Безумный азарт демона

Лаборатория Торда пахла озоном, жжёной проводкой и отчаянием. Воздух гудел от низкого гудения генераторов, а единственным светом в этой подземной бетонной коробке были холодные неоновые лампы да мерцающие экраны мониторов. В центре, на вращающемся стуле, сидел он — Торд Ларссон. Его некогда жизнерадостное лицо теперь было рассечено грубым шрамом, тянущимся от лба через левую бровь и щеку до самого подбородка. Шрам был багровым и свежим, контрастируя с бледной кожей. Вместо левой руки, оттяпанной гарпуном Тома, был механический манипулятор — хладнокровно щёлкающий клешнями протез. Он медленно поворачивал голову, разглядывая своё отражение в осколке зеркала, прислонённого к стойке с пробирками. — Рога торчат, — хрипло пробормотал он, касаясь металлическими пальцами двух вечно торчащих прядей карамельных волос. — Как у демона. Или у сломанного клоуна. За его спиной копошились двое. Пол, в своём розовом свитере, выпускал клубы сизого дыма от вечно приклеенной к губам сигареты, его густые брови были сведены в одну сплошную линию неодобрения. Он чинил панель управления, ворча что-то невнятное. Патрик, высокий и похожий на обеспокоенного скандинавского духа в жёлтом свитере, аккуратно протирал спиртом стол, уставленный колбами с фиолетовой, мерцающей жидкостью. — Торд, друг, может, перерыв? — осторожно предложил Патрик, его шотландский акцент мягко резал гул аппаратуры. — Ты с утра не ел. — Есть?! — Торд резко развернулся, стул скрипнул. Его серые глаза, в которых раньше искрилось безумное веселье, теперь пылали холодным, неистовым огнём. — Они едят! Эдд со своими идиотскими чипсами, Мэтт со своим дурацким тортом, Том… — он почти зашипел имя, касаясь шрама. — Они едят, спят, смеются. А мы тут хороним добровольцев! Он рванулся к столу и схватил одну из пробирок. Фиолетовая субстанция переливалась, будто живая, соблазнительно и смертельно. — Формула идеальна! Она даёт силу, о которой они и не мечтали! Но их ничтожные тела… — он швырнул пробирку в стену. Стекло разбилось, жидкость шипя растеклась по бетону, испаряясь едким дымом. — Они сгорают изнутри! Температура зашкаливает, кровь в лёгких вскипает… Куча мокрых, хлюпающих отходов! Патрик вздрогнул. Пол лишь тяжело вздохнул, затушил окурок о металлический корпус компьютера. — Нужен стабилизатор, — угрюмо произнёс Пол. — Или испытуемый покрепче. Не из этих бродяг с окраин. — Крепче? — Торд засмеялся, звук был похож на скрежет шестерёнок в его новой руке. — Да кто тут крепкий? Я? — Он ударил клешнёй по груди. — Меня гарпуном прошило! Они… они сильны своей тупой сплочённостью. А я силён вот этим! — Он махнул рукой в сторону своих чертежей и формул. Отвернувшись от них, он плюхнулся перед ноутбуком. Нажал несколько клавиш. На экране ожили картинки с камер наблюдения, расставленных по городу. Его лицо осветилось холодным синим светом. Камера у кафе. Эдд, в своей зелёной толстовке, что-то живо рассказывал, размахивая руками, но его карие глаза, обычно такие добрые, были грустными и потухшими. «Расстроен, что я предал?» — мысленно усмехнулся Торд, но в груди кольнуло что-то острое и старое. Рядом сидел Мэтт, его рыжие волосы и веснушчатое лицо ясно видны даже на плохом изображении. Он в своей фиолетовой толстовке (ирония судьбы — цвет его толстовки был точь-в-точь как у смертельной сыворотки) с серьёзным видом ковырял вилкой кусок торта. Высокий, нелепый, немного тормоз, но… друг. Верный друг. Для Эдда. А потом камера засекла Тома. Тёмный брюнет в синей толстовке, с пирсингом, блестящим в ушах, как злые глаза. Он стоял поодаль, прислонившись к стене, его угрюмое лицо было обращено куда-то в