Карамельный пудинг и горький кофе

      Едкий запах жареных яиц и подрумяненных сосисок на гриле, сладковатый дух вафель с кленовым сиропом, горчинка горелого кофе — всё это висело в воздухе густым, почти осязаемым облаком. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь запотевшие окна, выхватывали из полумрака клубы пара над кофемашиной, липкие пятна на красной пластиковой скатерти и усталые лица официантов в бежевых коротких рубашках и засаленных красных фартуках с рюшами. Они ловко лавировали между столиками, балансируя с подносами, нагруженными тарелками, которые громко стучали при каждом неловком движении.       – Джисон, десятый столик! Хоть меню подай! — прорезал гул голосов резкий, как удар шпателем, крик администратора в такой же рубашке, но с красным галстуком, туго затянутым на тощей шее. Его сухой, отрывистый английский резал слух. Здесь все так говорили.       Парень взмахнул рукой, смахивая с глаз непокорную прядь темных волн, лишь кивнул и бросился выполнять поручение, чувствуя, как подошвы липнут к плитке пола, усеянной крошками.       Этим утром он будто плыл в густой прострации. Да и не только этим — вся его жизнь теперь напоминала сплошной туман, бесцельное и серое бытие. Он и сам до конца не понимал, как очутился здесь, в этой захудалой закусочной на окраине Нью-Йорка, где по вечерам подавали приторные милкшейки, а по утрам — смертельно вредные завтраки. Кофе здесь был самым ужасным в мире, и Хан знал это наверняка. Он слишком любил этот напиток. Любил и ненавидел одновременно, потому что пил его теперь только здесь — бесплатный и горький, как его мысли.       Сейчас, застыв у столика, ожидая, пока гости закончат разглядывать засаленное меню, он снова ушел в себя. Кончик его ногтя, покрытого потускневшим черным лаком, нервно теребил уголок блокнота, а взгляд уплывал в окно, туда, где за стеклом жизнь кипела яркой зеленью, свежестью и беспечной свободой. Он с тоской поймал себя на мысли, что слишком давно уже просто не гулял без цели.       Его вырвал из раздумий низкий, булькающий кашель мужчины солидного вида. Пуговицы на его полосатой рубашке отчаянно напрягались на животе, а взгляд из-под стекол очков ползал по Джисону нагло и пристально, словно тот был не официантом, а десертом в меню. Жена мужчины, не отрываясь, что-то оживленно обсуждала по телефону, безразличная ко всему вокруг.       – Готовы сделать заказ? — Хан натянул на лицо привычную, дежурно-вежливую улыбку, от которой щеки неестественно напряглись.       – Ага. Мне яичницу с хрустящим беконом и фасолью в томате, вафли со взбитыми сливками и кофе. И сахар, побольше сахару, — мужчина говорил медленно, не отводя глаз от парня, и уголки его губ дрогнули в странной, неприятной усмешке.       Хан на автомате вывел каракули на листке.       – А для вас? — он осторожно обратился к женщине.       Та лишь резким жестом отмахнулась, даже не прерывая разговора, и ткнула пальцем с кричаще-розовым, сколотым маникюром в строчку с сырниками. По правилам нужно было уточнить про напиток, но что-то холодное и тяжелое сжало Джисону горло.       – Вашей даме... не желает чего-нибудь выпить? — тихо, тщательно подбирая слова, спросил Хан у мужчины. Английский за эти месяцы хоть и перестал быть чужим, но в такие моменты слова будто застревали где-то глубоко внутри.       Гость фыркнул и бросил на жену раздраженный взгляд.       – Этой? Обойдется. Тащи просто целый кофейник, захочет — сама нальет.       Официант кивнул, сделал пометку и, монотонно повторив заказ, уточнил, принести ли кофе сразу.       – Ожидайте в течение пятнадцати минут, — произнес Хан и уже начал разворачиваться, как вдруг почувствовал на своей ягодице тяжелую, влажную ладонь.       Шлепок был несильным, скорее наглым, оценивающим сжатием сквозь тонкую ткань униформы. Но Джисон замер, будто его вогнали в лед. Сколько он работал, такое случалось не раз, но привыкнуть… привыкнуть к этому было невозможно.       Он медленно обернулся, и его взгляд встретился со взглядом мужчины. Тот лишь мерзко ухмыльнулся, облизнув губы. Его спутнице было абсолютно все равно, она продолжала болтать, уставившись в окно.       Противно. Отвратительно. Мерзко. Волна тошноты подкатила к горлу.       Хан почти побежал на кухню, сунул листок повару и, не глядя по сторонам, ринулся прочь — в крошечную комнатку для персонала, больше похожую на темный чулан. Заперев дверь, он опустил крышку унитаза, сел и, обхватив голову руками, судорожно сглотнул ком, вставший в горле. Слезы жгли глаза, но он давил их изо всех сил, глотая короткие, прерывистые вздохи. В такие моменты жалость к себе разъедала изнутри, острее любой обиды.       – Джисон! — снова прорезалось сквозь дверь откуда-то из зала, на этот раз еще яростнее. – Где опять этот проклятый мальчишка?!       Его снова потеряли. Да он и сам был потерян.       Может, он и правда умер тогда, пару месяцев назад? И этот липкий воздух, эти навязчивые прикосновения, этот бесконечный поток чужих лиц — и есть его личный ад. Другого объяснения у Джисона не находилось.       Вечером народу в «Энджи» всегда было меньше. Возможно, потому что с наступлением темноты этот район города будто сбрасывал маску — тротуары пустели, кроме шаркающих теней бездомных да редких прохожих, спешащих по своим делам. Их закусочная, с яркой красно-белой неоновой вывеской и большими, слегка замутненными окнами, светилась в полумраке, как маяк для тех, кому больше некуда идти. Здесь было недорого, и весь местный низший класс слетался сюда, как мотыльки на огонь — потертые куртки, усталые глаза, скупые монеты на чай. Вечерами контингент был предсказуем: подростки, занимавшие столики часами с одним кофейником на всех, местные хулиганы с банками пива в бумажных пакетах, девчонки в коротких юбках и с густым слоем теней на веках, приходившие пококетничать и попить гигантские клубничные молочные коктейли через две соломинки.       За пару месяцев Джисон выучил почти всех вечерних завсегдатаев. С некоторыми у него сложилось почти тепло — например, с милой старушкой, появлявшейся раз в неделю с потрепанной книжкой. Хан всегда наливал ей кофе доверху, а добавку наливал бесплатно, если никто не видел. Она в ответ угощала его мятными леденцами, а ее морщинистая улыбка, и то, как она называла его «honey» — созвучно с его именем, — согревали изнутри.       – Держи, милый, — говорила она. – Кушай побольше сладкого, а то щечки совсем пропадут.       И хоть Хан не всегда понимал, что она говорит, он был уверен — это явно что-то теплое. В такие моменты он почти слышал голос матери из далекого прошлого: «Ханни, ужин готов». Это было очень давно. Когда она еще была жива.        Большая часть людей смотрела на него либо с раздражением, либо с тем неприкрытым интересом, который заставлял кожу покрываться мурашками. Азиатская внешность, миниатюрная фигура, узкая талия, пухлые щеки и улыбка, от которой глаза превращались в узкие щелочки, — все это делало его слишком заметным, слишком уязвимым.       Официанты хихикали у него за спиной, обсуждая его медлительность и акцент, а после смены уходили вместе выпить, не предлагая присоединиться. Он был здесь чужаком, в этой стране, в этом городе, в этой забегаловке. Был лишним телом в красном фартуке, и это ощущение въелось в него, как запах старого масла.       Сегодняшний вечер не был исключением. В зале лилась приторная американская попса, а за столиками сидели знакомые лица. Джисон остался один — по понедельникам было особенно тихо, и остальных официантов отпустили пораньше. Он стоял у барной стойки, наблюдая, как бармен устало заваривает порцию кофе, и сам того не замечая, погрузился в оцепенение. Его вывел из транса легкий звон колокольчика над дверью.       Хан обернулся — и сердце на мгновение замерло, пропустив удар.       В заведение вошел мужчина. Высокий, в элегантной черной кофте с высоким воротником на молнии, идеально сидящих темных брюках, с тонким кожаным портфелем в руке. Черные волосы, светлая кожа, точеная линия скул и губ — он был азиатом, возможно японцем. Его глаза, с легким, едва уловимым разрезом, медленно осмотрели зал, скользнули по столикам и… остановились на Джисоне.       Хан замер в нелепой позе, опершись ногой на перекладину стойки, отчего его фартук задрался, обнажая линию бедра. Его собственные глаза были широко распахнуты, губы чуть приоткрыты. Он видел перед собой не просто красивого мужчину — он видел воплощение того, о чем когда-то мечтал: уверенность, стиль, безупречная взрослость. Все, чем он сам не был и, казалось, никогда уже не станет.       Незнакомец, в свою очередь, окинул его спокойным, оценивающим взглядом — медленным, изучающим, будто считывая каждую деталь. Затем, не меняя выражения, он направился к столику у окна. Джисон почувствовал, как по спине пробежала смесь страха и какого-то острого, запретного возбуждения. Ему было страшно подходить, но желание приблизиться, заговорить, было почти физическим.       – Здравствуйте, — голос Джисона дрогнул, когда он подавал ему меню, акцент прорвался сквозь старательно выстроенную фразу. – Вы у нас впервые? Могу что-то посоветовать?       Мужчина, уже устроившись на красном лакированном диване, снова поднял на него взгляд — на этот раз дольше, внимательнее. Затем погрузился в изучение ассортимента. Минута тянулась мучительно долго. Джисон изо всех сил старался смотреть куда угодно, только не на него, но магнетизм, исходивший от незнакомца, был непреодолим.       – У вас есть пудинг? — наконец спросил мужчина. Его голос был низким, бархатным, без единой нотки дружелюбия.       – Да… карамельный и ванильный. Какой желаете? — внутри официанта что-то странно дрогнуло: такой человек — и заказывает простой пудинг. Он мысленно приписал ему чизкейк или вишневый пирог, что-то солидное.       Мужчина кивнул сам себе, закрыл меню и вновь перевел взгляд на официанта. Его глаза казались непроницаемыми, но в их глубине, возможно, мелькнула тень чего-то — любопытства? Иронии?       – Тогда карамельный пудинг и чашку американо.       Хан смущенно покраснел.       – У нас… э-э… кофе только свежесваренный. В кофейниках. По чашкам не наливаем, — он нервно почесал затылок, пытаясь улыбнуться.       Взгляд гостя не отпускал его, словно проводил невидимый анализ.       – Тогда кофейник.       Джисон записал заказ, повторил его механически и, пробормотав о времени ожидания, почти убежал.       Весь следующий час он краем глаза следил за столиком у окна. Ему безумно хотелось заговорить — о родных краях, о тоске по дому, о том, как холодно и грязно в этом городе. Почему-то в этом строгом, молчаливом мужчине он чувствовал потенциальное понимание, почти родственную безопасность. «Он не будет смеяться», — шептала какая-то наивная часть его сознания.       Когда Хан принес заказ и пожелал приятного аппетита, мужчина лишь молча кивнул, даже не подняв глаз от телефона. Разочарование сладко кольнуло под ребра.       Дело шло к закрытию. Гости постепенно расходились. Джисон начал уборку, но краем глаза отмечал, что тот, единственный, все еще здесь — сидит, медленно потягивает кофе, что-то печатает. В зале почти опустело, когда Хан, набравшись смелости, подошел.       – К сожалению, мы… э-э… закрываемся, — он споткнулся на простом слове, внутренне корчась от досады.       Мужчина оторвался от экрана. Его взгляд был прямым, неотрывным.       – Ты же не отсюда, — не вопрос, а утверждение. – Ты из Кореи?       Хан кивнул, сердце застучало громче.       – Сеул?       Еще кивок.       – Я тоже оттуда, — вдруг сказал мужчина на чистом корейском, и эти простые слова прозвучали как спасительный круг. – Тебе здесь нравится?       Джисон чуть не подпрыгнул от внезапной волны родного тепла. Но вопрос был острым.              – Не очень, — тихо признался он, тоже переходя на корейский, и его голос, наконец, обрел естественность.       – Так почему же ты здесь? Почему не вернешься домой?       Вопрос, заданный спокойно, без давления, ударил прямо в самое больное.       – Я пока… не могу, — выдавил Хан, и в его глазах мелькнула непрошенная влага.       Незнакомец ничего не ответил, лишь продолжал смотреть на него — теперь его взгляд казался менее отстраненным, более… сосредоточенным.       – Рассчитай меня, пожалуйста. Наличными.       Разговор явно был окончен. Джисон, с горечью в душе, принес счет в потертой кожаной папке. Мужчина, не глядя, положил внутрь стодолларовую купюру.       Хан ушел к кассе, лихорадочно соображая, как бы продолжить этот мимолетный контакт. Отсчитывая сдачу, он услышал звон колокольчика. Обернулся — столик у окна был пуст.       Только тогда до него дошло. Сдача.       Он схватил папку, в которой лежало больше девяноста долларов, и выскочил на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Тротуар был пуст. Незнакомец исчез бесследно, словно призрак.       Хан медленно вернулся внутрь, разглядывая деньги. Часть его, измученная бедностью, ликовала: огромные, неслыханные чаевые... Но совесть, еще не стертая этой жизнью, шептала другое. Вздохнув, он сжал папку в руке и поплелся к кабинету администратора — сдавать «забытые» деньги. Его вечер, мелькнувший лучом странной надежды, снова погрузился в серую, привычную безнадегу.

