А солнца мы не заслужили

      «Русское межсезонье — сплошное блядство».       Так говорил шебутной сосед дома детства Лизы, когда был в относительно вменяемом состоянии, чтобы поучить уму разуму сыроватых детишек.       Ни что такое «блядство», ни уж тем более «межсезонье» она тогда не понимала. Но всё равно серьёзно кивала, соглашаясь с мнением единственного взрослого, которому время от времени было дело до неё и прочей детворы.       Вообще, мужик тот выдавал много интересных изречений. Лиза даже пыталась их какое-то время записывать кривоватым подчерком младшеклашки. Но время шло, дневник затерялся, а в памяти сохранились два изречения: про межсезонье это грёбанное, чтоб его. И «волка кормят ноги».       Первое девушка вспоминает не чаще пары раз в год, когда не удаётся свалить на недельку-другую из муссонного климата в субтропический. Вторая в некотором роде стала её кредо.       Волки, правда, по карнизам и подоконникам в поисках лёгкой наживы не скачут. И если уж в капканы попадаются, то скорее лапы себе отгрызают в стремлении вывернуться на свободу.       Лиза же выбирает проклинать серость, гниющую листву, что ещё неделю назад радовала глаз пышной зеленью на ветках антоновки. И абсолютно несвоевременное отключение горячей воды.       «С грязной головой и чистых мыслей не будет» – всё с тем же лиричным настроением размышляет девушка, выходя из небольшой ванной. Подходит к единственному окну в квартире, думает показать средний палец в небо. Вспоминает, что в её положении такие жесты отныне чреваты не только косым взглядом из-за туч, но и вполне реальным штрафом.       С работы её попросили в бессрочный неоплачиваемый ещё в день ареста. Так что отстёгивать по сотне за чрезмерную эмоциональность или есть скоро будет не на что.       Поэтому, собрав непрезентабельного вида хвост и натянув выходной комплект для прогулок по крышам, практически молится, кабы какая-нибудь сердобольная старушка на базаре выкинула пару-тройку килограммов патиссонов в полцены…       …Чтобы ещё и на свежую пышку её новому «другу» хватило.

***

      В первую очередь морозить начало в ноздрях. Жизнь у океана Лиза боготворит, но грёбанный ветрище: в сезоны тайфунов, срывающий крыши со стареньких пятиэтажек не менее ловко, чем гнев руки Закона. Или, как сейчас, — задувающий простуду в нутро, стоит только выйти за пределы гостинки.       «Шарфом бы обзавестись. Или сразу пуховиком» – раздумывает девушка, двигая в сторону Сапёрного, и дальше, мимо железной дороги к рынку. – «Ага, и застрять в форточке не из-за попытки вынести такой тяжёлый, но поразительно хрупкий «Рекорд». Пополнить рейтинг самых идиотских попыток ограблений — это именно то, что тебе нужно!».       В факте того, что список такой Закон ведёт, девушка не сомневается.       Лиза в целом со дня ареста узнала как-то многовато о местном воплощении карающей силы. О его ярой любви фиксировать абсолютно любое событие в свой ежедневник. И такой же сильной неприязни к потрёпанным бульварным романам, которые обожает уже она.       О тяге к сладкому и лёгком пристрастии к шипучему горячительному. О нелюбви к ночным беседам. И, наиболее неожиданное, о самом заразительном ржаче с дурацких пошловытых анекдотов, что обычно у людей вызывают лишь тяжёлые вздохи да закатывание глаз.       И с такой незначительной вещи, как глупые шутки в шесть утра по местному времени, когда приличные граждане только-только продирают заспанные глаза, — а Лиза утаивает по карман натасканное по квартирам добро, — и началась их… дружба? Под стакан горячего чёрного чая и последние тёплые рассветные лучи в этом году.       Но ни то чтобы совместные утра стали для них традицией. Скорее тайной попыткой в извинения, по крайней мере с её стороны. Ни в коем случае не взяткой.       Лиза давно для себя решила — если уж поймают на горячем, то чему бывать. А если как сейчас, — без объяснения, без доказательств, — зайцем она ездила далеко не раз. Правда, в те времена по ночам курсировали товарняки, забраться в которые было куда проще, чем в полупустую электричку средь бела дня.       Но это ничего. Она всегда разбиралась. И в этот раз разберётся. В том числе и с всё сильнее подступающим чувством голода.

