моя упрямая столица

***

Стук каблуков резким звуком отражался от пустых стен дворца, неприятно отдавая и в без того загруженную голову. Однако сейчас за долгое время беспокойные мысли столицы были заняты не положением страны, а одним городом, который впервые за четыре месяца решил почтить императора визитом и даже не удосужился уведомить об этом столицу. Питер досадно усмехается, продолжая стремительно двигаться к служебному выходу дворца. Месяцы прошли напряженно. В мае, как по предсказанию Михаила Юрьевича, был заключен Бухарестский мир с почти обессиленной Турцией. А уже в июне чертовы французы пересекли Неман. Хитро, продумано. Но у Александра был лучший учитель. Весь месяц войска с южных границ активно перебрасывались на запад и черт возьми почти успели. Однако сейчас отступают вглубь страны. Плохо. Надежда на объединение в Дрисском лагере провалилась: условия не соответствуют, писал в отчетах столице и императору Барклай-де-Толли. Отступаем...Отступаем...Объединение под Смоленском...Дадим бой...Отступаем... После таких телеграмм Питер не спит ночами и рвет на себе волосы. Убивает одна единственная мысль: все ближе и ближе к Москве. Недопустимо. Александр, погрязнув в мыслях, почти врезается в старую деревянную дверь. Он твердо решил перехватить своего бывшего наставника и под предлогом обсуждения стратегии и будущих планов осведомиться о состоянии Михаила Юрьевича и его безопасности. Самая отчаянная и желанная цель - заставить его остаться здесь на срок неопределенный. План надежный, ничего не скажешь. Выдохнув и собрав в голове все новости и планы Александр, внутренне дрожа распахивает тяжелую дверь. Ветра на улице почти нет. Жарко даже в тени. И если бы только из-за августа. Москва стоит спиной и гладит своего коня. – Здравствуйте, Михаил Юрьевич, – слова вылетели раньше осмысленного желания произнести их и следующую более менее сформированную мысль, – почему верхом? Ехали так от самой Москвы? – колко, едко, оправданно. Кажется, Москва вздрагивает. Кажется, слишком медленно поворачивается и слишком жадно впивается в столицу взглядом. – До выезда из города поеду верхом. Так быстрее, к тому же... – К сожалению, Александр как бы не хотел, не смог услышать слова дальше. Москва поворачивается полностью, и слова вдруг становятся эхом, тихим шумом на периферии сознания. Наставник выглядит, как первородный грех и самое великое искушение одной молодой столицы. Длинные волосы заправлены за уши, «я слишком долго жил, Александр Петрович, чтобы меня заботило чужое мнение или упаси боже веяния моды, сменяющиеся теперь даже не каждые пятьдесят лет, а и того чаще», стройные ноги обтянуты белыми штанами, на талии перевязь с патронной сумкой. Для ментика слишком жарко, зато под расстегнутым доломаном выглядывает легкая хлопковая рубаха, открывая вид на ключицы и тонкую цепочку с крестом, лежащей прямо в выемке на горле. Питер невольно сглатывает. Да...его Москве как никому на этом свете идет военная форма...что? сердце пропускает удар. военная форма? нет...почему? – Почему на вас военная форма? – он слетает в два шага с лестницы и останавливается прямо напротив наставника, едва нарушив социально приемлемое расстояние между собеседниками. Только сейчас он замечает, что как бы его наставник не искрился и сиял внешне, под его глазами залегли глубокие тени, а кожа была бледнее, чем пару месяцев назад. Сердце неистово бьется в ожидании ответа. – Я еду в Смоленск, – тихо, чуть хрипло отвечает первопрестольная, пристально смотря на Александра. – В скором времени состоится бой под Шевардино, меня ждет Багратион, как главного советника... – Хорошо...