***

      – Джисон, пригляди за моими столиками, я покурю, — бросила ему на бегу девушка с огромным кудрявым хвостом — Джессика, не прося, а скорее ставя перед фактом, и уже доставая из кармана пачку сигарет.       Парню ничего не оставалось, кроме как кивнуть, хотя внутри всё сжалось от несправедливой досады. Сегодня в «Энджи» был настоящий аншлаг: воздух гудел от смеха, звенела посуда, а запах жареного лука и старого масла висел плотной пеленой. Ему и своих дел хватало — бесконечные заказы, грязные тарелки, крики поваров из кухни. Но он прекрасно понимал, что не в том положении, чтобы спорить, и лишь ускорил шаг, протискиваясь между столиками, заваленными остатками еды и липкими стаканами.       Ирония была в том, что их заведение, эта уставшая «дыра» с потрескавшейся плиткой, почему-то требовало от своих сотрудников безупречного сервиса. Как будто за такие цены кому-то было не плевать.       Хан носился по помещению, его челка, обычно падающая на глаза, сегодня была мило заколота вверх голубой пластмассовой заколкой, обнажая пухлые щечки и усталое лицо. Причина была проста — он не успел помыть голову, вчера работал до закрытия, а сегодня был здесь с самого утра. Хороший сон оставался лишь в воспоминаниях.       Сейчас его дергали то одни, то другие, и эти пятнадцать минут без напарницы казались вечностью в аду суеты.       – Я тут, — наконец раздался ее голос, и Джессика, пахнущая табаком и дешевой жвачкой, снова возникла рядом. – Оооо, вот это мужчина! Чур, он мой, — она прикусила губу, посматривая на вход, и в ее глазах вспыхнул охотничий азарт.       Джисону было плевать, пусть забирает хоть всех — сегодня он вымотался так, что единственным желанием был его дешевый матрас в каморке и тишина. Однако, когда его взгляд машинально скользнул ко входу, он застыл, будто его ударили током.       Снова этот мужчина. Тот, что оставил сдачу. Тот, с кем ему так отчаянно хотелось поговорить еще хоть раз.       – Даже не смотри в его сторону, — помахала перед его лицом наманикюренным ноготочком Джессика, брови сошлись в строгую линию. – Такие всегда оставляют хорошие чаевые, и они будут моими.       Мужчина к тому времени уже осмотрел помещение, его спокойный взгляд скользнул по переполненному залу, и выбрал тот же столик у окна — по счастливой случайности, почти единственный свободный. В пятницу с наступлением сумерек «Энджи» превращалась в муравейник.       Джессика, поправив юбку, едва прикрывавшую бедра, и вооружившись меню, направилась к цели, походкой, полной наигранной уверенности.       – Здраааавствуйте, — запела она сладким, кокетливым голосом. – Вы уже бывали у нас…       Ей не дали договорить.       – Мне нужен другой официант. Позовите его, пожалуйста, — мужчина кивнул куда-то в сторону, и Джесс, ошеломленная, развернулась, следуя за его взглядом.       А кивнул он на стоящего неподалеку Джисона, который, сам того не осознавая, пристально смотрел на них из-за барной стойки. Когда оба взгляда устремились на него, он вздрогнул, открыл рот и засуетился, делая вид, что усердно что-то вытирает тряпкой.       Девушка повернулась обратно, улыбка стала напряженной.       – Но… этот столик закреплен за мной, поэтому я буду обслуживать вас, — она все еще пыталась говорить мило, но в голосе зазвенела сталь.       Глаза мужчины, холодные и острые, как лезвия, впились в нее.       – Нет. Меня будет обслуживать он.       Джессика слегка отпрянула, страх мелькнул в ее взгляде. Оставив меню на столе с глухим стуком, она кивнула и отошла, пятясь, как от хищника.       К Джисону она подошла, излучая волны почти осязаемой злобы.       – Твой клиент, — бросила она сквозь зубы, нарочито резко толкнув его плечом, якобы случайно. Хан не обиделся — вместо этого его охватила странная, трепетная радость.       Шанс. У него еще есть шанс.       Парень быстро закончил с текущим делом и подошел к загадочному гостю, сердце колотилось где-то в горле.       – Добрый вечер, — выдохнул он на корейском, тихо, как признание.       Хан даже не заметил, как его лицо озарилось искренней, теплой улыбкой — первой за весь день, будто в этом хаосе он нашел тихую пристань. Мужчина осмотрел его — медленно, все так же безэмоционально, но сегодня в его взгляде, казалось, было чуть больше… внимания.       – Добрый, — наконец ответил он. – Милая прическа.       Щеки Джисона тут же вспыхнули густым румянцем, и он инстинктивно приложил к одной из них прохладную тыльную сторону ладони.       «Боже, я, наверное, выгляжу как дурак с этой заколкой», — пронеслось у него в голове.       – Спасибо, — прошептал он, чувствуя, как тает внутри. Но затем лицо его стало серьезным. – Вы в тот раз забыли сдачу… Она все еще у нашего менеджера, я сейчас позову его!       Он уже начал разворачиваться, сделав пол-оборота, как вдруг почувствовал на своем запястье легкое, но отчетливое прикосновение. Пальцы мужчины — немного сухие, горячие — мягко обхватили его кожу, остановив движение. Прикосновение длилось мгновение, ровно столько, чтобы Хан обернулся, и тут же исчезло.       – Подожди, — бросил незнакомец. – Это не сдача. Я ничего не забыл. Это… тебе.       В его обычно непроницаемых глазах что-то дрогнуло и смягчилось. Неловкость? Смущение? Что-то человеческое, уязвимое. И это «тебе» прозвучало так интимно в общем гаме зала, что сердце Джисона пропустило удар.       – М-мне? — заикаясь, переспросил он. – В смысле, чаевые?       Мужчина кивнул, почти незаметно.       – Но… зачем такая сумма? — Хан наклонил голову, в его карих глазах отразилось чистое недоумение. – Это намного больше десяти процентов, а я ничего особенного не сделал…       – Разве где-то есть правило, что должно быть ровно десять? — мужчина слегка приподнял бровь, и в уголке его рта дрогнула тень чего-то, похожего на усмешку. – Думаю, каждый может оставить столько, сколько хочет. А мне захотелось именно столько.       Джисон еще несколько секунд смотрел на него в прострации, мысленно взвешивая аргументы, но в итоге печально выдохнул.       – В любом случае менеджер мне не поверит. Если я скажу, что мне оставили столько, он лишь посмеется. Так что пусть лучше будет на благо кафе, — он снова попытался улыбнуться, но улыбка получилась грустной.       Он и правда почти смирился — эти деньги никогда не были его, так он себе внушил. Но мужчина нахмурился, и его лицо впервые выразило явное недовольство.       – Позови сюда менеджера. Я поговорю с ним.       – Но… — попытался было возразить Хан, но, встретив твердый взгляд, сдался и поплелся в служебную зону.       Спустя десять минут, после того как мужчина безупречным, тихим, но не допускающим возражений английским объяснил администратору ситуацию, тот, хоть и с явным раздражением, кивнул.       – В конце смены получит, — буркнул он.       Хан заметил, как тот недовольно сжал губы — видимо, уже пристроил эти деньги в своих планах, и теперь ему это не удастся.       – Вам опять пудинг? — осторожно спросил Хан, когда они с гостем снова остались одни.       – Да. И кофе, пожалуйста, — ответил мужчина, и его взгляд на мгновение задержался на лице парня, будто отмечая его усталость.       Пока Джисон выполнял заказ и метался между другими столиками, Джессика ядовито сверлила его взглядом из-за угла. Но странное чувство, теплое и твердое, поселилось у него внутри: кажется, что пока этот мужчина здесь, с ним ничего не случится. Это была не логика, а инстинкт, глубокая, тихая уверенность. И от этого на душе становилось непривычно спокойно.       Когда до закрытия оставалось совсем немного, и Хан с папкой в руках подошел для расчета, он решил, что начнет диалог первым. Эта встреча была редким проблеском света в его серой рутине.       – Вы здесь по работе? — начал он осторожно, стараясь, чтобы вопрос не звучал навязчиво.       Мужчина, доставая из внутреннего кармана пиджака тонкий кожаный бумажник, кивнул.              – Да. Важная конференция.       Хан и так догадывался о статусе гостя — во всем его облике, в его сдержанной уверенности, даже в том, как он держал ложку, читалась преуспевающая, солидная жизнь. Для него сто долларов были лишь купюрой, которую можно оставить на чай — для Джисона же эти сто долларов были зарплатой за несколько дней тяжелого труда.       Разговор, казалось, снова зашел в тупик. Хан молчал, перебирая в голове фразы, боясь сказать что-то не то.       – Здорово. И… как вам Америка? — наконец выдавил он.       – Грязно. Шумно и навязчиво. Никогда бы не хотел здесь жить, — ответил мужчина, и в его глазах мелькнуло что-то вроде легкого отвращения. – Но ради интереса побывать можно.       Он уже положил в папку новую стодолларовую купюру, но Джисон, завороженный его профилем на фоне темного окна, этого не заметил. Когда папку пододвинули к нему, он вздрогнул и уже собрался бежать к кассе, но его остановил тот же низкий, ровный голос.       – Джисон… сдачи не нужно.       Он назвал его по имени.       Не «молодой человек», не «официант». Просто «Джисон». И от того, как это имя прозвучало — мягко, почти интимно, — по спине парня пробежали мурашки.       «Он заметил мой бейдж? Или… просто услышал от других официантов?»       Хан замер, приоткрыл папку и увидел уголок купюры. Он резко обернулся, чтобы начать отнекиваться, но мужчина уже подходил к выходу.       И тогда Джисон, набрав в грудь воздуха, выкрикнул ему вслед, почти не надеясь на ответ:       – Как вас зовут?       Мужчина уже приоткрыл дверь, отчего внутрь ворвалась струя холодного ночного воздуха и уличного шума. Он остановился, оглянулся и, кажется, уголки его губ дрогнули в едва уловимой, мимолетной улыбке. Или же это была игра света и тени?       – Минхо.       А затем он растворился в темноте. А Хан остался стоять посреди опустевшего, залитого неоновым светом зала, прижимая к груди кожаную папку, внутри которой лежала не просто купюра, а что-то большее.       Тем вечером его обсуждал, кажется, весь персонал. Когда он зашел в тесную стафф-зону, чтобы переодеться, на него обрушилось три пары глаз: Джессики — полные злорадной злобы, администратора — холодные и недовольные, и еще одного официанта — просто презрительные. Деньги ему выдали, сунув в руку без слов, резким движением, будто отрывая что-то ценное. На этот раз ему даже не сказали «пока», когда все вышли через черный ход и растворились в переулке.       Но Джисону было уже все равно. Он шел по ночным улицам, сжимая в кармане смятые банкноты. Они пахли кофе и старым фритюром, но для него это был запах надежды.       Эта сумма еще на чуть-чуть приближала его к заветной цели. И, может быть, скоро… совсем скоро он сможет попробовать вернуться домой.       А имя «Минхо» все еще отзывалось в памяти тихим, настойчивым эхом.

