О дивный новый мир

Простое, человеческое, низменное сожаление — наверное, самое очевидное, с чем сможет столкнуться всё разумное, живое и дышащее, поддавшееся греху искушения и пересёкшее границу разумного. Дозволенного. Реального. Столкнувшееся с тем, что ему понять было не дано — и не должно. Он был довольно умным человеком. Когда-то давно он знал пять языков и увлекался компьютерными играми в свободное от достижений реального мира время. Его привлекала простая незамысловатая поэзия спокойного размеренного существования: он видоизменял мир и он знал это, как знает любой другой человек, в какой-то момент осознавший масштабы своей личности в контексте эпохи. Он был хорошим специалистом и, вероятно, если так можно говорить — хорошим человеком. Он был человеком. В своей жизни он что-то созидал — ему это нравилось. Это приносило простое удовольствие творца — настолько же примитивное, как удовольствие от правильно выполненной работы, и настолько же глубокое, что и восторженный полёт истинного вдохновения. Дофамин бьёт по мозгу самым правильным образом. Бесконечный цикл азарта, экстаза, предвкушения и интереса составляет всё его неутешимое неутолимое существо. Его стремления. Его страсть. Его влюблённость. Быть чем-то более совершенным, чем он является сейчас — быть, а не казаться, — в пределах человечности, конечно же. Он пока не намеревался ехать крышей, становиться безумным учёным, уединяться в мрачном особняке где-нибудь в Румынии и ставить опыты на людях. Есть такое простое общечеловеческое понятие, как гуманизм. Ему нравится гуманизм. Он сделал из твари человека. И, возможно, его маленькая слабость, его опьянённая радость от простого создавания привела его в своё время в незамысловатые компьютерные песочницы. Блок к блоку. Часть к части. Элемент к элементу именно в том виде, в котором он пожелает. Пёстрые тёплые закаты на вершинах гор, кормёжка маленьких квадратных животных и собственного достигаторства, простые цели, которых просто достичь. Рутинная работа, расслабляющая, а не закрепощающая его ещё больше — и, к его счастью, у него есть кирка, чтобы просто бить блок за блоком в подземельях глубоко под поверхностью, вслушиваясь в звук разбивания булыжника посреди своего собственного цифрового одиночества и наслаждаясь этим. Этот мир под его контролем. Всё идёт замечательно. Он задыхается — и паника почему-то действительно сжимает его грудь. И почему-то всё тело ломит, и он почему-то как наяву чувствует вес доспехов на своих плечах. Ему плохо. Он умирает. Возможно, он действительно умирает прямо сейчас. Эта грёбаная книжка его предупреждала. Эта грёбаная книжка назвала его идиотом, и он доказал всем на свете, что он — правда полный придурок. И он умирает. И агония рвёт его изнутри пламенем вулканов — бурлит в глотке раскалённой ненавистью, дымным ужасом. И всё перед глазами мерцает, когда он срывается на бег, едва не падая, не видя перед собой ничего кроме беспроглядной тьмы, пугающей его и подавляющей. Он — маленькая лабораторная крыска, пушистая, умная, отчаянная. Он корчится от яда, кусает себя за лапы, хвост, рвёт мягкую лоснящуюся шёрстку до кровавых гематом. О Господи — если ты есть!.. О Господи, если он вообще может упоминать имя Божье — даже шёпотом, даже с захлёбом, даже мысленно. Он боится, что его услышат. И он всегда знал, что так и будет — даже до… Даже до. Догадывался. Его паранойя думала за него, ловко обходя высшие мозговые функции — и он знал не разумом, не логикой, что что-то не так, но догадывался на уровне подсознательного. Ах, клятая интуиция, шестое чувство — результаты работы адаптивного бессознательного. Ах, бессмысленное предчувствование, приведшее его к этому. Возможно, в его поэтических разговорах с самим собой действительно была какая-то грань безумной уверенности, что он не один. Человеческий голос успокаивает, уравновешивает, приводит в чувства и регулирует сбитое поверхностное дыхание. Человеческий голос объясняет. Он слушает свой голос — он говорит умные вещи, рассуждает, воздействует на древнее и беснующееся в его мозгу. Когда ты говоришь, ты отвлекаешь от сути — за мозаикой замысловатых слов прячется острая и дерзкая мысль. За разноцветьем мыслей — злое, болезненное чувство. Он не должен показывать страх. Оно