как в глазах Ромы отражается ярко-синее небо. — Жуть как, — честно признался Рома. Он наконец отпустил подлокотник и откинулся на спинку кресла, поворачивая голову к Антону. — Слушай.. А там, в этой твоей Италии, небо такое же? — Там оно ярче, Ром. Я тебя уверяю. Рома усмехнулся и, наплевав на стюардессу, которая как раз везла тележку с едой, по-хозяйски переплел свои пальцы с пальцами Антона под пледом. — Ладно. Поверим на слово. Он прикрыл глаза, впервые за весь день по-настоящему расслабляясь. Под мерный гул моторов Ромка засыпал, чувствуя плечом тепло Антона, и в его голове уже начинали зреть те самые персиковые сады, которые он так старательно высмеивал пару часов назад.

***

Спустя два дня перелетов, вилла встретила их оглушительной тишиной и запахом, от которого у Ромки на секунду закружилась голова. Они ввалились в прохладный холл, и звук брошенных на кафельный пол сумок отозвался гулким эхом под высоким потолком. Рома замер, озираясь по сторонам. После их тесной хрущевки, где потолок всегда будто давил на череп, это пространство казалось бесконечным. Беленые стены, старые балки сверху и огромные, в пол, распахнутые двери, за которыми дрожало марево полуденного зноя. — Нихера себе… — выдохнул Рома, стягивая с себя пропотевшую майку прямо через голову. — Тоха, мы че, в музей заехали? Тут же чихнуть страшно, по-любому всё еще при Цезаре строили. Антон только рассмеялся, откидывая волосы со лба. Он выглядел здесь так, будто наконец-то вернулся домой после долгой ссылки. — Иди сюда, Ром. Глянь. Антон потянул его за руку к террасе. Стоило им переступить порог, как солнце ударило в глаза так, что Ромка невольно зажмурился. А когда открыл — замер, не в силах даже выругаться. Прямо под ними расстилался сад. Не тот чахлый малинник у деда в деревне, а настоящий зеленый океан, застывший в зное. Деревья гнулись под тяжестью плодов, и воздух над ними вибрировал от гула цикад. Дальше, за холмами, виднелись крыши городка, а еще дальше — горы, подернутые голубой дымкой. Рома облокотился на каменные перила, которые были такими горячими, что Рома непроизвольно отдернул руку, немного потерев ее. Он посмотрел на Антона, который стоял рядом, подставив лицо солнцу, и его кожа казалась почти прозрачной в этом золотом свете. — Слышь, — Рома заговорил тихо. — Ты про запах не наврал. Реально... как будто кто-то варенье прямо в воздухе варит. Он протянул руку и сорвал ближайший к перилам плод. Тот был еще твердоватым, но уже покрытым тем самым нежным пушком, про который Антон заливал в России. Рома повертел его в пальцах, а потом перевел взгляд на Антона. — Ну че, — Рома ухмыльнулся, делая шаг ближе к Антону и почти прижимая его к теплым перилам. — Персики есть. Сад есть. Даже жопа твоя румяная на месте. Он наклонился к самому уху Антона, обдавая его жаром. — Иди в дом, раздевайся. Я сейчас эти твои фрукты в ледяной воде ополосну и приду проверять, насколько ты у нас сладкий на вкус. Антон запрокинул голову и залился тем самым чистым, звонким смехом, от которого у Ромки в груди всегда что-то болезненно ворочалось. — Ну прекрати, Рома! — он попытался отпихнуть Пятифана ладонями в грудь, но тот стоял как вкопанный, только ухмылялся еще наглее. — Ты только зашел, а уже за старое? Мы еще даже чемоданы не разобрали! — А