***

      Честно говоря, Хан никогда не был из тех, кто приравнивает счастье к деньгам. Он всегда умел радоваться мелочам — первому лучу в окне, случайной улыбке незнакомца, старой песне по радио и встретившемуся коту на улице. Он был тем, кто сам дарил улыбки, легкий, как пушинка.       Но это было давно. В другой жизни. Точнее, в другой стране. Хотя было короткое время, когда и здесь он умудрялся ловить проблески света.       Теперь же вся его реальность временами казалась сном. Но сном, от которого не хочется просыпаться, потому что сквозь трещины серой повседневности стал пробиваться настоящий, живой свет. Теперь у Джисона появилась надежда.       Минхо продолжал заходить несколько раз в неделю. Всегда после девяти, когда вечерний ажиотаж в «Энджи» чуть спадал. Он заказывал свой карамельный пудинг, кофейник, из которого выпивал от силы треть, обменивался с Джисоном парой тихих реплик ни о чем — о погоде, о городском шуме за окном — и уходил, оставляя на столе аккуратно сложенную сотню. Эти купюры лежали в кармане официанта, словно теплые угольки, согревающие его изнутри.       Сначала ему было мучительно неловко. Первой мыслью была жалость — холодная, унизительная. Потом — подозрение, что его пытаются купить, прикармливать, как бездомного щенка. В голове крутился водоворот неприятных догадок.       Но все они разбивались о каменную, непроницаемую стену серьезности Минхо. Когда тот слушал его сбивчивые рассказы о рабочих проблемах — о сломанной кофемолке, о капризной посетительнице, — его внимание было абсолютным. Он не перебивал, лишь иногда кивал, и его темные, внимательные глаза, казалось, видели не только слова, но и то, что скрывалось между ними. Возможно, ему тоже было одиноко в этом городе стекла и бетона, и эти минуты на родном языке были глотком воздуха.       Его коллеги, конечно, не могли игнорировать происходящее. Их едкие комментарии висели в воздухе, гуще запаха с кухни.       – Джисон, бросай всё. Твой папик пожаловал.              – Где же сегодня твой щедрый дядя? Устал от своей благотворительности?       – Да бросьте, он его потом «отблагодарит» лично, я вам отвечаю. Вон какой из себя.       Да, бывало и такое. Хан молчал, глотая обиду вместе с горьким привкусом кофе. Он был здесь пустым местом, которое внезапно стало заметным, и это раздражало всех.       Менеджер, кажется, тоже был не в восторге. Он стал заваливать Джисона грязной, бессмысленной работой. Например, заставил часами оттирать старые кожаные папки для счетов едкой химией, хотя они насквозь пропитались запахом жира и отчаяния. После той уборки у него еще долго слезились глаза и кружилась голова.       Потом была ночная инвентаризация — он сидел на холодном бетоне склада, считая тысячи соломинок и пакетиков кетчупа под мерцающую лампочку, почти засыпая под тихую музыку в наушниках.       Но боли уже не было. Было привычное, глухое принятие. А еще — тихая, растущая с каждым днем надежда.       Он стал позволять себе верить, что когда-нибудь выберется отсюда. Пусть через год, через два — но выберется.       Он не рассчитывал на Минхо. Совсем нет. Он был благодарен уже за сам факт его существования, за эти редкие минуты нормального человеческого общения. Если бы тот однажды попросил его самого оплатить счет, Хан сделал бы это без раздумий.       И все же… ему безумно нравилось говорить с ним. В тихие моменты он даже жалел, что у него нет свободного времени. Он мечтал предложить ему выпить кофе в нормальном месте, где пахнет свежей выпечкой, а не старым маслом, где можно говорить, не оглядываясь на часы.       Хан понимал, что Минхо старше. Лет на десять, а то и больше. Дело было не во внешности — тот выглядел безупречно и молодо. Дело было в его энергетике, в манере держаться, в том, как звучал его голос, — во всем чувствовался взрослый, состоявшийся, умный человек.       А еще Хан понимал — он невероятно привлекательный мужчина.       Джисон почти никогда не скрывал своей ориентации. Еще подростком он понял, что его влечет к парням. Был у него и опыт отношений. И не только. Именно эта часть его прошлого, горькая и болезненная, в конечном счете и привела его сюда, в эту безысходность.       Но сейчас, изучая профиль Минхо все дольше, наблюдая, как его сильные, с тонкими венами руки держат кофейную чашку, парень понимал — это слишком красиво. Настолько, что казалось почти кощунственным даже думать об этом.       Однажды, протирая столы, он на миг замечтался и представил их вместе: статный мужчина в идеально сидящем черном, с холодным, пронзительным взглядом… и рядом он сам — маленький, в растянутой толстовке, с облупившимся черным лаком на ногтях и челкой, падающей на глаза. Он тогда тихо фыркнул — настолько нелепой, невозможной показалась ему эта картина.       Но мечты — это единственное, что у него пока никто не мог отнять.