***

      На развалах балаган. У молочки мужик не может досчитаться купюры на пол-литровую банку ряженки. Напротив, у хлебобулочного, выстроилась небольшая очередь: вскоре выложат свежие шаньги. Туда Лиза тоже пристроится чуть позже — у прилавков со свежими овощами и первыми малосольными консервациями народу гораздо меньше.       Здесь её узнают, но, в отличие от основных городских улиц, почти не шарахаются. Пару деток, на картонках примеряющих ботинки на зиму, показывают пальцем. Она в ответ показывает язык. Ничего нового.       Средь шумных голосов слышится вздох откуда-то сверху. Люди не реагирует, а Лиза улыбается.       «Наблюдает. Но осуждает ли? Вряд ли», – вскидывает ладонь к небу, мол, давай, без этого.       На выбор — всё: и кабачки, и синенькие, и столь желаемые патиссоны.       Торговаться с грузноватого вида дамой приходится долго, но вместе с томатной пастой и парой головок чеснока удаётся сбить цену на сотню. Уже победа. Теперь за выпечкой.       Стереотип гласит, что представители правоохранительных органов — ярые любители пончиков. Но Лиза кладёт на предрассудки с прибором и закупается парой пышек для Закона и пирожками со сливочным сыром и картошкой для себя.       Думает с покупками зарулить домой, но подозревает, что в таком случае на улицу сегодня более носа не покажет. А Всевидящий не большой любитель заглядывать в окошки. Поэтому, поудобнее перехватив пакеты с овощами, двигается в сторону автомата с напитками. Всухомятку-то негоже!       Оскомину набивший бубнёж кассирши игнорируется начисто. Как-то спьяну голову Лиза даже думала содрать с соседской двери наклейку «Осторожно, злая собака» и в ночи пришпилить её над окошком билетной кассы. Тут этому предупреждению самое место. А болонка из квартиры напротив — лапочка.       Две литровые бутылки газировки с парой двухкилограммовых пакетов продуктов могли бы стать проблемой для более хрупкой девушки. Но не для опытной домушницы, что в удачливые ночи может и полквартиры обнести чисто на энтузиазме.       Поровну распределив вес и отойдя чуть в сторону, где обзор не перекрывают деревья и линии электропередач, наконец, привлекает внимание того, кто, кажется, свой взор не сводил с неё с самого выхода из дома:       – Товарищ мой дорогой, не соблаговолите разделить со мной поздний завтрак этим прекрасным днём?       Гигантская ладонь уже знакомо, но всё равно до чёртиков пугающе, смыкается на свитере, словно клешня. Пальцы, непомерно большие по сравнению с Лизиными ста шестьюдесятью пятью сантиметрами роста, сминают ткань так, что шерсть трещит и неприятно врезается в кожу по швам.       Полёты эти девушка терпеть не может. Но традиция — если у них намечается совместный приём пищи, то Лизу обязательно переносят на крышу — есть традиция. А вот распитие спиртного — только на причале.       Просто кого-то с бутылки шампанского развозит сначала в дрёму и далее в неотвратимо глубокий сон. А кого-то в сочетании с высотой полощет так, будто пузырьки в горячительном — лучшее лекарство для очистки организма. Крайне неприятным способом. Хотя вести беседы, постоянно задирая голову, всё равно очень неудобно.       Приземляется. Надёжно усаживается, скрестив ноги. Отдаёт в уже готовящуюся отдалиться руку газировку и пышки. Свои бутылку и шаньгу аккуратно кладёт на шифер.       Где-то Лиза читала, что еда за одним столом — это древнейший социальный ритуал, который и по сей день остаётся мостом для установления доверия между людьми. Единство, общность и всё в таком духе. В их случае не совсем на равных и не за одним столом, смотря друг другу глаза в глаза. И всё же — на самое ближайшее расстояние из возможных.       – Что ты так тщательно рассматриваешь?       Ну, вот, опять впала в задумчивость, разглядывая не золотистые лучики в карих радужках Закона, а сливающийся серостью океан и неба горизонт.       – Пытаюсь будущее по уровню тяжести облаков прочитать. Пока прогноз не радует, – ухмыляется Лиза, всё же переключив внимание на собеседника.       – Лучше на кофейной гуще гадать. Так хотя бы вкуснее, – присоединяется к глуповатой остроте Гигант.       – Насчёт вкуснее я бы поспорила. В любом случае, это ты мне скажи: по какому поводу погода так резко сменилась? Или тебя тоже отключение горячей воды печалит?       – Нет, это меня не беспокоит.       – А должно бы, товарищ мой дорогой! Вот почему вечно, как только за окном осенеет, так сразу единственного источника тепла лишают? Это вообще законно!?       – Перед зимним сезоном необходимо проводить плановые профилактические работы. Проверка оборудования в котельных, обновление тепловых сетей — всё это требует времени. И это абсолютно зако-       – Ну, разумеется. И вовсе это не злой умысел коммунальщиков; верю, верю.       – На это невозможно повлиять. Пока диагностика и возможный ремонт инфраструктур не завершится-       – Ремонт? Смеёшься что ли!? Ты когда в последний раз на теплотрассы в Старом городе смотрел? Я по ним лишний раз ступить уже боюсь — того и гляди от следующего порыва ветра развалятся.       Диалог из дружеского стёба стремительно движется куда-то не туда. И лепёшка вприкуску с газировкой встает комом в горле.       Ни то чтобы Лиза не знала, что взгляды на глобальные проблемы у них с Законом диаметрально противоположны. Как и то, что от её пассивных возмущений Гиганту ни горячо, ни холодно. Просто диалоги имеют тенденцию перетекать не только к договорённостям, но конфликтам. Ни в первый раз и явно ни в последний.       – Всё в этом мире делается на зло. Даже если из добрых побуждений.       Завышенные планы на работе и замечания за их невыполнение — чтобы был стимул к развитию и карьерному росту. Постоянные штрафы и всеобщее порицание — чтобы была мотивация вести честный образ жизни. Непрошенные советы и нравоучения — чтобы быстрее осознала свою неправоту и стала порядочной частью общества.       Не прокладывала свой путь через крыши и кражи. Не ломала правила, создавая свои обстоятельства. Не жила, как хочется, продолжая говорить, что «и так нормально».       – Завтра будет хороший день, – внезапно утверждает Закон.       – Почему же?       – У меня будет выходной. А ты могла бы прийти сегодня вечером на причал.       Безусловно. Но сейчас этот безапелляционный тон провоцирует лишь на отказ.       – По такой погоде шампанским не согреться. Да и, – кивает в сторону пакетов, плотно набитых закупленным, – мне ещё готовую еду создавать. План максимум наклюкаться водочкой дома, вот так.       Разговор более не клеится. Лиза доедает выпечку до последней крошки, захлёбываясь остатками газировки.       – Доброго дня, Всевидящий, – прощается, не оборачиваясь, и резво сползает с крыши.       В голове отчего-то настолько пусто, что девушка не замечает, как ноги выносят её вместо родных переулочков на широкий проспект Старого города. Непуганые мраком ночи толпы трансформируются в отвратительный белый шум и только на расстоянии пары шагов расступаются перед Лизой. Отшатываются, ломая свои праздные беседы об испуганные «ах» и «ох».       Ей бы усмехнуться зло, гордо вытянув шею. Пристально глядя на каждого глупца, что решил, будто отойдя на пару метров они — в безопасности. Но сил хватает исключительно на развернуться к подвалу «Потопа».       Рука сама тянется за тремя полтосами в карман, но в конце концов вставляет все оставшиеся купюры в автомат. Пачка курева про запас — хорошо, но блок и более удобно, и выгоднее. По крайней мере, до следующей нелегальной добычи.