сторону, но весь его вид кричал о вечной, непроходящей ненависти. Торд невольно поёжился. Он помнил свист гарпуна, тупой удар, невыносимую боль и ощущение падения — не столько физического, сколько с высоты своего величия. Том его победил. Унизил. — Я придумаю, — прошептал Торд, впиваясь взглядом в экран. Его металлические пальцы сжались, оставляя царапины на столешнице. — Я сделаю сыворотку, которая не убьёт. Или найду того, кого она не убьёт. А потом… — он перевёл взгляд на Эдда, на Мэтта, на Тома. — Потом вы все увидите. Вы будете смотреть, как ваш мир становится фиолетовым. И вы будете просить меня о пощаде. Или присоединитесь к пеплу. — Торд, — снова позвал Патрик, держа в руках чашку с дымящимся супом. — Хотя бы суп. Торд не ответил. Он сидел, освещённый мерцанием экранов: с одной стороны — его жалкое, изувеченное отражение в осколке зеркала, с другой — жизнь, от которой он себя отрезал. И посередине — колбы с фиолетовым проклятием, которое должно было всё исправить. Глаза Торда, замутненные бессонницей и яростью, механически скользили по страницам, испещренным формулами и ядовитыми каракулями. Он уже ничего не видел. Каждая строчка подтверждала: теоретически всё безупречно. Практически — сплошной морг. Он был готов швырнуть блокнот в стену, как вдруг палец его механической руки, легонечко щёлкая, остановился на одной, старой, полустёртой записи. Не на расчётах, а на… личном дневнике почти. На скрипучих строчках, выведенных в минуту раздражения. «...и этот урод Том снова своровал моё место у микроволновки. В отместку подмешал в его драгоценный, вонючий чай (который он, тупая гора мышц, вечно забывает) 5 мл прототипа «Ф.А.С.» (Фиолетовый Абсолютный Силач). Свою кружку потом не нашёл, пришлось оставить в его, в холодильник, чтобы вещество стабилизировалось при +4°C. Вернулся через 2 часа — кружка пуста. Чёртов Том выпил ВСЁ. Весь объём! Вскипел от ярости. Этому деревянному идиоту хоть бы что. Плюнул и сказал «чай стылый». ПРОИГНОРИРОВАЛ. Решил проследить. Неделя наблюдений. Никаких внешних изменений. Ни жара, ни удушья, ни мутаций. Ноль. Похоже, охлаждение полностью нейтрализовало активность. Или его организм настолько примитивен, что даже яд не берёт. Ошибка. Потеря времени и образца.» Торд замер. Воздух в лаборатории, казалось, перестал гудеть. Он перечитал. Ещё раз. Медленно, впитывая каждое слово. «Никаких внешних изменений… Ни жара… ни удушья…» Слова висели в воздухе, сверкая новой, чудовищной гранями. Все его добровольцы сгорали за минуты. Их легкие заполнялись кипящей кровью от перегрузки. А Том… Том выпил концентрированную дозу, охлаждённую, да, но всё же… и ничего. НИЧЕГО. Но что, если это не «ничего»? Что если реакция не мгновенная, а… кумулятивная? Вещество не нейтрализовалось. Оно… инкапсулировалось. Встроилось в клетки. В ДНК. Оно ждёт. Мутирует. Приспосабливается к носителю. Медленно, тихо, невидимо. Пока сам носитель не знает, какая бомба тикает у него внутри. Леденящая мысль пронзила мозг, сменившись диким, всепоглощающим восторгом. Он откинулся на спинку стула, и тихий, прерывистый смех вырвался из его горла. — Хах… Ха-ха-ха… Пол и Патрик переглянулись. Смех Торда звучал ненормально даже для него. — Что такое? — хрипло спросил Пол, откладывая паяльник. — Он… — прошептал Торд, уставившись в потолок слезящимися от смеха и напряжения глазами. — Это же гениально. Это… идеально. Все эти месяцы… все эти трупы… а оно, оказывается, всё это время… уже было готово. Он резко вскочил, схватил блокнот и прижал его к груди, как сокровище. Его серые глаза горели лихорадочным блеском. — Пол! Патрик! Отменяем все эксперименты на добровольцах! Архивируйте