Ten to Eleven / Без десяти одиннадцать

Каменные плиты Хогвартса помнили всё: восторженный гул в коридорах после игр в квиддич, запах новых пергаментов и свежесваренных зелий, тревогу учеников перед важными экзаменами, навсегда въевшуюся в стены. Но в это тусклое сентябрьское воскресенье они впитывали редкое, несвойственное школе явление — абсолютную, оглушительную тишину. Комната для занятий, обычно наполненная магией и голосами, была пуста. Стулья и парты стояли аккуратными рядами, на доске застыли полустёртые следы недавней лекции. Пылинки танцевали в узком луче солнца, пробивавшегося сквозь высокое стрельчатое окно. А посреди кабинета, словно два одиноких острова, стояли два стула. Ровно напротив друг друга. Между ними — старый дубовый стол, служивший скорее не поверхностью для размещения предметов, а барьером, способным хоть немного отгородить друг от друга тех, чья взаимная ненависть, казалось, могла спалить эту комнату дотла. Гермиона пришла ровно в десять пятьдесят девять. Её шаги, отмеренные привычным дисциплинированным ритмом, отдавались эхом по каменному полу. Девушка села, положила руки на колени, сложив их так, будто готовилась не к принудительной терапии, а к важнейшему экзамену. Её стальной взгляд сейчас был устремлён не на Малфоя, а сквозь него, будто он был лишь досадным пятном на обоях. Юноша вошёл следом. В его отточенных движениях сквозило напряжение. Отодвинув стул со скрипом, грубо нарушившим тишину, слизеринец устроился напротив. Ледяной, острый взгляд зафиксировался на девушке. Однако сегодня в его обычно насмешливых глазах, помимо привычного презрения, плавало нечто иное — острое, почти физическое раздражение от этой вынужденной близости. На стене позади них в позолоченной раме висел портрет Эверарда — не того седого и важного, что висел в кабинете директора, а его более ранней версии. Он лениво поднял руку, продемонстрировав песочные часы. — Прекрасно, — проскрипел его голос, — дуэлянты в сборе. У вас есть ровно шестьдесят минут. Цель… — он едва заметно усмехнулся, — выжить. Или найти повод не убивать друг друга при встрече. Часы пошли. Правило было простым: по очереди задавать по одному прямому вопросу. Отвечать нужно было правдиво. Можно было отказаться, но это автоматически означало проигрыш в раунде и давало оппоненту право на немедленный следующий вопрос. Профессор МакГонагалл, вынося это странное наказание за их стычку в библиотеке, сказала, что цель — «исчерпать конфликт до дна». — Вы будете находиться в непосредственной близости, пока не научитесь эту близость терпеть, — произнесла она тогда тоном, не оставляющим места для возражений.

***

Для Гермионы в библиотеке всегда царила особая, своя атмосфера. Здесь пахло старой бумагой и спокойствием, а потемневшие от времени стеллажи, забитые книгами, казалось, тянулись до самого потолка. В тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц и скрипом перьев, её шумные мысли наконец утихали.  Однако сейчас эти звуки действовали на неё вовсе не умиротворяюще. Острый и недовольный взгляд гриффиндорки был прикован к противоположному концу длинного стола. К руке, которая минуту назад нагло потянулась к полке и стащила книгу прямо у неё из-под носа. — Малфой, — её голос прозвучал в тишине громче, чем она планировала. Он даже не взглянул на неё, медленно перелистывая страницу. — Грейнджер. Ты нарушаешь священную тишину. И мой покой. В каком порядке важнее — реши сама. — Эта книга была в моём списке на сегодня, — практически прошипела девушка, понизив голос. — Ты сделал это нарочно. Ты даже не смотришь на текст. На этот раз он поднял глаза. Казалось, в этот момент температура в библиотеке значительно опустилась. — Ты пришла читать мне лекцию о правильном потреблении знаний? — его бровь поползла вверх, а уголок рта дёрнулся в едва заметном подобии улыбки. Вся его поза источала скучающее превосходство. — Успокойся. Мир не рухнет от того, что кто-то опередил тебя на библиотечной полке. — Оставь этот фарс. Ты что, меряешь свои достижения неудобствами, намеренно причинёнными другим? Мерлин, Малфой, это так по-детски. — Освободи пространство, Грейнджер, — он откинулся на спинку стула, развалившись с показной небрежностью. — Твоё лицо портит мне вид на гобелен четырнадцатого века. — У вас в семье всем к чистой крови прилагается отсутствие манер и отравленная глыба льда вместо сердца? — слова вырвались в порыве злости, и осознание масштаба совершенной ошибки пришло мгновенно. Но было уже поздно. Драко медленно поднялся. Каждое его движение было обдуманным и сдержанным, что усиливало исходящую от него угрозу. — Как грубо, — его голос понизился. Юноша начал обходить стол, сокращая расстояние. — У гриффиндорцев такая манера — обвинять других, когда их собственная важность оказывается под вопросом? — Не подходи ко мне, — на смену уверенности пришла инстинктивная настороженность. Гермиона отступила на шаг, чувствуя за спиной твёрдую поверхность стеллажа. — Или я... я запущу в тебя чем-нибудь. Теперь он стоял прямо перед ней. Так близко, что она ощущала исходящий от него холодный гнев. — Чем именно? — Его бровь приподнялась с ледяным интересом. — Книгой? Непростительным? Или, может, гневной тирадой о библиотечных правилах? Я в предвкушении. Он медленно, с преувеличенной осторожностью, откинул её непослушный локон за ухо, не касаясь кожи. Расстояние между ними теперь измерялось сантиметрами. — Мой тебе совет, — голос был тихим, но в этот момент ей казалось, что он набатом разносится по пустому залу, — не пытайся кусаться, если боишься последствий, Гермиона. Девушка замерла. Она не могла пошевелиться, парализованная теперь не столько страхом, сколько шоком. От его тона. От того, как он произнёс её имя. От этой опасной близости сердце колотилось с бешеной скоростью. В библиотеке воцарилась мёртвая тишина. Даже пыль, казалось, замерла в ожидании. — Конфринго! — её заклинание, резкое и внезапное, ударило не в него. Оно ударило в хрустальную вазу, стоящую на пьедестале неподалёку. Хрупкий материал взорвался с оглушительным звоном. Осколки, сверкая, разлетелись веером, задев полки, книги и врезавшись в стену в сантиметре от плеча Малфоя. В этот же миг с треском распахнулась дверь. На пороге стояла мадам Пинс, а за её спиной — профессор МакГонагалл. Их лица были красноречивее любых слов. — Что… — начала Пинс, замирая при виде облачка пыли и двух фигур, застывших в напряжённой близости у стеллажа. МакГонагалл одним взглядом оценила ситуацию: осколки хрусталя, лежащую на столе книгу, немое, но яростное противостояние. Воздух между учениками всё ещё вибрировал от невысказанных слов. — Грейнджер. Малфой, — голос не повысился ни на полтона, но в нём звучала сталь. — Мой кабинет. Сейчас же. И будьте готовы к весьма… нестандартным последствиям. Драко отвёл взгляд от Гермионы. Он поправил мантию, стараясь вернуть себе вид безупречной собранности, но дрожь в руке его выдавала. Физический контакт прекратился. Но война была официально объявлена.

