happy new year, brother

Мир переворачивается вверх тормашками, когда Саэ с едва слышным «я дома» суетливо топчется у входа. Рину уже не двенадцать, и даже не восемнадцать. Рину двадцать два. Но на шуршание пакетов и постукивание подошвы о коврик у двери реакция остаётся неизменной. Если бы руки не были заняты ёлочными игрушками, он непременно бы поднялся, вышел в коридор поздороваться и, возможно, даже помог бы снять пуховик. Если бы голова не была забита чушью, он непременно бы повис на шее и, возможно, даже оставил бы влажный поцелуй на раскрасневшейся от мороза, прохладной щеке. Но Рин этого не сделает. Не сможет сделать. Пока не получит одобрительный кивок от брата, служащий аналогией команде «можно» для собаки. По правде говоря, для Саэ Рин станет и носорогом, и ящерицей, и даже морским огурцом, если он того захочет. А пока не хочет, Рин всё так же молчаливо украшает ёлку, перевешивая игрушки с одного места на другое. Спасибо отцу с матерью за развитое чувство вкуса. Неважно, что когда речь заходит о выборе спутника жизни оно напрочь атрофируется. Совсем неважно. Потому что думать о своих проёбах сейчас хочется меньше всего, ведь Рин ощущает, почти физически, как чужой взгляд идентичных собственным бирюзовых глаз втыкается в его затылок, проделывая сквозящую дыру. Ёлочные украшения чудом не валятся из онемевших рук, когда отбрасывающая тень фигура медленно приближается и кладёт руки — тёплые, такие родные и неотвратимые — на плечи. — Красиво получается, Рин, — произносит полушёпотом голос из-за спины. — Я рад, что доверил эту работу именно тебе. «Как будто у тебя был выбор» — мимоходом проносится в голове, пока чуть подрагивающие пальцы снова тянутся к ветви, дабы повесить очередную игрушку. Не выходит. Хрустальный шарик неестественно медленно падает на пол. Тишину режет ясный звук бьющегося стекла. Всё в крохотных осколках. Плохо. Саэ точно будет ругаться. — Ой! Единственное, что получается выкрикнуть, перед тем как судорожно приняться их собирать. — Я сейчас всё уберу, только не наступи, ладно? Рин шумно сглатывает, суетится, распластывается по полу, пытается дотянуться везде, где видит отблеск хрусталя под тёплым светом гирлянды. — Ничего страшного, Рин. Это на счастье, ты знал? Рина коротит. Рина нужно немедленно обесточить. То, что он сейчас слышит от Саэ, не может быть ничем иным кроме звуковых галлюцинаций, вызванных перенапряжением сети. Ебануло так ебануло. Двести двадцать вольт, проходящие прямиком через сердце. — А нас с тобой непременно оно ждёт, Рин, я знаю это. Я знаю это. — Предпочту забыть всё, что происходило с нами и в прошлом году, и в позапрошлом, и в поза-позапрошлом, — аккуратно добавляет, пока Рин одичало глядит снизу вверх. — Ты со мной? — Конечно… конечно я с тобой. Буду с тобой и в следующем, и через год, и через сотню лет. Но этого Рин уже не сказал — только подумал. А мысли, как мы знаем, сказать порой могут больше, чем слова.