данные! — он зашагал по комнате, его механическая рука нервно щёлкала. — Ошибка была не в формуле! Ошибка была в методе доставки и в… материале! Нам нужен был не просто крепкий организм! Нам нужен был ОСОБЫЙ организм! Организм, который уже был… предрасположен! Патрик смотрел на него с растущей тревогой. — Торд, о чём ты? Какой материал? Торд обернулся. На его изуродованном лице играла широкая, почти мальчишеская, но до жути безумная улыбка. — Том, — выдохнул он с благоговением. — Это Том. Он — супероружие. Моё супероружие. Он выпил сыворотку ГОД НАЗАД. И ничего. Потому что она не убила его. Она… она встроилась в него. Она тихо росла, мутировала, приручалась к его системам. А его тупой, выносливый, злобный организм принял её! Он стал идеальным инкубатором! Пол вытащил новую сигарету, но так и не зажёг её. — Ты сбрендил окончательно. Тот пень? Он бы давно заметил, если бы у него из ушей фиолетовая слизь текла. — Заметил? — Торд истерично рассмеялся. — Он ничего не замечает! Он ходит, хмурится, ненавидит меня, ест свои тосты… а внутри… — Торд подошёл к экрану и снова вызвал изображение с камеры у кафе. Том всё ещё стоял там, угрюмый и собранный. — Внутри у него дремлет сила, способная разорвать этот город на части. И он даже не догадывается. Лицо Торда стало серьёзным, сосредоточенным. Безумие в его глазах сменилось холодным, расчётливым фанатизмом учёного, нашедшего Святой Грааль. — Нам нужно его получить. Нам нужно его… активировать. Контролируемо. Изучить. Взять под контроль. — Он ударил клешнёй по столу. — Всё меняется! Теперь цель не город! Цель — Том Риджуэлл! Он — ключ. Живое, дышащее, ходячее оружие массового поражения в синей толстовке. Он смотрел на пиксельное изображение своего врага, и в его взгляде не было уже старой, почти игривой злобы. Теперь там была жадность. Обладательская, ненасытная жадность алхимика, нашедшего философский камень. — Хорошо, Том, — прошептал Торд, и уголки его рта дрогнули. — Ты выстрелил в меня гарпуном. Ты оставил мне этот шрам. А я… я случайно влил в тебя будущее. Какая ирония. Теперь ты мой самый важный проект. И мы сыграем в новую игру. Я научу тебя летать… ну, или взрываться. Смотря что получится.

***

Вечер был сырым и неприятным, точно таким, каким его любил Том. Торд, сидя за рулём грязного белого фургона с потухшими фарами, наблюдал через бинокль за входом в бар «The Rusty Nail». Пол на пассажирском сиденьи молча курил, дым стелился по салону едкой пеленой. Патрик на заднем сиденьи нервно перебирал верёвку и кляп. — Он придёт, — монотонно произнёс Торд, не отрывая глаз от наблюдательной точки. — После ссоры с Эддом он всегда идёт выпить. Особенно после ссоры… обо мне. Он не ошибся. Спустя полчаса дверь бара с силой распахнулась, и на улицу вывалилась высокая, угрюмая фигура в синей толстовке. Том что-то бубнил себе под нос, размахивая полупустой бутылкой. Даже с такого расстояния было видно, как он пошатывается. — «Весь мир крутится вокруг этого Торда», — передразнил его Торд беззвучным шёпотом, и его металлические пальцы сжали руль. — Скоро, дружок. Сколько ты узнаешь, насколько прав был. Когда Том свернул в тёмный, безлюдный переулок, короткий путь к его дому, фургон плавно тронулся с места. Двигатель работал почти бесшумно — Пол хорошо потрудился. Операция была быстрой и тихой. Пол, с мешком в руках, вышел из тени как призрак. Патрик, сзади. Том, пьяный и взвинченный, успел лишь обернуться на шорох и прохрипеть: «К чёрту…». Удар электрошокера от Пола заглушил всё остальное. Тело Тома обмякло. Патрик ловко накинул мешок на голову, они вдвоём подхватили его под руки и закинули в открытые двери