че их разбирать? — Рома перехватил его запястья, прижимая к горячему камню перил. — Трусы, майка, очки. Всё, ты готов к труду и обороне. Антон продолжал смеяться, щурясь от яркого солнца. Пятифан смотрел на него и чувствовал, как его самого начинает «плавить» — и вовсе не от итальянской жары, а от того, что этот парень сейчас здесь, с ним, за тысячи километров от их ледяного ада. — Ты такой невыносимый, Пятифан, — выдохнул Антон, когда смех поутих, оставляя только легкую улыбку на губах. — У тебя в голове только одно. Ты хоть на горы посмотри, глянь какая красота! — Горы никуда не денутся, Тох, — Рома отпустил его руки, но только для того, чтобы по-хозяйски приобнять за талию, притягивая ближе. — А вот ты у меня сейчас такой… весь солнечный. Прямо светишься, аж глазам больно. — Больно ему, — сказал Антон, выдыхая. — Пошли лучше в спальню. Там прохладнее. Они медленно дошли до комнаты, и Антон замер посреди нее, вдыхая запах старого дерева. Тишина. Ни криков за окном, ни лая поселковых собак, ни вечного напряжения в плечах. — Ну че, заценил прохладу? — Ромка зашел следом, неся в руках глиняную миску с водой, в которой плавали те самые персики. Он поставил миску на низкий столик у кровати и сам плюхнулся на мягкое покрывало, раскинув ноги. — Иди сюда, — Рома похлопал ладонью по месту рядом с собой. — Хватит там столбом стоять, а то реально как в музее. Антон несмело присел рядом, чувствуя, как пружины матраса мягко проседают. Рома выудил из воды самый крупный плод, обтер его о свою футболку и протянул Антону. — На. Твой законный. А то полгода мне про них уши жужжал. Антон взял персик, осторожно надкусив его, и по подбородку тут же потекла тонкая струйка прозрачного сока. Рома внимательно наблюдал за ним, подперев голову рукой. — Вкусно? — негромко спросил Пятифан. — Очень, — выдохнул Антон, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Хочешь? Он протянул персик Роме. Тот мотнул косой челкой, перехватил руку Антона за запястье и, вместо того чтобы откусить, просто слизнул каплю сока с его ладони. — Реально сладкий, — Рома хмыкнул, глядя Антону в глаза. — Не соврал ты про свою Италию, Тоха. Он вдруг повалился на спину, увлекая Антона за собой. Они развалились на огромной кровати, глядя в высокий потолок. Рома закинул руки за голову, прикрыл глаза и впервые за весь день выдохнул по-настоящему глубоко. — Знаешь, — прошептал он через минуту. — А ведь мы реально доехали. Тишина такая, что аж в ушах звенит. Никто не орет, никто никуда не торопит.. Кайф, а? Антон повернул голову к нему. — Кайф, Ром. — Знаешь чё еще, — Рома приоткрыл один глаз и лениво потянулся, прижимаясь плечом к плечу Антона. — Мы завтра проснемся, пойдем на этот твой рынок, купим самой вредной еды и будем весь день в саду валяться. Я даже готов твои книжки вслух послушать. Если они не совсем скучные. Антон улыбнулся, чувствуя, как его накрывает сонная, ленивая нега. — Не скучные. Тебе понравится. — Посмотрим, — Рома по-хозяйски закинул ногу на ноги Антона, притягивая его к себе поближе в этой уютной полутьме. — А сейчас давай просто полежим. У нас впереди целая вечность. И целое ведро этих твоих персиков. Нажремся ими так, чтоб до конца жизни потом избегать! Услышав последнюю фразу, Антон медленно растянул губы в теплой улыбке.