***

      Минхо не показывался несколько дней. Хан старался не думать об этом, да и работа не оставляла времени на раздумья. Напоминали об этом лишь колкие замечания коллег и их перешептывания за спиной: «Надоел своему папику», «Познал сладость внимания и потерял».       На самом деле грустно ему было лишь от того, что он просто соскучился по его лицу, по его голосу. По одному из немногих людей, кто смотрел на него не как на прислугу или диковинку, а как на человека.       Завершив смену, Хан переоделся в свою уличную одежду — светлые джинсы, сидящие низко на бедрах, и черный топ, открывающий узкую полоску живота и пупок. Он любил этот стиль — дерзкий, с оттенком драмы. Здесь, в этом районе, всем было плевать, как ты выглядишь, и это давало иллюзию свободы. В Сеуле он одевался так же, и там это даже ценили.       Менеджер в последний момент попросил его выбросить мешок с мусором — уборщица ушла раньше. Воздух на улице был непривычно теплым и влажным, пахнул дождем, асфальтом и далеким океаном. Неоновые вывески ближайших лавок отражались в лужах. Хан глубоко вдохнул, наслаждаясь относительной тишиной, и направился к мусорным контейнерам в глубь переулка. Забросил мешок, развернулся…       – Эй, малышка, — послышался хриплый, нарочито медленный голос. – Чего так поздно тут одна?       Джисон не сразу понял. Он моргнул, пытаясь разглядеть в полумраке. Из-за контейнеров вышли трое. Не те вечерние хулиганы из закусочной — эти были старше, крепче, с плоскими, ничего не выражающими глазами. Жвачки у них во рту двигались будто синхронно.       – Так ты еще и не малышка. Ты малыш. Тем даже интереснее.       – Я… я плохо говорю по-английски, — выдавил Хан, отступая на шаг. Подошвы его кроссовок скользнули по мокрому асфальту.       Но это только раззадорило их. Тот, что посередине, растянул губы в ухмылке.       – Ничего, сладкий. Для того, что мы хотим, знание языка не нужно. Нужно лишь уметь им пользоваться.       Резкое движение справа — и удар под колени сбил его с ног. Хан ахнул, колени болезненно ударились о землю. Грубая рука вцепилась в его волосы, дернув голову назад. Третий ловко скрутил ему руки за спиной. Запах дешевого пива, пота и чего-то металлического ударил в нос.       – Да-да, чтобы сделать нам приятно, английский не нужен, — подхватил другой, и его смех прозвучал прямо над ухом Джисона.       Ужас, холодный и липкий, сковал всё внутри. Он понял их намерение с ужасающей ясностью. Он попытался крикнуть, но звук вышел слабый, больше напоминающий писк, а затем его рот накрыла та самая ладонь, пахнущая табаком и грязью.       – Ах ты ж сука! Молчать! Рот откроешь, когда скажем.       Хан забился, но хватка была железной. Он видел, как первый парень расстегивает ширинку, его глаза блестят в темноте. Отчаяние поднялось комом в горле, слезы застилали взгляд. Никто не придет. Этот переулок был черной дырой.       Вдруг — резкий звук, глухой удар, и тот парень отлетел в сторону, грохнувшись на мусорные мешки. Давление на голову и руки ослабло. Хан, задыхаясь, поднял взгляд.       Минхо.       Он двигался с пугающей, молниеносной эффективностью. Не драка, а скорее холодный, методичный разгром. Каждый удар был точен, без лишних движений. Второго хулигана он отбросил в стену, третий попытался ударить сбоку, но Минхо поймал его руку, провернул, и тот сдавленно завыл, опускаясь на колени.       – Валим отсюда! — прохрипел кто-то, сплевывая кровь. И все трое, подхватив друг друга, исчезли в темноте так же быстро, как и появились.       Хан все еще стоял на коленях, дрожа всем телом. Дыхание сбивалось. Минхо уже был рядом, опускаясь перед ним на асфальт, не обращая внимания на грязь.       – Черт, — выругался он сквозь зубы по-английски, а затем голос его смягчился, стал тише, роднее. – Джисон. Ты в порядке? Они ничего не успели сделать?       Взгляд парня, мутный от слез и шока, медленно сфокусировался на его лице. И тогда, не думая, не контролируя себя, он просто наклонился вперед и уткнулся лбом в его плечо. Оно было твердым, надежным. Две горячие слезы прожгли ткань рубашки. Минхо замер на секунду, а затем его руки — осторожно, почти невесомо — легли ему на спину, одна между лопаток, другая на затылок, прижимая чуть ближе.       – Тише, тише. Все кончилось, все позади, — его голос, всегда такой ровный, теперь слегка дрожал. От гнева? От облегчения?       Они просидели так, кажется, целую вечность, пока дрожь в теле Джисона не стала чуть меньше. Он наконец отодвинулся, потер ладонью мокрые щеки и попытался улыбнуться.       – Всё… всё в порядке. Правда.       Минхо встал первым, протянул руку. Его ладонь была теплой, сильной, она легко подняла парня на ноги. Мужчина внимательно оглядел его с головы до ног, и его взгляд задержался на тонких, трясущихся руках. Без лишних слов Минхо снял с себя свой черный джемпер на молнии, оставаясь в простой черной футболке, и накинул его на плечи Джисону. Тот машинально закутался в теплый, просторный свитер, уткнувшись носом в воротник. От него пахло дорогим парфюмом — цитрус, хвоя, что-то теплое, древесное — и самим Минхо. Этот запах действовал успокаивающе.       – Где ты живешь? Я провожу тебя.       Сначала они шли молча. Ночь оживала вокруг них: далекие сирены, смех из открытого окна, шуршание бумаги под ногами. Минхо шел рядом, руки в карманах, его профиль был резок под светом редких фонарей. Джисон, кутаясь в его кофту, краем глаза следил за каждым его движением.       Хан мысленно все еще пытался смириться с произошедшим — сердце отчаянно стучало, напоминая, как близко он оказался от пропасти. Без Минхо… он боялся даже думать, что могло случиться. Он пытался цепляться за облегчение, за радость спасения, но в самой глубине, там, где прячется первобытный ужас, холодная дрожь страха все еще не отпускала его.       – Ты точно в порядке? — снова спросил Минхо, не глядя на него.       – Да, да… — Хан выдохнул. – Спасибо тебе. Огромное спасибо. Не хочется даже думать, что было бы, если бы ты не пришел…       Он запнулся, осознав, что перешел на «ты». От волнения, от близости катастрофы все формальности испарились.       – Ой, то есть вы… извините. Я забылся.       – Все хорошо, — Минхо наконец повернул к нему голову, и в его глазах, отражавших городской свет, не было ни осуждения, ни холодности. – Давай общаться неформально, пожалуйста?       Хан лишь смущенно кивнул, чувствуя, как по щекам снова разливается тепло.       – А что ты делал здесь так поздно? Тебя же не было сегодня в кафе… — он произнес это и тут же ужаснулся собственной прозрачности. Звучало так, будто он считал каждый его визит.       – Я работаю неподалеку. Офис через дорогу от «Энджи». Сегодня задержался, не успел зайти, — Минхо говорил ровно, его шаги мерно отбивали ритм по тротуару. – Но когда шел домой, решил прогуляться мимо. Будто что-то тянуло. Видимо, не зря.       Он помолчал.       – Я услышал звук похожий на крик. Сначала не разобрал, но… решил проверить, — его голос стал жестче. – Какие же здесь бывают конченые твари. Это даже не люди, звери. Да и животные в тысячу раз лучше.       Джисон слушал его низкий, размеренный голос, и страх понемногу отступал, растворяясь в ночи. В его словах он уловил не просто гнев, а какую-то глубинную, старую боль. И от этого Минхо казался ему еще ближе, еще роднее.       Они свернули в его переулок. Картина стала еще более безрадостной: облупленные фасады, решетки на окнах первого этажа, горы мешков с мусором у подъездов. Кто-то орал на кого-то за стеной, с пожарной лестницы доносился запах марихуаны. Минхо едва заметно сморщился, и парню стало мучительно стыдно. Стыдно вести этого безупречного человека в свое болото.       – Ты живешь здесь? — уточнил Минхо, и в его голосе не было осуждения, лишь констатация факта.       – Угу.       – Да уж… дорога домой у тебя не из приятных.       Когда они остановились у нужной, обшарпанной двери, Хан потянулся, чтобы снять кофту.       – Оставь, — мягко, но твердо остановил его Минхо. – Тебе еще подниматься. Я заберу потом.       Фраза «заберу потом» повисла в воздухе, наполненная тихим обещанием будущих встреч. Хан уловил ее и сжал полы кофты в кулаках, стараясь не придавать словам слишком большого значения, хотя сердце отчаянно стучало в ответ.       – Ты всегда работаешь так допоздна?       Хан кивнул.       – Тогда с завтрашнего дня тебя будет забирать мой водитель.       Глаза Джисона округлились. Он даже отшатнулся на полшага.       – Что? Нет, нет, не нужно, я…       – Здесь слишком опасно, — Минхо перебил его, и в его голосе впервые зазвучали нотки приказа, от которого не отмахнешься. – Чтобы такая ситуация не повторилась. Они могут вернуться. Меня… — он запнулся, и это было так на него непохоже. – ...меня может не оказаться рядом в следующий раз. Поэтому хотя бы так.       Хан смотрел на него, видя в его глазах не просто настойчивость, а что-то похожее на тревогу. Страшная, леденящая душу мысль о том, что эти трое могут подкараулить его снова, заставила сдаться.       – Мне неудобно, Минхо… Все и так смеются на работе из-за твоих чаевых, а если увидят, что меня еще и водитель забирает… — но, встретив его непреклонный взгляд, он сдался. – Хорошо. Если тебе несложно.       «Несложно». Слово звучало нелепо. Для человека, который разбрасывался сотнями как мелочью и предлагал личного водителя, это, конечно, было «несложно». Но Хан согласился не из-за удобства. Он согласился из страха. Страха, что снова окажется один на один с этой враждебной, проглатывающей тьмой. И осознание того, что в этом городе, в этой стране, а может, и во всем этом мире, доверять сейчас он мог только одному человеку — тому, кто стоял перед ним, — было одновременно жутким и бесконечно успокаивающим.       Минхо попросил его номер и дал свой, а также номер водителя — на случай, если что-то случится. Потом он еще раз окинул взглядом темный, грязный двор.       – Может, проводить тебя до квартиры?       – Нет-нет, все в порядке, правда! — Хан замахал руками, стараясь изобразить бодрость. – Дальше я сам. Здесь… не так страшно, как кажется.       Ему совсем не хотелось, чтобы Минхо видел его каморку, его жалкое убежище.       – Тогда спокойной ночи, Джисон. Береги себя.       – И ты… спокойной ночи, — пробормотал Хан, и видя, что тот не уходит, юркнул внутрь подъезда.       Оказавшись внутри дома, он прислонился к холодной стене и выдохнул, выпуская напряжение, копившееся все это время. Потом поднялся в свою квартиру — одну комнату с видом на кирпичную стену соседнего дома.       Автоматически поставил чайник, доставая пакетик с ромашкой — сон сегодня явно не пришел бы без помощи. Потом подошел к окну, отдернул занавеску. Минхо все еще стоял внизу. Он говорил по телефону, медленно прохаживаясь по двору, и его фигура под фонарем казалась инородной, слишком чистой для этого места. Потом он поднял голову, его взгляд скользнул по темным окнам… и остановился на его этаже.       Хан, не думая, помахал ему рукой. И Минхо, после секундной паузы, помахал в ответ. Только после этого он развернулся и ушел, растворившись в ночи.       Парень отступил от окна, все еще ощущая на плечах тяжесть и тепло его кофты, вдыхая его запах, смешанный теперь с запахом его собственного страха и этой бедной квартиры.       Это был один из худших дней в его жизни за последнее время. И одновременно — один из самых лучших.       Следующим вечером, когда Хан вышел на задворки «Энджи», его действительно ждала машина — низкая, черная, с глухим тонированным стеклом. Что-то вроде BMW, он в марках не разбирался. Из-за руля вышел мужчина в возрасте, в строгой темной рубашке, представился Джонатаном и с бесстрастной вежливостью приоткрыл для него дверь.       Парень скользнул на кожаные сиденья, чувствуя, как в спину ему впиваются десятки глаз — коллег, толпившихся у выхода с сигаретами. Теперь сплетен станет в разы больше, он это знал точно.       Почти всю дорогу Хан молчал, глядя, как за окном проплывают знакомые, но чужие улицы. Лишь когда машина стала приближаться к его переулку, он набрался смелости.       – Скажите… — тихо начал он, переплетая пальцы на коленях. – Минхо… он ведь кто-то важный, да? Если у него здесь, в Америке, личный водитель…       Джонатан на мгновение встретил его взгляд в зеркале заднего вида. Его лицо оставалось невозмутимым, профессиональным.       – К сожалению, я не уполномочен распространять какую-либо информацию о мистере Ли, — произнес он четко, но затем, после короткой паузы, добавил, и в его голосе прозвучала едва уловимая теплота. – Однако могу с уверенностью сказать: он один из самых принципиальных и трудолюбивых людей, которых мне доводилось встречать. Так что если вас что-то беспокоит относительно его деятельности — можете не сомневаться.       Хан кивнул, больше не задавая вопросов. Этого, в сущности, было достаточно. Каким-то странным, почти интуитивным образом он и так уже верил Минхо, хотя сама способность доверять кому-либо была в его жизни давно истерзана, почти утрачена.