фургона. Торд даже не вышел из машины. Он смотрел в зеркало заднего вида на бесформенный свёрток на полу, и странное, ледяное спокойствие наполнило его. На базе Тома привязали к тяжёлому железному стулу, прикрученному к полу в центре пустой бетонной комнаты. Мешок сняли. Том приходил в себя, мыча и дёргаясь. Когда его чёрные, туманные от алкоголя и ярости глаза сфокусировались, он увидел перед собой Торда. И не увидел ничего удивительного. — Ларссон, — прохрипел он, пытаясь вырваться. Верёвки врезались в запястья. — Я так и знал. Только ты способен на такое дешёвое, ублюдское… — Привет, Том, — перебил его Торд почти вежливо. Он присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Его шрам казался ещё глубже в свете единственной лампочки. — Рад, что ты в добром здравии. Ну, или почти. Скажи, как самочувствие? За последний год. — Иди к чёрту. — Конкретнее, Том. Головные боли? Приступы жара, необъяснимого? Слуховые галлюцинации, может? Озноб? Ощущение… силы, пульсирующей под кожей? — Голос Торда был полон неподдельного, клинического интереса. Том плюнул. Слюна попала на ботинок Торда. Тот даже не вздрогнул. — Я выпью, меня тошнит. Всё. Твои вопросы — дерьмо. — Ты выпил нечто большее, — тихо сказал Торд. — Год назад. Мой прототип. И ты не сгорел. Ты его носишь. Внутри. Я хочу знать, что ты чувствуешь. В глазах Тома на секунду мелькнуло непонимание, затем — ещё большее презрение. — Ты окончательно спятил. Отпусти меня, пока я не разорвал эти верёвки и не вырвал тебе глотку этой твоей железной клешнёй. Торд вздохнул, разочарованно. Он знал, что Том не станет говорить. Не сейчас. Он встал. — Ладно. Побудь здесь. Осмотрись. Подумай. — Он повернулся к двери. — А я подумаю, как извлечь из тебя правду. Или… как её активировать. Дверь захлопнулась, щёлкнул тяжёлый замок. Торд отдал Полу и Патрику краткие указания наблюдать через камеру и докладывать о малейшем движении, а сам удалился в свой кабинет. Кабинет был его святилищем. Там пахло старыми схемами, кофе и влажным бетоном. Он подошёл к узкому окну, в которое был виден лишь тёмный, бесконечный лес, окружавший базу. Лес, который когда-то был для них всех игровой площадкой. Он закурил, выпуская дым на холодное стекло. И тут его взгляд упал на угол. На груду коробок с деталями. И на неё. Старую, потрёпанную, покрытую пылью электрогитару. Ярко-красную. Торд замер. Сигарета застыла в пальцах. Он медленно подошёл, откинул коробку и взял гитару в руки. Гриф был знакомым, родным. На деке — царапина от падения с велосипеда. «На, держи. Говоришь, хочешь рок-звездой стать. С этой всё и начинается». Голос Тома, каким он был тогда, лет двенадцать назад. Ещё без этой вечной хрипоты злости. Они были просто двумя пацанами, которые ненавидели школу и любили громкую музыку. До Эдда. До Мэтта. До всего этого. Он прошелся металлическими пальцами по струнам. Тихий, дребезжащий, расстроенный звук echoed в тишине кабинета. Торд сжал гриф так, что дерево затрещало. Но это был не гнев. Это было что-то другое. Острая, болезненная пустота, проколотая внезапной памятью. Он смотрел на гитару, потом в окно, на лес, где они когда-то строили дурацкие шалаши, потом — на дверь, за которой в бетонной клетке сидел его старый друг и теперь — главный объект его безумного эксперимента. — Всё и начинается, — прошептал он в тишину, голос сорвался. — И всё этим заканчивается. Он аккуратно, почти с нежностью, поставил гитару обратно в угол и накрыл её тряпкой. Но спрятать воспоминание было уже не так просто. Оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом дыма и безумия, делая миссию Торда внезапно невыносимо личной и невыносимо одинокой.