***

Утро в Креме началось со слепящего солнца, которое пробралось сквозь щели старых ставней и бесцеремонно улеглось Ромке прямо на переносицу. Он заворчал, натягивая простынь на голову, но запах свежей выпечки и кофе, доносившийся откуда-то снизу, из кухни, сделал свое дело. Через час они уже стояли во внутреннем дворике, заросшем диким виноградом. — Ты издеваешься, Тох? Я на этом не поеду, — Рома скептически оглядел два старых, выкрашенных в облупившийся голубой цвет велосипеда с плетеными корзинками на руле. — У него даже рамы нормальной нет. Я в поселке на «Урале» гонял, а это че за дамское недоразумение? — Это винтаж, Ром! — Антон, уже успевший нацепить свои очки и легкую льняную рубашку, которую Пятифан вчера обзывал «мафиозной», бодро залез на сиденье. — Здесь все на таких ездят. Давай, не ворчи, а то всё самое интересное пропустим. Рома, ворча что-то про «пацаны из Чернодырья увидели бы — не поняли», всё же сел на свой велик. Колени у него смешно торчали в стороны из-за длинных ног, но стоило им выехать за ворота виллы на узкую мощеную дорогу, как всё его недовольство смыло встречным ветром. Они катились по окрестностям Кремы. Вокруг расстилались бесконечные кукурузные поля и сады, воздух был чистым, прозрачным и пах скошенной травой. Антон крутил педали впереди, его светлые волосы смешно топорщились на ветру, а рубашка надувалась, как парус. — Тормози! — крикнул Рома, когда они поравнялись с небольшим каменным мостиком через узкий канал. Они остановились, тяжело дыша и смеясь. Рома прислонил свой велосипед к дереву и оперся на руль, вытирая пот со лба. — Антон, — он огляделся по сторонам: тихая вода, тенистые деревья и где-то вдалеке звон колокола на сельской церквушке. — Тут реально... как в замедленной съемке всё. Будто время клейкое какое-то. Антон подошел ближе, поправляя съехавшие на нос очки. — Это называется сиеста, Ром. Никто никуда не спешит. Рома вдруг ухмыльнулся, выудил из корзинки на руле Антона сверток с фокаччей, который они прихватили на завтрак, и протянул ему кусок. — Ладно, признаю. На этих колымагах кататься даже по кайфу. Особенно когда никто не пытается подрезать на «девятке». Он замер на секунду, глядя на Антона, который увлеченно рассказывал про архитектуру городка впереди, и почувствовал странный укол нежности где-то под ребрами. Рома подошел вплотную, приподнял очки на лбу Антона и легонько щелкнул его по кончику носа. — Ты только не улети в свои облака окончательно, ладно? А то я на этом голубом лисапеде тебя не догоню. Антон улыбнулся так тепло и открыти, что Ромка не выдержал и коротко, почти невесомо коснулся губами его виска, тут же отстраняясь и делая вид, что просто поправляет воротник его рубашки. — Погнали дальше, Сусанин. Впереди еще столько всего! Дорога впереди вилась ровной лентой, разрезая сочные зеленые луга. Рома катил рядом, и от его вчерашней колючести не осталось и следа. Он прищуривался от яркого солнца, подставляя лицо ветру, и на его губах играла та самая спокойная улыбка, которую в Чернодырье видел только Антон, да и то по праздникам. — Тох, глянь, там подсолнухи размером с твою голову! — Рома со смехом кивнул в сторону поля, которое золотилось до самого горизонта. — Реально, как на картинке. Антон притормозил, выудил из сумки старую камеру и, не слезая с велосипеда, навел объектив на Рому. В видоискателе Пятифан выглядел абсолютно непривычно: расслабленный, в расстегнутой на пару пуговиц рубашке, на фоне бесконечного итальянского неба. — Стой так! Не двигайся! — крикнул Антон. — Ой, началось... — Рома картинно закатил глаза, но послушно замер, даже подбородок чуть вздернул, позируя. — Давай, делай из меня звезду мирового масштаба. Щелк. — Красавец, — выдохнул Антон, рассматривая кадр. — Ром, ты тут такой настоящий. Рома подъехал вплотную, коснувшись своим колесом колеса Антона, и заглянул в экран камеры. Он приобнял Антона за плечи, притягивая к себе, и внезапно выхватил камеру из рук. — Теперь вместе. Давай, улыбайся, а то на всех фотках будешь с лицом профессора кислых щей. Он вытянул руку, и они оба замерли в кадре: растрепанные ветром, раскрасневшиеся от быстрой езды и абсолютно счастливые. — Знаешь, — Рома вернул камеру и снова взялся за руль, медленно трогаясь с места. — Я раньше думал, что счастье — это когда ты кому-то морду набил и победил. А сейчас... сейчас мне просто в кайф, что мы едем, цепи эти дурацкие гремят, и впереди вообще ничего плохого. Антон закивал, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. — Это и есть жизнь, дурной. — Ага, — Рома подмигнул ему, прибавляя скорость. — Просто ехать. Давай наперегонки до того дерева с красными цветами? Кто последний — тот сегодня моет посуду после пасты! Он рванул вперед, весело звеня велосипедным звонком, а Антон, смеясь во весь голос, бросился вдогонку, чувствуя, что этот день он не забудет никогда.