его чует. Потому что страх — это иррациональное. Страх — это то, что человечеству в ходе эволюции давным давно стоило преодолеть. Страх логически необъясним, когда ты играешь в песочницу века в своём тихом одиночном мире и властвуешь над ним единолично. Когда эта реальность — выдуманная, искусственная, цифровая, когда человек с чёрным взглядом и в блестящих на солнце златом доспехах — выдумка пытливого и веселящегося сознания. И взгляд следит за ним из-под толщи синей воды бассейна. И матово мерцает коринфский шлем, скрывая лицо чужое и до боли знакомое, и в затхлом подземном безветрии мягко развивается бордовый гребень. И чувствуется соль воды на языке. Ему не страшно. Он говорит это себе в слух. Он делает простейшую в своей идее маленькую хитрость — он пытается поймать ловца на живца, до болезненного уверенный, что он знает, как работает его мир, и он сможет его перехитрить. Он говорит вслух, чтобы в голове не было ни одной мысли — ни отблеска, ни мимолётной вспышки, — и бросает на пол горсть земли, тут же про неё забывая. Там не стоят рядом два блока. Их не существует. Ты их никогда не видел. И оттого сладок ужас, переполняющий сердце от вида острых нелепых пучков травы на берегу. Истина — палка о двух концах. Да, ты достиг её — теперь ты не просто уверен, ты убеждён, что ты окончательно поехал крышей. И теперь тебе плохо физически от того, что то, о чём ты догадывался, вероятно, действительно так. Твоё предчувствие не врёт. В своём одиночном мире ты никогда не был один. Он стойкий человек — он старше того придурковатого периода, когда подобные ситуации должны вызывать шквал противоречивых реакций. Он мыслит рационально. Прагматично. Чётко. Его мысль острее топора, совершеннее мрамора. Он всё ещё зорок, он всё ещё способен функционировать — он, чёрт возьми, просто великолепно справляется. А дрожь в руках — это так, лёгкий тремор. Если крепко сжать пальцы, его почти и не чувствуешь. Он дерзок и самоуверен. И пока его не ведёт первобытный ужас, он знает, что он делает. Он как и прежде рассуждает — он ищет, он исследует. Замирает, когда его дивный новый мир внезапно обнаруживает в своей толще такие пугающие исполинские широты: все эти пещеры, тонущие в дымке; странные искусственные деревья, подогнанные один к одному; глубокие синие воды, в которые он падает и растворяется. Смотрит сквозь мутную толщу на поверхность, расплывающуюся, пульсирующую и мерцающую в круговерти пузырей воздуха. Он не боится смерти — он знает, что здесь он не умрёт. Он смотрит в Вечность сквозь ультрамариновую призму океанских вод, медленно опускаясь на дно и упрямо оттягивая момент необходимости выныривания. Сражаться за свою жизнь он будет когда-нибудь потом. Сейчас его ласково убаюкивает тьма и перечное жжение в груди. В конце-концов, смириться с ужасом удаётся — так уж получилось, что это вполне в духе человеческой натуры. Привыкаешь ко всему. Меняешь своё отношение, погружаешься в собственную страсть и жадность, в азарт исследования. И в этом — все его пируэты в сторону того, чего он не понимает. Это его галантный ироничный реверанс, когда он останавливается, хотя мог бы этого и не делать, и тратит время на шифр. Ему нравится поэтика этой ситуации — можно было бы написать отличный роман. Nihil verum est licet omnia — пусть будет эпиграфом. Он так пожелал. Он к этому пришёл. Но любопытство он не перерос. Он мог остановиться в любой момент — говорил он себе. Он мог остановиться. Его снедала любознательность первобытного человека, впервые увидевшего огонь, его жрал дух азарта, как и его предков, столетия назад открывших миру Новый Свет. Его влекла тайна, загадка, закулисье мира, что-то за гранью. Терра инкогнита, неизведанная земля. Он мог остановиться — убеждал себя герой. В любой момент, просто повернув назад, что бы его ни гнало дальше, что бы изнутри не толкало. Он мог остановиться. Это всего лишь игра, и он над ней властен. Она не опасна, как бы далеко он не заходил. Но он не остановился. Он поплатился за это тем, что будет и страшнее пыток, и страшнее смерти. И, задыхаясь, разбивая в кровь руками камни, не чувствуя низменной примитивной боли, защищаясь страхом от того, что его сознание может уничтожить, он прекрасно это понимает. Терра инкогнита его наказала.