***

Холодный свет лампы в камере Тома мигал, будто в такт нарастающей истерике, копившейся в груди Торда. Он вошел, отбросив дверь с таким грохотом, что эхо покатилось по бетонным коридорам. Том даже не вздрогнул, лишь медленно поднял взгляд. Его черные глаза, все еще мутные от вчерашнего, светились знакомым, ледяным презрением. — Опять ты, — прохрипел Том. — Думал, сдох после того, как твоя жестяная корова развалилась. Зрелище было… славное. Особенно твой визг. Слова ударили, как пощечина. Торд почувствовал, как шрам на лице будто загорелся. Металлические пальцы сжались с тихим скрежетом. Он подошел вплотную, навис над связанной фигурой. — Видишь это? — он ткнул клешней в свой шрам. — Сувенир от тебя. Но я выжил. Я всегда выживаю. А ты… ты стал чем-то большим, чем просто занозой в заднице. И я хочу знать — ЧТО. — Отвяжись. — Нет. Рассказывай. Детали. За последний год. Любые странности. Любые… изменения. — Голос Торда стал низким, настойчивым, как жужжание высоковольтной линии. Том отвернулся, смотря в стену. Долгая пауза. Потом он пробормотал, почти невнятно, словно вырывая слова силой: — Было… пару раз. Зимой. Температура подскакивала. Не как при простуде. Изнутри. Горячо было. Потом уши… болели. Слух обострялся до гари с улицы. Зубы… казались острее. Глаза резало при ярком свете. И… — он замолчал, сжав челюсти. — И что? — Торд присел рядом, его седые глаза горели голодом алхимика, нашедшего реагент. — И ничего. Дикие мысли в голове иногда. Будто… забываешь, что ты человек. И есть не хотелось по пять дней. — Том резко обернулся к нему, и в его взгляде была яростная тайна. Огромная, страшная. Торд прочитал в ней больше, чем Том сказал. Полуправда. Он скрывает кульминацию. Превращение. — Интересно, — прошептал Торд, и его губы растянулись в беззубой улыбке. — Очень-очень интересно. Ты не понял, что с тобой, да? Ты чувствовал силу, но боялся её. Не умел контролировать. А я… я могу научить. Я дам ей выход. Направлю. — Я в гробу видал твою науку, Ларссон. — А как насчет науки, примененной к Эдду? — голос Торда стал шелково-опасным. — Или к Мэтту? Рыжему, глуповатому, милому Мэттику? Том замер. Веревки на его руках натянулись, как струны. — Ты… не посмеешь. — Посмею. У меня есть выбор для тебя, Том. Вариант А: ты сотрудничаешь. Добровольно. Станешь моим… главным исследовательским проектом. Мы раскроем твой потенциал. Ты будешь не подопытным кроликом, а… соавтором. — Торд встал и начал медленно расхаживать по комнате. — Вариант Б: ты откажешься. Тогда я найду Эдда и Мэтта. И сделаю с ними одно из двух. Либо быстро превращу в пыль на твоих глазах. Либо… медленно. Очень медленно. Проведу над ними такие эксперименты, от которых твоя животная «перестройка» покажется курортом. А тебя всё равно привяжу к столу. Но уже не для бесед. Ты будешь смотреть, как они страдают, понимая, что это ты их не спас. Что твое упрямство их сломало. Тишина в камере стала густой, звенящей. Торд видел, как по лицу Тома пробегают судороги ярости, страха, бессилия. Видел, как темные глаза закипают ненавистью, которая искажает даже черты. — Ты… мразь. Конченная. — слова вылетали с хрипом. — Это уже обсуждали. Выбор, Том. Сотрудничество и шанс всех сохранить… или твое эго и их конец. Я даю тебе время. До завтра. — Торд повернулся к выходу. И тогда это случилось. Тихий, костяной хруст. Рычание, низкое, идущее не из горла, а из самой грудной клетки. Торд обернулся. Ногти Тома, впившиеся в подлокотники стула, потемнели, удлинились, закругляясь в острые, черные когти. Его зубы обнажились в оскале — клыки стали заметно длиннее и острее. А в глубине его черных глаз вспыхнул, словно угольки в пепле, тревожный, нечеловеческий розовый свет. Ярость. Чистая, дикая, едва сдерживаемая сила, та самая, о которой он умолчал. Торд не отпрянул. Напротив. Он замер, завороженный. Восторг, острый и пьянящий, ударил ему в голову. Да. Вот оно. Прекрасно. — Завтра, — повторил он мягко, почти с нежностью, глядя на это проявление мощи. — Подумай хорошенько. Сохрани своих друзей… или стань причиной их ада. И причиной своего собственного. Он вышел, щелкнул тяжелым замком. Прислонился к холодной двери спиной и закрыл глаза, слушая, как внутри комнаты раздаются сдавленные рыки и звон рвущихся металлических креплений стула. В его уме уже строились планы, чертежи клетки побольше, прочнее.