***

Молчание растянулось, густое, липкое, почти осязаемое. — Ну же, — подначивал Эверард. — Или вы надеетесь, что ненависть испарится сама собой, если достаточно долго пялиться друг на друга? Не сработает. Первый выпад сделал он. — Что ж, — голос Драко разрезал тишину. Звучал он ровно и бесстрастно, но Гермиона уловила в нём знакомую, опасную ноту — ту самую, что звучала вчера, когда он произнес её имя. — Раз уж мы здесь благодаря твоему… творческому подходу к библиотечному декору, задам первый вопрос. Почему, Грейнджер, ты стреляла в вазу, а не в меня? — Он сделал небольшую, ядовитую паузу, позволяя вопросу повиснуть в воздухе. — Промахнулась? Или просто струсила? Слова ударили точно в незажившее место, задев и её гордость, и тот смутный, необъяснимый страх, который она сама не могла определить. Девушка вынудила себя поднять глаза и встретить его взгляд. В её карих глазах вспыхнули те самые искры, которые он, казалось, искал — смесь ярости и уязвлённой гордости. — Я не промахнулась, — бросила она, и голос прозвучал резче, чем хотелось. — Я выбрала наименее травмирующий вариант. В отличие от некоторых, кто предпочитает решать вопросы, вторгаясь в чужое личное пространство, чтобы… чтобы провоцировать. Уголок его рта дёрнулся в едва уловимом, нервном подёргивании. Не улыбка. Скорее, вспышка раздражения, что бушевало в нём. Её ответ, попытка сохранить моральное превосходство, эта чёртова принципиальность — всё это бесило его. Потому что выставляло его вчерашнее поведение инфантильным. И потому что даже сейчас, раздражённый, слизеринец не мог не отметить, как преображается её лицо, когда в глазах зажигается этот огонь — становится живым, острым, неотразимым в своей ярости. — Как благородно, — протянул он, слегка наклонившись вперёд через стол, снова сокращая дистанцию. — Значит, ты меня пощадила. Тронут до глубины души. Но тогда объясни: эта твоя избирательная гуманность — она работает только когда дело доходит до морального ущерба? Готовность вдребезги разнести исторический артефакт, лишь бы не замарать рук… Забавная у тебя система ценностей, Грейнджер. Гермиона почувствовала, как жар разливается по щекам. Он умело перевернул всё с ног на голову, выставив её импульсивной, не умеющей нести ответственность за свои действия. — Это… здравый смысл. Разрушать вещи — одно, а людей… — она снова запнулась, понимая, в какую ловушку её загоняют. — А людей — что, Грейнджер? — его голос опустился до шёпота, от которого по спине пробежали мурашки. — Их жалко? Или просто страшно увидеть, что будет, если попасть? — ВРЕМЯ! — голос Эверарда разрезал воздух, как хлыст. — Сеанс окончен. Вы свободны. До следующего воскресенья. Одновременно вскочив со стульев и с грохотом отодвинув их, они направились к выходу, не сводя друг с друга взглядов, полных неприязни. Когда комната опустела, Эверард на портрете перевернул песочные часы, готовясь к неделе покоя. — Интересно, — пробормотал он в тишину, — что сгорит первым: их гордость или эта комната?