***

      Дни текли один за другим, и Джисон с каждым из них всё острее чувствовал приближение неизбежного. Минхо скоро уедет. Эта мысль витала в воздухе, как предгрозовая тишина, отравляя даже самые светлые моменты.       Тот продолжал появляться практически каждый вечер, засиживаясь в кафе до самого закрытия, оставляя на чай крупные суммы, а иногда и провожая парня до дома. Хан нисколько не возражал — эти минуты были для него островком покоя.       Они болтали о пустяках: о странных клиентах, о вкусе местного кофе, о погоде, которая никак не могла определиться. Минхо как-то вскользь упомянул о годах в университете, но так искусно обошёл детали, что Хан в итоге так и не понял, кем он был тогда и кем является сейчас. Он решил пока не копать глубже.       О себе сам Джисон рассказывал скупо. Прошлое было болезненной темой, шрамом, который он не хотел тревожить. Чаще он ловко переводил разговор на мужчину, с жадным, почти ненасытным интересом расспрашивая о его жизни. Он всё ещё не решался задать вопрос о возрасте, но как-то раз Минхо сам украдкой упомянул, что ему тридцать. Джисону же было лишь девятнадцать.       Разница в возрасте между ними была ощутимой. Порой Минхо смотрел на парня внимательным, слегка нахмуренным взглядом, совершенно теряясь в потоке его речи, наполненной словечками, отсылками и мемами, рождёнными в глубинах интернета. Он переспрашивал по нескольку раз, вникая в суть с серьёзностью учёного, разбирающего сложную теорему, в то время как Хан, хихикая и размахивая руками, терпеливо растолковывал ему эти азбуки современного мира.       Бывало, Хан, сияя от восторга, показывал ему на телефоне что-нибудь «уморительное» — стремительный вирусный ролик или абсурдный твит, — а Минхо лишь молча изучал экран, честно пытаясь обнаружить момент, где должна была скрываться точка отсчёта для смеха. Его лицо оставалось невозмутимым, и тогда Хан, покатываясь со смеху, объяснял контекст, а Минхо, наконец поняв, выдавал редкую, сдержанную улыбку.       Но эта лёгкая дисгармония не отталкивала — напротив, она притягивала. Каждый из них находил в другом неизведанную вселенную. Для Джисона Минхо был шлюзом в мир взрослой, выверенной серьёзности — мир принципов, ответственности и тихой, непоколебимой силы. Он слушал его рассказы, впитывая мудрость, которой не найдёшь ни в одном блоге.       А для Минхо Хан стал окошком в хаотичную, яркую, пёструю молодость, которую он, погружённый в дела и долги, давно перестал замечать. Он узнавал о новых трендах, моделях мышления, о той неотшлифованной энергии, которая исходила от парня. Это было освежающе, почти по-детски увлекательно.       Казалось, они идеально дополняли друг друга, как две части пазла, найденные в разных коробках. Границы между «взрослым, состоявшимся мужчиной» и «последним тинейджером», как в шутку называл себя Хан, начинали размываться в их общих диалогах в кафе, пока парень приносил ему пудинг и кофе, или же по дороге домой, когда мужчина провожал его. И в этой размытости таилась особая, хрупкая и прекрасная интимность.       Между ними установилось что-то вроде… дружбы? Слово казалось слишком громким, слишком обязывающим. Возможно, просто хорошее, теплое приятельство. Близость. И ему этого было достаточно. Рядом с Минхо он чувствовал себя под защитой, чувствовал, что его не просто слушают, а слышат.       А ещё… чувствовал ту самую симпатию, что заставляет сердце сжиматься и пропускать удары. Ту самую, что когда-то его едва не погубила.       Он панически боялся этого чувства, но поделать с собой ничего не мог — оно росло, вопреки всем аргументам рассудка.       Однажды вечером, когда Минхо снова провожал его, Хан, окрыленный хорошим настроением, с упоением рассказал какой-то нелепый прикол, услышанный утром из радио на кухне. Он жестикулировал, его глаза блестели азартом, и в порыве эмоций он чуть не полетел вперёд, запнувшись о треснувший бордюр.       И тогда, глядя на эту картину — на его смущение, на разлетевшиеся волосы, на вспыхнувшие щеки, — Минхо рассмеялся.       Хан услышал его смех впервые. Он был низким, бархатным, идущим будто из самой глубины груди, — тот редкий, дорогой смех, что запоминается навсегда, один на миллион. И в тот миг, под звук этого смеха, Джисон с леденящей ясностью осознал: он уже вляпался. По уши.       Он отчаянно пытался убедить себя, что Минхо видит в нём лишь младшего, что это просто жалость или желание помочь. Но сердце, непослушное и глупое, уже не желало слушать никаких доводов.       Лето в Нью-Йорке медленно догорало, оставляя после себя липкую, сладковатую усталость. Люди возвращались из загородных поездок, торопясь нагнать упущенное, и «Энджи» гудела, как переполненный улей. Воздух внутри был густым от запаха тающего сыра и перегара, а гул голосов сливался в один непрерывный гром. Хан в эти дни едва держался на ногах. Коллеги, хоть и притихли со своими сплетнями, сбрасывали на него самые безнадежные столики и исчезали «на перекур», оставляя его одного крутиться в этом водовороте.       Сегодняшний вечер не стал исключением. Время едва перевалило за ужин, а все столики уже были заняты. Хан метался с подносами, пытаясь удержать в голове десяток заказов, когда сквозь шум и пар заметил знакомую фигуру в дверях. Минхо. Это было странно — он никогда не появлялся в такой час.       Их взгляды встретились на секунду. Хан, не выпуская из рук двух перегруженных подносов, виновато скривил губки, мысленно посылая ему: «Извини, сейчас слишком занят». Он направился к столику, где сидела шумная компания парней и девушек, разодетых в яркое, дешевое тряпье.       – Ваши милкшейки, бургеры, картофель фри и мороженое, — перечислял он, расставляя тарелки, стараясь не смотреть никому в глаза.       Один из парней, с наглой усмешкой на лице, откинулся на спинку стула.       – А правда, что ваши молочные коктейли такие же сладкие, как и официанты тут?       Хан замер. В груди что-то холодное сжалось. Только не сейчас. Только не при нём. Он натянуто улыбнулся, выдавливая из себя все остатки дежурного обаяния.       – Нет. Наши коктейли гораздо слаще.       Он уже сделал шаг, чтобы уйти, но парень резко встал, длинной рукой обхватил его за талию и притянул к столу. Хан, худой и легкий, не удержал равновесия, грузно оперся на край стола, и с подноса с грохотом полетели два стакана. Стекло разбилось, розовая и шоколадная жижа смешались на линолеуме, девчонки завизжали.       Черт. Черт, черт, черт.       Он попытался вырваться, но рука на его талии сжалась, как стальной обруч.       – Куда спешишь? Намусорил — теперь сам и убирай, — парень усмехнулся, и его пальцы впились в плечо официанта, с силой прижимая вниз.       Тот не устоял, споткнулся и опустился на бедро прямо в липкую, холодную лужу. Ладонь, на которую он оперся, наткнулась на осколок — короткая, острая боль, и тонкая красная ниточка проступила на коже.       Но физическая боль была ничем по сравнению с жгучим, всепоглощающим стыдом. Он был готов ко многому, но к такому публичному, животному унижению — нет. Отчего все его так ненавидят? Разве он своим видом так сильно кричит о своей беззащитности?       И, кажется, Минхо тоже задавался этими вопросами.       Хохот за столом резко оборвался, сменившись напряженной тишиной. К ним приблизилась высокая, темная фигура. Прежде чем кто-либо успел что-то понять, Минхо уже схватил зачинщика за волосы и с глухим стуком пригвоздил его лицом к липкой поверхности стола.       – Какого хрена! — вырвалось у того, но рука в его волосах лишь сильнее вжала его в пластик.       – Это я хочу спросить. Какого хрена? — голос Минхо был низким, тихим, но от этого леденящим до костей. Он звучал так, будто высекал каждое слово из камня. – Какого хрена ты обращаешься так с человеком, который тебя обслуживает? С человеком, который терпит таких неблагодарных, избалованных щенков, не знающих, что такое уважение?       Хан, все еще сидя в луже, смотрел на эту сцену в оцепенении. Потом страх сменился новой волной ужаса — за Минхо. Он встал, пошатываясь.       – Минхо… эй, Минхо, — его голос был тихим, прерывистым. Но мужчина, казалось, не слышал. Его внимание было целиком сосредоточено на парне под его рукой.       – Я бы посмотрел, как ты сам попробуешь тут прибраться, — произнес Минхо, и в его тоне была смертельная опасность.       Он снова дернул парня за волосы, заставив его встать. Тот забился, но хватка была неумолимой. Весь зал замер, даже официанты застыли с подносами в руках, боясь пошевелиться.       Минхо резко швырнул хулигана обратно на пол, в ту же самую липкую лужу. И в этот момент из-за угла выскочил перепуганный менеджер. Хан бросился вперед, ухватив Минхо за рукав его дорогой кофты.       – Минхо, пожалуйста, хватит! У тебя будут проблемы! Сейчас полицию вызовут… просто уходи, — он тараторил на быстром, сбивчивом корейском, в его голосе сквозила настоящая паника. Последнее, чего он хотел, — чтобы у Минхо из-за него случились неприятности.       И тогда мужчина наконец услышал его. Он обернулся, его взгляд, пылающий холодным, нечеловеческим гневом, скользнул по Джисону, будто проверяя на повреждения. Потом его пальцы сжали запястье парня, и он потащил его к выходу, не обращая внимания на возмущенные возгласы менеджера и шушуканье посетителей.       Оказавшись на прохладной парковке, залитой желтым светом фонарей, Минхо не остановился. Он шел быстро, решительно, таща за собой потерявшего дар речи официанта.       – Минхо! — наконец вырвалось у парня, и он уперся ногами в асфальт, пытаясь остановить это шествие. – Куда ты меня ведешь? Я не могу уйти! Я на смене!       Мужчина резко обернулся. Его лицо в свете неона было похоже на маску из мрамора — красивое, но совершенно неживое. Хан стоял перед ним, весь перемазанный, с растрепанными волосами и огромными глазами, в которых стояли слезы. Весь этот позор, весь этот ужас, и особенно то, что Минхо видел это всё… всё это обрушилось на него тяжёлым грузом.       – Ты больше не будешь здесь работать, — произнес Минхо твердо, без тени сомнения. Это был не вопрос, а приговор.       – Как это не буду? — голос Джисона сорвался на шепот. – Буду. Эта работа — мой последний шанс… — слезы, которые он сдерживал, наконец прорвались, потекли по щекам, смешиваясь со следами коктейля. – Тебе противно? Противно общаться со мной после этого?       В глазах Минхо мелькнуло что-то похожее на шок, а потом на боль.       – Нет, — его голос смягчился, но в нём по-прежнему звучала сталь. – Мне противно от того, как здесь с тобой обращаются. Ты достоин большего. Ты не должен терпеть такое.       Но лавина уже сошла. Хан трясся, его слова вырывались наружу вместе с рыданиями.       – Нет, Минхо! Ты ничего не понимаешь! Ты не можешь просто взять и увести меня! Это моя работа! Если я уйду сейчас, мне не заплатят, а мне нужна каждая копейка! Каждая копейка, чтобы свалить отсюда, из этого проклятого города! — он говорил это громко, срываясь на крик, а потом его голос снова стал тихим, сдавленным. – У тебя всё просто. Ты можешь бросить сто долларов какому-то мальчишке из жалости. А я ради этих ста долларов готов неделю не спать! Готов терпеть всё это! У тебя есть выбор… а у меня его нет.       – О чём ты говоришь? Выбор есть всегда, нужно только… — попытался возразить Минхо, но Хан его перебил.       – Да потому что это не у тебя отобрал паспорт твой бывший! Не ты должен отдавать ему почти всю зарплату, чтобы выплатить какой-то дурацкий долг и наконец получить его назад и улететь домой! Это… это не твоя жизнь, Минхо! Она моя! И ты не можешь просто ворваться в неё со своим «ты достоин большего», со своими чаевыми и личным водителем! Не можешь, потому что я недостоин! Потому что мы с разных планет! А в благотворительности я не нуждаюсь!       Он закончил, и в наступившей тишине было слышно только его прерывистое дыхание. Его большие, всегда такие тёплые глаза теперь были узкими, горящими щелочками обиды и боли, как у раненого зверька. Перемазанный, дрожащий, в промокшей насквозь униформе.       – Посмотри на меня, — он бессильно обвёл себя рукой. – Я жалок. Если ты хотел развлечься, спасая несчастного… то хватит. Это моя ужасная жизнь, и тебе в ней не место. В любом случае… спасибо за всё.       Не дожидаясь ответа, Хан развернулся и, утирая лицо грязным рукавом, побрёл обратно к яркому, шумному фасаду «Энджи». Он знал, что там его ждёт выговор, штраф, унизительная уборка и презрительные взгляды. Но сейчас его это не волновало.       Его душила одна мысль: он только что оттолкнул единственного человека, который смотрел на него и видел не просто обслугу, а человека.       Оттолкнул, потому что ему было страшно. Страшно чувствовать так много к тому, кто, казалось, был с другой планеты.       И потому что в глубине души он всё ещё верил, что чудес не бывает. А если и бывают, то не с такими, как он.       После закрытия черная машина уже поджидала за углом, как обычно. Но сегодня Хан, увидев её, лишь сжал губы и резко свернул в противоположную сторону, растворившись в темноте переулка. Он шёл быстро, почти бежал, пока не оказался на тихой, плохо освещённой улице. Сегодня ему было необходимо пройтись пешком. Подышать этим спёртым, но всё же свободным воздухом, послушать собственные шаги и, конечно же, подумать. Обо всём.       То, что вырвалось у него сегодня в порыве отчаяния перед Минхо… это было слишком. Слишком личное, слишком унизительное. Он никогда не собирался рассказывать эту жалкую историю, особенно ему. Она делала его не просто жертвой, а каким-то глупым, наивным дураком, который сам полез в капкан.       Его бывший, Минджун, появился в его жизни тоже в самую тёмную пору. Хан тогда только похоронил маму, и мир вокруг окрасился в оттенки серой пыли. Отец утопал в горе и виски, а сын стал для него лишь болезненным напоминанием о потере.       И вот однажды под холодным дождём, на пустой остановке, рядом притормозила дорогая машина. Окно опустилось.       – Подвезти? Промокнешь же, — голос был бархатным, с лёгкой хрипотцой и нотками акцента.       Хан, дрожащий и продрогший, кивнул. Ему так отчаянно хотелось хоть какого-то тепла. Хотя бы из автомобильной печки. Тогда всё и началось.       Минджун стал подвозить его каждый день. С ним было весело, легко, он умел смешить и угощал дорогими ужинами. С ним можно было напиться на шумной вечеринке до потери сознания, а наутро не чувствовать стыда. Можно было часами кататься по ночному Сеулу, слушая громкую музыку. И он был щедр. Слишком щедр.       Каждый подарок — букет таких роз, каких Хан никогда не видел, новейший телефон, кожаная куртка — сопровождался одной и той же фразой с лукавым подмигиванием:       – Потом отработаешь.       И Хан, смотревший на него широко раскрытыми, полными обожания глазами, лишь кивал. А потом ночью, в дорогих шелках на простынях чужой квартиры, он действительно старался «отработать». Изо всех сил. Потому что считал, что это и есть любовь.       Он забил на выпускные экзамены, на поступление. Зачем? Жизнь, лишившаяся смысла после смерти матери, внезапно обрела новый — в Минджуне. Учёба в этот новый смысл не входила.       – Зачем тебе эта учёба, малыш? — говорил Минджун, прикуривая сигарету. – Я же всегда рядом. Я всё обеспечу.       Однажды, когда они сидели в полумраке его лофта, потягивая соджу с соком, Минджун неожиданно произнёс:       – Маленький, я скоро вернусь в Штаты... У меня там работа, друзья, всё. Погнали со мной? Это же земля обетованная для таких, как мы. Будем вместе… навсегда, — он говорил это мечтательно, томно выпуская дым в потолок.       И Хан, чьей детской, наивной мечтой всегда была Америка — огни Бродвея, коньки в Центральном парке, небоскрёбы, — почувствовал, как сердце заколотилось. Вот оно. Спасение. Новая жизнь.       Всё было организовано с пугающей скоростью, знакомые Минджуна приложили руку к тому, чтобы туристическая виза для Джисона была сделана в кратчайшие сроки.       И они полетели.       Первые дни в Нью-Йорке были похожи на сладкий, яркий сон. Они гуляли, пили кофе в модных кафе, и Хан впервые за долгое время чувствовал лёгкость. Жили они в огромной квартире Минджуна почти в центре города, с великолепным видом на Центральный парк, о котором Джисон так долго мечтал. Казалось, это был лучший период его жизни, особенно после той темноты, с которой ему пришлось столкнуться.       Но скоро Минджун стал пропадать. На «встречи со старыми друзьями», которые затягивались до утра. Если Джисон робко спрашивал, начиналась буря. Крики, обвинения в неблагодарности.       – Я тебя сюда привёз, я всё оплачиваю! Сиди тихо и не отсвечивай!       Хан замыкался. Он и правда был здесь на его деньги. У него не было права голоса. Их близость сошла на нет. Хан по нему скучал, жаждал его прикосновений, но Минджун всё чаще отмахивался: «Потом. Когда захочу». Хан не был слепым. Он складывал два и два. Измена была очевидна, горька и беспомощна.       А потом был тот вечер. Минджун вернулся под утро, пьяный и злой, и застал Джисона в подъезде. Тот просто вышел выбросить мусор и на секунду задержался, чтобы ответить на вопрос соседа-американца о том, как открыть дверь в прачечную. Этого было достаточно.       – Ах ты шлюха! — рёв оглушил тишину подъезда. – Я на одну ночь отлучился, а ты уже с первым встречным!       Хан пытался что-то сказать, объяснить, но получил лишь звонкую, оглушающую пощёчину. И слова, которые перерезали последние ниточки:       – Всё кончено.       Он понял тогда. Это был лишь предлог. Всё кончилось гораздо раньше. Возможно, ещё в самолёте. А может, и вовсе никогда не начиналось. Он был игрушкой. Забавной, милой и временной.       Но самый ужас ждал впереди. Минджун, холодный и расчетливый, потребовал вернуть все деньги. «Каждую вонючую копейку, что я на тебя потратил». А потом открыл сейф и забрал его паспорт, визу, все документы.       – Не уедешь отсюда, пока не выплатишь всё до цента. Понял?       Хан тогда просто съёжился в углу шикарной, но чужой гостиной, обхватив колени руками. Он не плакал навзрыд. Он просто сидел и тихо, бесшумно ревел внутри, не понимая, за что. Почему он? Что он сделал не так?       Своих денег у него почти не было — он слишком доверял, слишком надеялся. Или просто слишком отчаянно хотел сбежать от реальности, закрывая глаза на все тревожные звоночки. Ему казалось, что это любовь. Настоящая.       На последние гроши, да ещё в долг у того же Минджуна, он снял крошечную комнатку в самом дешёвом районе. Минджун «одолжил» деньги не из доброты.       – Быстрее заработаешь и отдашь, — сказал он. А потом добавил, с мерзкой усмешкой: – Хотя… мог бы пойти в тот район, знаешь, красный. Там таких милашек, как ты, быстро замечают. Очень быстро.       Хан онемел от отвращения и унижения. Но держался. Он нашёл работу в «Энджи». Минджун, как «опекун», сводил его на собеседование, сунул менеджеру его паспорт, говорил за него. На Джисона уже тогда смотрели с подозрением, но вопросы не задавали.       С тех пор он тут. Почти каждая заработанная копейка уходит на счёт Минджуна.       Глупо? Нелепо? Ужасно стыдно? Да. Он это знает. Иногда он думал о том, чтобы найти кого-то посильнее, вломиться и отобрать документы силой. Но его охватывал парализующий страх. После всего пережитого путь наименьшего сопротивления казался единственным: заплатить, выкупить свою свободу и улететь домой. Начать всё с чистого листа. Если, конечно, не депортируют раньше за просроченную визу. Иногда эта мысль даже казалась ему спасением.       И теперь… теперь в его жизни появился Минхо. Другой. Сильный, надёжный, щедрый по-настоящему, без этого мерзкого послевкусия. И Джисону было до смерти страшно. Страшно, потому что грабли, как говорится, — они родные. Он боялся снова принять щедрость за нечто большее, снова запутаться в паутине, где долг и чувства идут рука об руку.       Но в Минхо было что-то иное. Не та показная, удушающая страсть Минджуна, которую Хан в своём горе принял за любовь. С Минхо было тихо. Было безопасно. И больше всего Джисона притягивала не его состоятельность, а та непоколебимая, молчаливая готовность встать на его защиту. Уберечь. Спрятать от всего мира, который, кажется, только и ждёт, чтобы его растоптать.       Эта защита стоила дороже любых подарков в мире. И именно поэтому она пугала больше всего. Потому что за неё, в отличие от тех роз и телефонов, он не знал, чем можно «отработать».