***

      Оставшийся путь до дома проходит без приключений. Споткнуться о заким-то дьволом выставленные на лестнице соседские соленья — не считается. Переодеваться лень.       Потому лишь скидывает у обувницы ботинки, перетаскивая покупки на маленькую кухоньку. Включает радио, закуривает. О, чудо! — звучат не набившие оскомину интервью неизвестных гениев. А приятное уху фортепиано со словами на незнакомом языке.       Лиза разом вываливает овощи в мойку, параллельно вылавливая несколько от падения на скрипящий паркет. Перехватывает папиросу зубами. Тянется за разделочной доской и затупившемся ножом, оставшимся ещё с родительского жилья. Движется неторопливо, сама не замечая как, начинает подпевать ненавязчивой, но так приятно отдающейся в сердце мелодии.       Очищает плоды от семян, заправляя ярко пахнущими зубчиками чеснока и парой ложек томатной пасты. Только успевает сбрасывать пепел всё в ту же раковину. Пять, десять и ещё столько же корзиночек спустя, ногой толкает скрипучую дверцу духовки. Без особого порядка выкладывает на противень. На мгновение жалеет, что не догадалась купить простенького домашнего сыра, но быстро забивает. Печься всему этому чуду не более пяти минут.       Докуривает пятую сигарету. Приёмник крутит уже другую, но не менее мелодичную песню, под которую одновременно хочется и плавно танцевать, и мирно засыпать. В обоих случаях, желательно, не одной.       Духовка подаёт звуковой сигнал, гостинка отчётливо наполняется вкуснейшим ароматом запечённых овощей. Вот только когда долго готовишь, есть уже не хочется. Поэтому, оставив противень остывать, Лиза уставше валится на кровать.       В вялой полудрёме время проходит незаметно. Темнеет рано, заката за тучами почти не видно. На периферии сознания пролетает сожаление о непринятом предложении встретиться вечерком на причале.       Девушка отворачивается от него на другой бок. Цепляется взглядом за початый блок сигарет, потом — за гору еды. И в миг решает навестить другого друга.       Достаёт с верхних пыльных шкафов плоское блюдо, перекладывая на него не меньше половины сготовленного. Сгружает в один из использованных днём пакетов. Сбоку аккуратно кладёт три пачки курева и чекушку водки.       Сумерки встречают Лизу холодным влажным безветрием. Она быстро шагает к лестнице во двор Курильщика, досадуя об оставленном дома дождевике. Перед спуском отчего-то решает поднять взгляд на небо. За сгустившимся дождевыми облаками взгляда Гиганта не видно. Что ж. Зато бренчание какого-то урода с первого этажа слышно ещё на подходе к подъезду.       «Однажды я вынесу все грёбанные инструменты из этой квартиры. И да поможет тебе Закон, если в это время ты окажешься дома» – решает девушка, захлопывая за собой парадную дверь.