хорошо, – чуть пятясь, проговаривает Питер. Советники не участвуют в битве, они остаются в тылу, в безопасности, их берегут. От нахлынувшего облегчения ноги почти подкашиваются, но Александр твердо стоит на месте, говоря то, что нужно, – армии объединены, место удачное, вероятность успеха колоссальна. – Александр, – от слегка грубого, резкого голоса прошивает током, а за жалкое бормотание становится стыдно. Он вскидывает взгляд на наставника, смотрящего серьезно, но устало. – Оптимизм похвален, но только не на войне, – отводит взгляд замолкая. На заднем дворе в этот момент нет никого кроме них. Конь Михаила Юрьевича не в счет, он совсем не болтливый свидетель. Тишина обволакивает. Питер старается не думать о том, как приятно находиться рядом с Москвой, как он неосознанно хватается за все незначительные изменения в образе наставника, как аккуратно поглядывает на его задумчивое лицо. Самый прекрасный и поразительный человек. У Питера жжется под кожей где-то в районе сердца, а тепло разливается по всей грудной клетке. Хочется так много сказать, что любая мысль ускользает, и остается только уютная тишина между людьми, которые изучали друг друга долгие годы, а теперь знают лучше, чем кто-либо другой. Вдруг, будто решаясь на что-то Москва стремительно поворачивает голову обратно к Александру, ловя его открытый, восхищенный взгляд. – Раз я уезжаю на срок вероятнее всего неопределенный, я бы желал объяснится с вами, Александр Петрович. Я не буду извинятся за наш разговор весной, – смотрит прямо в глаза, привязывая, – только за грубость подобранных мною выражений. Это было слишком, и за это я искренне прошу прощения. Я знаю, что такое...быть влюбленным, поверьте, – качает головой, будто смаргивает наваждение. – Но более не об этом. Я скажу вам то, что вы должны знать сейчас: вы справитесь. Чтобы ни было, думайте головой, оценивайте ситуацию, все варианты. И не надейтесь на чудо. Никогда. Только четкие, оправданные действия и жертвы. Я вложил в вас все, что знал, вы в свою очередь все усвоили. Я… – Я скучал по вам, Михаил Юрьевич. – шепотом произносит Питер. Он стоит завороженный и понимает, что обречен. Нутро прошивает осознанием, что он уже не сможет отказаться от этого строгого голоса, резких высказываний и заботливых наставлений, которые впитываются разлитым вином на белую рубаху, после чего напоминая кровь. А еще в нем, кажется, что-то ломается, когда он замечает теплый, тоскливый взгляд на себе. Но он не может расслабиться под ним, все его существо кричит о неправильности. – Почему у вас такое лицо, Михаил Юрьевич? – осторожно замечает столица, делая полшага к наставнику, – почему выражение вашего прекрасного лица такое смиренное и... – отчаянная, совсем не хорошая догадка заставляет повысить голос, - обреченное. Михаил Юрьевич, вы что-то знаете? Нет! Вы что-то решили сами. Что это, скажите мне, пожалуйста! – Лицо Московского разрезает мягкая улыбка, а рука заботливо ложится на плечо ученика. – Все будет хорошо, Александр Петрович, мне пора. Помните о моих словах вам. – Он отворачивается слишком медленно, а в костях столицы огонь, который не дает думать, только действовать, ловя одну единственную мысль: он уходит. не отпускать. не отпускать. Он разворачивает наставника, хватая того за крепкие плечи. – Михаил Юрьевич, – шёпотом, – молю вас, не уезжайте. Последняя попытка Питера удержать его, от которой Москва вздрагивает. Его Саша просяще и отчаянно смотрит в глаза. А в них грозовое небо. Небо столь любимого и лелеемого Москвой дня и тоскливого вечера. – Александр Петрович, все будет хорошо, прошу, отпустите. – сильные руки накрывают нежные, сжимая до легкой боли, начинают тянуть вниз в попытке освободиться. – Нет, пожалуйста, – слегка подрагивающие руки оказываются у запястий, до боли стискивая длинными бледными пальцами манжеты на доломане бывшего наставника. – Господи, – Михаил запрокидывает голову прикрывая глаза, мучительно выдыхая. Он понимает, что не думает, когда резко притягивает к себе Александра за