***

      Ранним утром Джисона вырвал из неглубокого, тревожного сна настойчивый вибрирующий звук мобильного. Он, не открывая глаз, нащупал его на тумбочке, заваленной фантиками и чеками. Голос в трубке был резким, будничным — менеджер.       – Джисон? Сегодня можешь не приходить. Закрыты под частное мероприятие.       Хан, всё ещё наполовину во сне, растерянно потер глаза. Частное мероприятие? В «Энджи»? Кому могла прийти в голову такая идея — арендовать эту пропахшую жиром и отчаянием забегаловку? Что ж, американцы. Им всё нипочём.       Мысленно он уже ощутил сладкую, почти забытую тяжесть свободы в конечностях. Единственный выходной за полтора месяца каторги. Он тут же начал строить планы: долгий, ленивый завтрак, кофе в тихом месте, где не пахнет горелыми зёрнами, прогулка — просто так, без цели. А ещё… теперь, благодаря странной щедрости Минхо, у него отложилась хоть какая-то сумма. Он мог позволить себе маленькую роскошь. Сходить в галерею. Утолить эту давнюю, изголодавшуюся по красоте часть души, иначе он просто сойдёт с ума. Особенно после вчерашнего.       Он с наслаждением потянулся, позвонки хрустнули, и он уже мысленно выбирал, каким именно будет его сегодняшний маршрут, как телефон снова завибрировал у него в руке.       Сообщение. От Минхо.       Хан замер. Воздух в крошечной комнатке будто выкачали. За вчерашнюю истерику, за эти слёзы и крики на парковке ему было до костей стыдно. Глухая, тлеющая надежда в глубине души всё же шептала: «Он же не отвернётся... Не может же отвернуться?».

«Я заеду за тобой в 11. Будь готов к этому времени».

Минхо.