***

      Напиваются они обстоятельно. Стачивающие разум эмоции притупляются, маниакальные всплески предвкушения и нетерпения утихают. Лиза растекается умиротворённой лужицей на слипшихся ворсинках цветастого ковра. Подле неё, уткнувшись горячечным лбом в ножку стула, распластался Курильщик.       В наглухо запечатанной от внешнего мира квартире стоит густой запах сигаретного дыма вперемешку с клубникой, залитой сорокоградусной спиртягой. Она промакивает щиплющие губы горловиной свитера, — последние ягоды, так заботливо припрятанные хозяином жилья, в этом году оказались дьявольски кислющими.       Единственный свет в помещении — тлеющая сигарета, так опасно периодически роняющая пепел мимо блюдца.       У Курильщика чуть подёргивается левая нога. Ну, наизнанку не выкручивает как при предыдущей встрече, и на том спасибо. Лиза пинает того в голень; несильно, но ощутимо. В ответ слышится глухой смешок:       – Не кипишуй, мне отлично.       – Само дёргается.       – Ну, да.       Они не говорят о с трудом побеждённой зависимости. Не из-за табуированности или ещё какого социального бреда. А потому, что всё уже прояснено, высказано, и, слава всем Вселенским силам, по-настоящему принято к сведению. Будь оно иначе, Лиза бы держалась на расстоянии от друга детства, как ещё с месяц назад. И с пяток лет до этого.       Курильщик её не винил. Наоборот, при второй встрече, когда она не шарахалась по теплотрассе в попытках влезть в опечатанную квартиру, а смиренно ждала вещички у импровизированной прачечной, извинился. Да ещё и детским прозвищем назвал. Будто годы тишины не существовали. Потому что кому как не настоящему другу плевать на отовсюду кричащие голоса о её преступной деятельности.       Зато говорят о страхе Курильщика выходить на улицу при свете дня. О том, как Лето всё чаще ощущает себя запертой в метафорической клетке, совсем как в детстве. Поднимают рюмку за свободу, закусывают за безопасность. По очереди затягиваются. Валяются.       – Меня Он, знаешь ли, тоже бесит, – дым ползёт по ковру девушке в глаза, но закрыть их сейчас будет ошибкой, – мол, добропорядочному гражданину не пристало целыми днями дома сидеть. Сам-то когда в последний раз задницу со своего островка поднимал?! Или на чём он там сидит…       – Если Закон встанет, то мы все ляжем. Замертво, – не соглашается Лиза. Она в целом не может согласиться с тем, что Всевидящий её прямо-таки бесит. Слегка раздражает — да. Но так, без злобы. – Так что пусть лучше дальше сидит и пейзаж скрашивает.       – Без Него было бы краше.       – И скучнее. И вообще, как собеседник он вроде приятный. Поэзию любит. И кофе.       – Вы общаетесь?       – Ну, так, время от времени.       – Ты сошла с ума.       – А то!       Смеются в унисон. Тянутся за оставшимся горячительным на стол. Курильщик в поисках бутылки сбивает рукой миску с клубникой. Клейкий ягодный сок проливается на Лизины и без того слипшиеся волосы.       Чуть поуспокоившись от безудержного хохота, Курильщик на тон серьёзнее зовёт: – Лето?       – Ну, что?       – Не может воровке нравиться мент.       Звучит без осуждения. Скорее с тревогой, разбавленной алкоголем. Уходящем в сновидение сознанием, отчего-то решившим выразить беспокойство, несмотря ни на что.       И за это Лиза не может не выразить благодарность: – Да иди ты!       Сама же, устав противостоять ни то ветряным мельницам, ни то шатающимся вертолётам, призадумывается: «Нравится, ну-ну».