талию, слыша удивленный вздох столицы в самое ухо. Не думает, когда вдыхает запах Невы с его волос. Не думает, когда приникает к уху в ответ, выдыхая, – Александр, моя упрямая столица, прошу тебя, – шепчет низким, глухим голосом, пуская по телу юноши неконтролируемые мурашки. моя. моя. моя. он не думает, когда зарывается носом в каштановые локоны, чувствуя, как вечно холодные руки в ответ до боли сжимают его бока. Он не думает, когда оставляет робкий поцелуй за ухом. Не думает, но совсем не жалеет, сдаваясь. Его столице невозможно противится, особенно, когда глубоко внутри гудящей темнотой разливается страх больше никогда ее не увидеть. Поэтому чуть отстраняясь, достаточно для того, чтобы видеть лицо напротив, он раскрывает все карты, впервые отказываясь блефовать. Смотря в ошалелые, невидящие глаза напротив, он совсем чуть-чуть гордится произведенным эффектом, но тут же осекается и с трепетом поднимает руку, мягко опуская ее на щеку столицы. Она горит, почти как в лихорадке. Не имея больше никакого терпения, он начинает осторожно исследовать любимое лицо мозолистыми пальцами. Другую руку он продолжает держать на талии, медленно поглаживая спину. Все это время Александр пребывает где-то очень далеко, между сном и невозможной реальностью. Чувствуя руки Михаила Юрьевича чуть ли не везде на тонком разгоряченном теле, он приходит в относительное сознание, только когда ловит дыханием палец, мягко очерчивающий нижнюю губу. – Что же вы делаете? – выдыхает он чуть ли не со стоном, мгновенно стыдясь себя. – Зачем вы так...как мне отпустить вас сейчас? – Он шало смотрит в лицо напротив, приникая к грубой ладони человека, который видел и чувствовал так много, а сейчас, прямо сейчас полностью его. Выбирает его. – Можете считать это продолжением моих искренних извинений... – заторможено поддается вперед, перемещая руку с талии на лицо, обхватывая его и мягко фиксируя прямо напротив, – и прощанием, Алексан... – Саша, – перебивают, чуть сжимая пшеничные волосы на затылке, заставляя приложить все силы, чтобы не закатить глаза от удовольствия. – Саша... – имя плавно по буквам перекатывается по языку и зубам, заставляя Питер вздрогнуть и чуть ли не упасть на колени перед этим невозможным человеком. Эту пытку больше нельзя терпеть. Москва сокращает последние миллиметры, отчаянно впиваясь в приоткрытый рот напротив. Это сумасшествие думают оба, срываясь и, как оголодавшие псы, начиная цепляться друг за друга отчаянными, рваными движениями. Обоюдное желание поймать как больше выдохов губами, заглушить нескончаемые стоны стало почти болезненным. Запомнить, выбить эти ощущения, ощутить идеальное, вселенское совпадение тел превратилось в единственную осознанную мысль в этом безумстве. Москва, одуревший от податливости и мягкости Питера, вжимал его тело в свое так, будто желал поглотить. Он осторожно подталкивает его назад, в конечном счете крепко прижимая к лестничной балюстраде, подсаживая, вплотную устраиваясь между его ног. Александр мог только и делать, что дышать и стонать. Перед его глазами проносились вихрем звезды, и он все никак не мог понять, почему наступила ночь. Он слепо чувствовал как его губы напористо сминают такие же мягкие и горячие, поэтому он не ведая, что творит, начал робко их покусывать, совсем не ожидая, что в ответ почувствует чужой язык, напористо проходящий по небу и зубам, вырывая очередной громкий стон. До ломоты в костях хотелось ближе, но еще сильнее хотелось удостоверится в реальности происходящего. Собрав остатки расплывающегося сознания, он уперся ладонями в тяжело вздымающуюся грудь напротив, ловя рассеянный взгляд и шепча прямо в губы, – скажите же мне что-нибудь, прошу, – не удержавшись, он прижался к плечу наставника, переводя дыхание и утыкаясь в шею. – Саша... – пока что все, на что был способен