      Сначала смысл не дошёл до его все ещё сонной головы. Он перечитал. Минхо заедет? Но как он узнал про выходной? Его график был предсказуемо забит неделями вперёд.       Вопросы роем закружились в голове, но задавать их было страшно. Он решил просто приготовиться. Если Минхо не приедет — что ж, он отправится по своему плану. Но странное, щемящее волнение уже поселилось под рёбрами, не давая покоя.       «А если приедет… то зачем? Это что, намек на…» — он резко оборвал себя, не давая надежде распустить крылья. Сердце, глупое и непослушное, уже забилось учащённо.       Он выпил свой дешёвый растворимый кофе, стоя у крошечной раковины, потом долго стоял под слабой струёй душа, пытаясь смыть с себя липкую усталость последних месяцев. Волосы, обычно падающие на глаза, он зачёсал наверх, зафиксировал. Так он носил их раньше, в Сеуле, когда лицо хотелось открыть миру. Здесь же он словно прятался за этой чёлкой. Но не сегодня.       Он подкрасил потускневший лак на ногтях, лёгкой дымкой растушевал тени на веках — не для того, чтобы скрыть, а чтобы подчеркнуть. И нарядился в лучшее, что у него было: белую хлопковую рубашку с закатанными до локтей рукавами, чёрный тонкий галстук (надел его с непривычки, потратив несколько минут), и широкие джинсы с потрёпанным, едва заметным военным принтом. Эти вещи пахли другим временем, другой жизнью. Он покрутился перед замутнённым зеркалом, ловя своё отражение, и тут же мысленно отругал себя: слишком вычурно для простой прогулки. Но где-то в самой глубине он знал правду: он наряжался не для галереи.       Ровно в одиннадцать у тротуара, заляпанного высохшей жвачкой, ждала знакомая чёрная машина. Хан, сжав в кармане ключи, сделал глубокий вдох и сел внутрь.       Минхо уже сидел там. Он выглядел… безупречно. Тёмные, идеально сидящие брюки, тёмно-синий джемпер из тонкой шерсти с коротким рукавом, открывающий сильные предплечья. Волосы были уложены, профиль, освещённый тусклым утренним светом из окна, казался высеченным из мрамора. Холодным? Нет. Сегодня что-то в нём смягчилось.       А когда Минхо повернулся к нему, его обычно непроницаемый взгляд задержался на Джисоне на секунду дольше, чем нужно. Он словно на мгновение потерял дар речи, и в его тёмных глазах промелькнуло что-то — не просто удивление, а настоящее, неприкрытое восхищение. То самое, о котором Хан не смел даже мечтать, но теперь увидел своими глазами.       – Привет, — тихо улыбнулся Джисон, чувствуя, как жар поднимается к щекам. – Куда мы едем?       Минхо словно очнулся. Лёгкая, едва заметная улыбка тронула его губы.       – Привет. Ты выглядишь… прекрасно, — сказал он просто, без прикрас, и от этой искренности у Джисона ёкнуло внутри. Затем Минхо дал знак Джонатану, и машина тронулась. – Я хотел поговорить. О вчерашнем.       – О… — Хан выдохнул, опустив взгляд на свои переплетённые пальцы. Ему тоже нужно было объясниться. Вчерашний срыв, детская истерика и груз этого стыда давили на него. – Тогда… может, выпьем кофе?       Минхо, кажется, повеселел при этих словах. В уголках его глаз собрались мелкие, тёплые морщинки.       – Да, пожалуйста. Я не пил хорошего кофе уже очень давно.       И они оба тихо рассмеялись — о кофе из «Энджи» они подумали одновременно, и теперь это была их маленькая, горьковатая, но общая шутка. Напряжение в салоне растаяло, уступив место чему-то новому, хрупкому и полному ожидания.       Когда они наконец оказались за маленьким мраморным столиком в одной из самых модных кофеен города, выбранной Джисоном неслучайно — он давно вынашивал эту тихую фантазию, — мир снаружи словно отступил. Здесь пахло свежеобжаренными зёрнами, ванилью и дорогим деревом, а приглушённый джаз создавал интимный, отстранённый кокон вокруг них. Минхо сидел напротив, спокойный и собранный, его руки лежали на столе. Он молчал, давая парню инициативу — и пространство, чтобы начать.       – Прости меня за вчерашнее, — наконец выдавил Хан, не поднимая глаз от своей чашки, где таял узор из молочной пены. Он водил крошечной ложкой по кругу, создавая маленькие воронки. – Я… просто сорвался. Тяжёлый день.       Минхо кивнул. Его взгляд был тёплым, без осуждения, хоть и настойчивым.       – Тебе не за что извиняться. Но… ты мог бы рассказать подробнее? Кто забрал твои документы и как всё произошло?       Джисон поднял на него взгляд — печальный, умоляющий, полный усталой боли. «Не сейчас, не здесь», — словно говорили его глаза. Но Минхо не отводил взгляда. Он ждал. Терпеливо, но непоколебимо. Хан тяжело вздохнул, и слова, горькие и неохотные, начали вырываться наружу.       Он старался скользить по поверхности, избегая самых тёмных, унизительных подробностей. Но суть истории была ясна: доверчивость, зависимость, обман, финансовые трудности и украденный паспорт. Пока он говорил, его взгляд то и дело скользил по лицу Минхо. И он заметил, как поначалу спокойные руки собеседника постепенно сжались в кулаки. Суставы побелели. Особенно когда Хан дошел до финала — до измены, угроз, долга и ощущения ловушки. Взгляд Минхо, обычно такой ясный и сосредоточенный на нём, ушёл куда-то внутрь, в какую-то свою, тёмную глубину, став суровее и холоднее камня.       Когда рассказ закончился, в воздухе повисла густая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихими звуками кофейни. Хан допил свой уже остывший капучино — напиток казался безвкусным, но всё равно был приятнее чем то, что он пил на работе. Он не ждал оценок или сочувствия. Он и сам знал, насколько жалкой и нелепой была эта история.       – Мудак, — наконец выдохнул Минхо, и слово прозвучало тихо, но с такой ледяной, сконцентрированной яростью, что по коже Джисона пробежали мурашки.       Затем произошло нечто неожиданное: большая, тёплая ладонь Минхо легла поверх его руки, лежащей на холодном мраморе стола. Прикосновение было твёрдым, удерживающим, почти защитным. Хан вздрогнул — не от испуга, а от внезапного потока тепла, от этой немой, но красноречивой поддержки.       – Не переживай, — голос Минхо стал чуть мягче, но в нём по-прежнему звучала сталь. – Судьба ещё накажет его за это.       Хан не знал, чему удивляться больше — этому внезапному, интимному касанию или леденящей уверенности в его словах.       – Да плевать, — он махнул рукой, стараясь казаться беззаботным, но его пальцы под ладонью Минхо слегка дрогнули. – Я скоро накоплю нужную сумму… благодаря тебе. Мне, конечно, неловко, но… спасибо. Думаю, скоро я тоже смогу вернуться в Сеул. Если он, конечно, сдержит обещание и вернёт документы...       Минхо ещё долго смотрел на него. В его взгляде не было жалости, которая так ненавистна парню. Было что-то другое — сосредоточенность, тяжесть, почти отцовская озабоченность. И его рука продолжала лежать на его руке, создавая маленький островок тепла и связи посреди всего этого хаоса. Когда он наконец убрал ладонь, Джисону стало неожиданно холодно.       – У тебя были планы на сегодня? — сменил тему Минхо, и его голос снова стал обычным, ровным.       – Вообще, я собирался в галерею. Там сейчас выставка — «Мода сквозь поколения». Очень хочу попасть.       – Тебе нравится мода?       – Ага, — Хан печально улыбнулся, поправляя свой самодельный галстук. – Я вообще раньше мечтал стать дизайнером. До всего этого.       Минхо лишь кивнул, но в его взгляде мелькнул искренний интерес.       – Тогда ты не против, если я составлю тебе компанию? По счастливой случайности, у меня сегодня тоже выходной.       Лицо Джисона озарила широкая, неподдельно радостная улыбка. Он кивнул, чувствуя, как что-то лёгкое и тёплое раскрывается у него в груди. Но тут же вспомнил вопрос, который вертелся у него на языке с самого утра.       – А как ты вообще узнал, что у меня сегодня выходной? — он наклонил голову набок, глаза стали огромными, круглыми от любопытства, и вся его мимика в этот момент была такой откровенно детской, что Минхо не сдержался. Он тихо фыркнул, прикрыв рот рукой, а потом его плечи слегка задрожали от сдержанного смеха.       – Это я арендовал «Энджи» под частное мероприятие.       Теперь лицо Джисона вытянулось ещё больше, выражая полнейшее, абсолютное недоумение. И Минхо уже совсем не смог сдержать смеха — низкого, бархатного, настоящего.       – Но… почему? У тебя и правда было какое-то мероприятие?       – Нет. Ничего не было. Я просто внёс оплату и сказал, что, к сожалению, всё отменилось. Так мне удалось выбить тебе выходной.       Джисон слушал, и с каждым словом его изумление росло, как снежный ком. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Кто-то… заплатил деньги, чтобы закрыть целое заведение, просто чтобы он мог отдохнуть?       – Серьёзно? Минхо, боже… ты сумасшедший! — он прошептал это, но углы его губ предательски ползли вверх, создавая сияющую, счастливую улыбку. Для него такого и правда ещё никто не делал. Никогда. – А если бы я отказался выйти к тебе?       – Тогда ты бы просто отдохнул. Выспался, погулял, вкусно поел. Это был бы не менее хороший вариант.       Голос Минхо был абсолютно серьёзен, без тени иронии или преувеличения. Он говорил начистоту, и от этой простой, искренней заботы Хан почувствовал, как сердце сделало болезненный, сладкий кульбит в груди.       Этот человек закрыл ради него целое кафе. Не для показухи, не для контроля. Просто чтобы дать ему передышку.       Это было больше, чем «вау». Это было тихим, личным чудом.       – Спасибо… — тихо прошептал парень, опустив глаза. – Мне, конечно, всё ещё неловко, но… спасибо.       Когда официант принёс счёт, Хан действовал быстрее мысли. Он почти выхватил из рук молодого человека терминал и приложил свою потрёпанную карту, прежде чем Минхо успел что-либо сказать. Столкнувшись с убийственно удивлённым, почти ошарашенным взглядом Минхо, он лишь широко, почти вызывающе улыбнулся.       – Ты выкупил на день ради меня целое заведение. Могу я хотя бы угостить тебя кофе? — он сказал это мягко, но в его тоне звучала лёгкая, твёрдая нота. – И вообще… мне тоже хочется сделать для тебя что-то. Хоть что-то.       Минхо смотрел на него с выражением, которого Хан раньше на его лице не видел — растерянным, сбитым с толку, и в то же время… тронутым.       – За меня… никогда не платят, — медленно произнёс он, как бы раздумывая над странностью этого факта. – Потому что все знают, что в этом нет нужды. Спасибо... Но знай, тебе совершенно не нужно делать что-то для меня в ответ.       И в его глазах, когда он произнёс это «спасибо», светилось что-то очень тёплое и настоящее. Не снисхождение, не удивление, а глубокая, неподдельная признательность.       В этот момент между ними пробежала тихая, но мощная искра — взаимного уважения и того неуловимого влечения, которое уже нельзя было игнорировать.       Они действительно посетили ту галерею. Высокие, белые залы были наполнены тишиной, нарушаемой лишь шёпотом посетителей и шагами по полированному полу. Воздух пах старым деревом и лёгкой пылью. Хан, словно мотылёк, порхал от одного экспоната к другому, замирая перед платьями эпохи джаза, впитывая детали кроя, причудливые вышивки, смелые сочетания тканей. Его глаза горели тем самым огнём, который Минхо видел в нём лишь обрывками — огнём настоящей страсти.       Минхо же двигался за ним неотступно, как тень, но его взгляд редко касался витрин. Он был прикован к самому Джисону — к тому, как тот наклонялся, чтобы рассмотреть подол, как его пальцы бессознательно повторяли в воздухе линию шва, как его губы шептали что-то, восхищённое или задумчивое. В этот момент Джисон, освещённый мягким музейным светом, был для Минхо самым ценным, самым живым экспонатом в этой галерее времени. Правда, сам Хан, поглощённый миром ткани и фасонов, замечал это лишь краем сознания, оборачиваясь время от времени, чтобы поделиться восторгом.       – Вау, смотри! А это? Просто шикарно, правда? — он прилипал к стеклу, его дыхание оставляло лёгкое облачко на поверхности.       – Да… шикарно, — тихо отзывался Минхо, глядя не на бархат и бисер, а на отражение восторга в карих глазах парня.       Покинув храм моды, Минхо предложил ужин, а затем прогулку. И тут, к его удивлению и тайной радости, Хан проявил инициативу. Первый за долгое время выходной, компания Минхо и глоток свободы делали его смелее, возвращали ему отголоски прежнего, уверенного в себе «я».       – Хочу показать тебе кое-что особенное, — заявил он с сияющей, почти озорной улыбкой, когда они вышли из ресторана.       Ужин, кстати, оплатил Минхо, предвосхитив попытку Джисона — тот, вернувшись из уборной, лишь раздражённо надулся и пробормотал что-то о переводе своей доли, но Минхо ловко сменил тему.       Теперь они гуляли в небольшом, но уютном парке недалеко от «Энджи». Воздух был тёплым, пах скошенной травой и вечерней сыростью. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая длинные тени. Хан вёл его уверенно, и вскоре они поднялись по тропинке на небольшой холм. На вершине стояла одинокая деревянная скамейка, с которой открывался захватывающий вид: внизу раскинулся тёмный ковёр парка, а за ним, как огромные кристаллы, сияли огнями нью-йоркские небоскрёбы, окрашенные в багрянец и золото заката.       – Ура, свободно! — счастливо воскликнул Хан, подбегая к скамейке.       Минхо опустился рядом, его плечо почти касалось плеча парня. Вид и вправду завораживал.       – Знаешь, я приходил сюда после расставания с Минджуном, — тихо, с грустной полуулыбкой начал Хан, не отрывая взгляда от полыхающего горизонта. – Мне здесь становилось легче. Наверное, это моё единственное место силы во всём Нью-Йорке…       Минхо ничего не ответил. Они сидели в тишине, поглощённые величественным зрелищем умирающего дня. Но через некоторое время мужчина, глядя куда-то вдаль, туда, где небо сливалось с силуэтами зданий, начал говорить. Его голос был ровным, но в нём вибрировала редкая, сокровенная теплота.       – Джисон, я думаю, ты один из самых сильных людей, которых я знаю.       Хан резко повернулся к нему, лицо выражало чистое, неподдельное удивление.       – Ты не должен терять веру в людей из-за одного ожога. Таких, как он, — единицы. А таких, как ты — светлых, открытых, способных выстоять, — гораздо больше.       Он помолчал, собираясь с мыслями.       – Мой бизнес… он достался мне по наследству. Я не прилагал титанических усилий. Но есть дело, которым я занимаюсь по-настоящему. У меня есть фонд. Мы помогаем людям, пострадавшим от насилия — собираем средства, обеспечиваем жильём и работой молодых мам, сбежавших от агрессоров… Я и приехал сюда на конференцию по объединению таких фондов. Для меня это — главное.       Хан слушал, затаив дыхание. Каждое слово было ключом, открывавшим потайную дверь в душу этого загадочного мужчины. То, о чём он так жаждал узнать.       – Глядя на них — измученных, прошедших через ад, — я снова и снова убеждаюсь: некоторые люди отвратительны. Как Минджун. Но те, кто, несмотря ни на что, находит в себе силы бороться дальше и верить… ради таких людей и стоит жить. И работать.       Минхо наконец повернул голову к Джисону. И в этот момент он заметил — колено парня мелко-мелко дрожит, выдавая его внутреннее напряжение. Не говоря ни слова, он накрыл своей широкой, тёплой ладонью его коленку. Дрожь постепенно утихла, сменившись ощущением чего-то прочного и надёжного.       – Ты — луч света в этом мире, Джисон. И ты должен освещать его, делая лучше. Поэтому никогда, слышишь, никогда больше не думай, что ты чего-то не достоин. Ты достоин всего. Всего и даже больше.       Хан почувствовал, как предательская теплота подступает к глазам, и поспешно отвернулся, делая вид, что рассматривает огни вдалеке. Но, преодолевая смущение, он медленно опустил свою руку поверх руки Минхо на своём колене. Его пальцы легли на его костяшки — осторожно, почти невесомо.       – Возможно, ты прав… — прошептал он. – Я знаю, что смогу жить дальше. И, наверное… смогу снова научиться верить.       Они сидели так в тишине, рука на руке, плечом к плечу, провожая последние лучи дня. Сумерки сгущались, окрашивая мир в синие и фиолетовые тона.       – Спасибо… что разглядел во мне человека, — едва слышно выдохнул Хан.       Минхо услышал. Ладонь его на мгновение сжалась чуть сильнее, передавая без слов целый океан понимания и поддержки. Но вслух он ничего не сказал.       В машине по дороге домой, пока за окном проплывали размытые огни ночного Нью-Йорка, Хан не выдержал. Усталость долгого, насыщенного эмоциями дня, тепло салона и мерное покачивание взяли своё. Он уснул почти мгновенно. Его голова, тяжёлая, откинулась на спинку сиденья, а потом нашла опору на твёрдом, надёжном плече Минхо. Тот замер, превратившись в статую. Он старался не дышать слишком глубоко, боясь спугнуть это хрупкое доверие. Весь мир сузился до веса головы на его плече и тихого, ровного дыхания у самого виска.       Приехав, они долго стояли в тишине у невзрачного подъезда, нарушаемой лишь дальним гулом города. Минхо жестом отпустил Джонатана выпить кофе и остался один в полумраке салона с уснувшим Джисоном. Двадцать минут тянулись как вечность, наполненные лишь созерцанием его спящего лица, освещённого тусклым светом уличного фонаря.       Потом Хан пошевелился. Сонно заморгал длинными ресницами, затем поднёс кулачок к глазам, потирая их, словно маленький, только что вылупившийся птенец. Его взгляд, мутный от сна, нашёл Минхо и задержался на нём, наполняясь тёплым, неосознанным счастьем. Он потянулся, начал поправлять растрёпанные волосы, и в этот момент их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Так близко, что Хан чувствовал на своей коже тёплое дыхание Минхо, смешанное с лёгким запахом его парфюма.       Мир остановился. Замер в тишине и ожидании.       И тогда Минхо, преодолевая невидимый барьер, придвинулся на сантиметр. Всего на сантиметр.       Его губы коснулись губ Джисона. Это был не поцелуй в полном смысле слова. Это было прикосновение — бережное, почти невесомое, вопросительное.       Внутри парня всё взорвалось. Тысячи забытых ощущений, те самые бабочки, которых он не так давно похоронил под слоем страха и разочарования, внезапно вырвались на свободу, затопив его теплом от макушки до кончиков пальцев. Он едва успел начать тонуть в этом мимолётном, сладком касании, как Минхо уже отпрянул. Не резко, но быстро. В его обычно тёмных, непроницаемых глазах мелькнул редкий испуг — не за себя, а за то, что он, возможно, разрушил.       Они замерли, глядя друг на друга в сгущающихся сумерках салона. Воздух между ними наэлектризовался, стал густым и звонким. Никто не знал, что делать дальше.       В этот самый миг дверь со стороны водителя открылась, и вернувшийся Джонатан с шорохом уселся на место. Магия момента рассыпалась, они одновременно отодвинулись друг от друга, создав безопасную, холодную дистанцию.       Хан, всё ещё не до конца пришедший в себя, с тлеющим огоньком на щеках и сумбуром в голове, выдавил первую пришедшую в голову, спросонья мысль, простую и наивную, как само его сердце:       – Мы же ещё увидимся?       Минхо посмотрел на него. И тогда на его лице, строгом и сдержанном, расцвела улыбка. Не та, что была раньше — вежливая или снисходительная. А настоящая. Тёплая, смягчающая все его резкие черты, освещающая глаза изнутри. Он поднял руку и медленно, почти ритуально, провёл пальцами по его растрёпанным волосам, приглаживая непокорные пряди.       – Конечно.