***

      Сквозь плотные шторы свет почти не пробивается; время суток толком не определить. Лиза промаргивается. Тяжело отрывается от пола, разминая затёкшую шею. В глотке пустыня, заложен нос.       Курильщик во сне свернулся калачиком. В менее похмельном состоянии она бы попыталась донести его хотя бы до дивана, но сейчас скорее расшибёт другу голову о дверной косяк, чем реально поможет. И сама по пути убьётся. Потому хватает шерстяной плед, отчего-то висящий на двери, аккуратно накрывает хозяина квартиры и как можно тише отступает к выходу.       На кухне забирает блюдо и, дабы не шуметь, помыть решает дома. Хуже всё равно не будет. Не разбудить Курильщика куда важнее. А вот раскрыть окно всё-таки решается. Утро нового дня ознаменовалось премерзкой моросью.       «Вселенная, хоть бы горячую воду дали!» – мысленно вздыхает Лиза, наконец завязывая шнурки на ботинках. Уже в подъезде пытается как можно глубже натянуть тоненький капюшон. Студёной сыростью обдаёт, как только девушка выходит во двор.       Она старается как можно быстрее идти в сторону дома, перепрыгивая ступени, практически бежать. Как вдруг ощущает очень знакомый порыв ветра. И, не успев опомниться, проносится сквозь ледяные капли, задыхается.       – Ты охренел!? – орёт девушка, стоило немного преодолеть ужас и восстановить дыхание.       – Почему прячешь лицо?       – Ч-что? – голос дрожит, вдох застрял где-то в глотке.       – Я слышал шум. Кто-то кричал и выкидывал вещи из окон, – ещё одно резкое дуновение. Последняя преграда перед надвигающимся кошмаром скинута. Закон глядит глаза в глаза. И взгляд этот не сулит ничего хорошего. – Тебя не было дома, я проверял.       Лиза не понимает. Чувствует, как на секунду у неё останавливается сердце. Едва разлепляет губы, чтобы спросить, причём тут она. И в момент что-то внутри холодеет. Теперь она понимает — всё.       – Если я у тебя на карандашике, это, знаешь ли, не значит, что весь разбой в этом ёбанном городе, моих рук дело! Так какое ты имеешь право обвинять ме-       – Выворачивай карманы.       И, не дождавшись ответной реакции, сам вытряхивает её непримечательную мелочёвку: старенькие часы, доставшиеся ни то от отца, ни то от деда. Зажигалку, несколько монет и тарелку, на которой она заносила еду Курильщику.       – Ну, убедился?!       – Кто может подтвердить, что ты не причастна к любым незаконным действиям этой ночью?       – Ах, кто может подтвердить?! А, знаешь, никто! Ты ведь таких как я, как Курильщик — и за людей не считаешь!       Лиза воет. Словами кусается, словно тот самый, наконец загнанный в ловушку зверь: – А была я с ним, со своим, видимо, единственным оставшимся другом! Мы ведь для тебя априори мусор, всегда первые подозреваемые, никчёмные криминальные элементы! Так что давай, кидай нас в тюрьму. Это ведь гораздо проще, чем отъебаться уже наконец!       Лицо Всевидящего отшатывается. А вместе с ним и отодвигается рука, до сих держащая девушку за шкирку. Всё ещё душащая, того и гляди раздавящая Лизу, словно мерзкое маленькое насекомое.       – Возможно, я ошибся… – Кажется Он говорит что-то ещё. Но Лиза больше не слушает, не может. Ощущая под подошвами упругую кожу Закона, только сильнее вырывается. Кричит, словами ли или просто орёт, что есть мочи. И вновь задыхается.       Приземление ощущается почти как удар. Как то самое, последнее, убивающее. И если голова всё ещё ватная, не соображающая абсолютно, то вот ноги уже несут девушку вверх по каменной кладке, по улице. До подъезда, до квартиры.       Она не помнит, как закрывала входную дверь на все замки. Она не знает, как заперлась в ванной. Она выблёвывает внутренности, пытаясь не задохнуться в слезах и соплях. С трудом дотягивается до душевой лейки, поворачивает кран. Беспомощно сжимает и разжимает кулаки. Горячей воды по-прежнему нет.