Московский. Однако, одно это слово снова накрыло их, совсем опьяненных дозволенной близостью. – Саша, я буду в Смоленске через неделю... – губы, шепча, не выдерживают пытки и вновь приникают ко рту напротив, – в лагере..., – руки, подрагивая, проникают под рубашку и касаются оголенного живота столицы, заставляя ту вздрогнув, горячо выдохнуть и прикусить мочку наставника, – у деревни Шевардино... – Да, да, – поток слов требует анализа, – вы говорили..., – поцелуй в шею, – вы уже говорили. – Говорил, – тихий, разнеженный голос шепчет в раскрасневшееся ухо, – пишите мне...Саша, – выдох, – прошу пишите... – Я буду Михаил Юрьев... – Миша, – согласие прерывается утробным голосом, который казалось шел из самого нутра, рождая новый поток мурашек у столицы. Казалось Саша сейчас весь состоял из них, этих предвестников удовольствия и искреннего, постепенного погружения в кого-то. – Миша... – он шептал не переставая самое любимое на свете имя. Только сейчас ощущая необходимую близость с тем, кого выбрало заполошно бьющееся сердце. Это невыносимо. Так отчаянно желать кого-то, так близко и остро чувствовать его присутствие рядом. Ответить на вопрос, смогли ли бы они остановиться, не пришлось. Громкое и нетерпеливое ржание коня, проходится по ушам, вырывая из тягучего, ошалелого сна. Москва через силу отрывается от бесконечно желанного человека напротив, отходя на безопасное расстояние. Руки все еще хранят отпечатки его кожи, а губы – мягкие, осторожные укусы. Он смотрит, как его столица заторможено слезает с балюстрады, принимаясь приводить в порядок свою одежду. Не удержавшись, он ловит Сашу в последний чувственный поцелуй, прижимается губами к его лбу, а потом быстро, чтобы не дать столице опомнится, запрыгивает на коня и скачет прочь. 26 августа  Дорогой Михаил Юрьевич, я получил донесения о храбром сражении при Бородино. Выражаю глубочайшие соболезнования вам, а с вами и всей армии: потеря Петра Ивановича стала огромным ударом для всей России. Я, к сожалению, знал его недостаточно хорошо, однако вам он был другом. Надеюсь, с вами все хорошо, вы не ранены, и не слишком горько переживаете потерю.  Несмотря на кровопролитное сражение, войска продолжают отходить. Ваш скорый отъезд неделю назад и намеренный уход от ответа о том, что вы знаете, тревожит меня каждый день. Молю вас, Михаил Юрьевич, возвращайтесь в Петербург. Приезжайте и будьте в безопасности. Рядом со мной, если пожелаете. Р. А. П. 31 августа Дорогой, Александр Петрович. Наши солдаты действительно храбро сражались. Я горд, но в то же время опечален смертью столь уважаемого мной человека.  Новый бой дать не можем, войска устали, а напрасные жертвы не одобряю ни я, и Михаил Илларионович. Мы прибыли в Фили, завтра обсудим намеченный план и мое предложение по поводу дальнейших действий. Саша, мое возвращение в Петербург исключено. Вы прекрасно знаете, что я должен быть с народом, особенно на подступе к моему городу. Заклинаю, помните о моих словах. Скажу лишь, что мой скорый отъезд я осмелюсь назвать побегом, иначе был бы не в силах покинуть вас.  М. М. Ю. 2 сентября Михаил Юрьевич, только что я и Александр Павлович получили письмо о вашем решении! Я совершенно потрясен. Более того я не собирался писать вам ни строчки, Михаил Юрьевич, настолько я был зол, наконец-то узнав, что вы от меня скрывали. Это самое худшее из моих предположений. Я в отчаянии. Я порывался ехать за вами, но меня держат в этой клетке, запрещая даже выходить на улицу. Миша, я у ваших ног, на коленях, совсем как не подобает столице, прошу вас одуматься и не совершать написанное. Молю, не лишайте меня и страну сердца.  Р. А. П. 5 сентября Отвечайте на мои чертовы письма, Михаил Юрьевич. Я - столица Российской империи и я приказываю вам. Жду письма о вашем состоянии, состоянии города и положении армии.  Р. А. П.