***

      – Джисон, приём! Ты там совсем в облаках завис? Восьмой столик тебя взывает! — голос Джесс прозвучал, как удар швабры по полу, резкий и полный раздражения.       Он стоял у зоны выдачи заказов, уставившись в парящий над кухней пар, заворожённый собственными мыслями. Блюда, остывающие на подносе под лампой, гудели в унисон с гамом зала, но до него доносились лишь отголоски. Все его существо было поглощено одним именем, одним воспоминанием. Минхо.       Его губы — мягкие, но твёрдые, с привкусом дорогого кофе и чего-то неуловимого, только его. Его теплое дыхание на своей коже вчера вечером, когда тот поцеловал его, прежде чем отпустить. Крадущаяся, редкая улыбка, которая появилась у него на лице, когда Хан, весь красный и растрёпанный, вылезал из машины. И то короткое, сухое на вид, но такое важное сообщение поздно ночью:

«Спи хорошо».

      Он чувствовал, как тонет. Глубоко и безвозвратно. И чем слаще было это погружение, тем острее маячил призрак скорой разлуки — чёрный, безжалостный, перечёркивающий всё.       Встряхнув головой, будто отгоняя назойливую муху, он схватил остывающий поднос и понёс его к столику, механически улыбаясь и бормоча извинения за задержку. Но мысли, как бумеранги, возвращались к одному.       До встречи с Минхо его мир был плоским, выцветшим, как старый постер в этой забегаловке. Он был функцией — «официант в красном фартуке». Пустым местом, которое носят туда-сюда между столиками. Теперь же с его появлением мир обрёл цвет, глубину, объём. И страх потерять это снова, скатиться обратно в серую, безликую реальность, был почти физическим. Страшнее любой грубости клиента или насмешки коллег.       Краем глаза его взгляд сам собой потянулся к тому самому столику у окна. Он был пуст. Минхо не заходил уже почти неделю. И Хан ловил себя на том, что скучает не по щедрым чаевым, а по этим коротким, тихим обменам фразами, по взгляду, который задерживался на нём на секунду дольше, чем нужно. Он был бы счастлив, если бы тот просто сидел там, ничего не заказывая, просто присутствуя. Даря своим молчаливым существованием ту самую, невысказанную защиту, которая стала для Джисона воздухом.       Вечером, как и всегда, у выхода из «Энджи» ждала чёрная машина. Воздух уже отдавал осенней прохладой, и Хан, сжавшись в своей тонкой куртке, тяжело вздохнул. Он сел в салон, приветственно кивнув Джонатану, и прикрыл глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Радость, которую он испытывал от этих поездок, была горьковатой — он позволял себе наслаждаться, вероятно, последними днями, когда кто-то заботился о том, чтобы он благополучно добрался домой. Этот жест, простой и практичный, был для него не просто подвозом. Это была незримая защита, обещание, что в мире, полном угроз, есть хоть один человек, который следит за его безопасностью.       Он, кажется, слегка задремал, убаюканный покачиванием и теплом салона. Но, открыв глаза, с удивлением понял, что за окном мелькают не знакомые грязные фасады его района, а яркие, гламурные витрины и широкие освещённые проспекты центра. Они ехали не туда.       – Джонатан? — голос парня прозвучал сонно, но уже с тревогой. – Где мы?       Водитель на секунду замялся, глядя на него в зеркало.       – Мистер Ли попросил привезти вас к нему в апартаменты. Он сказал не спрашивать вашего согласия, так как дело важное. Но если вы категорически против, я сразу же могу отвезти вас домой.       Хан замер. Если Минхо действовал так решительно, в обход обычных формальностей, значит, случилось что-то серьёзное. Внутри всё сжалось в холодный, тревожный комок, а под ложечкой засосало противное предчувствие. Он старался не думать о худшем, отгоняя навязчивые мысли.       Когда они подъехали к нужному дому, Хан не удивился. Высокий, строгий стеклянный фасад, скорее похожий на арт-объект, чем на жилое здание. Не небоскрёб, но безупречно элегантный и дорогой. Джонатан проводил его до двери определённой квартиры и ушёл, оставив его одного на тихом, пахнущем дорогим деревом и свежестью этаже.       Он стоял перед массивной, тёмной дверью, занося руку, чтобы постучать, но страх сковал его. Ладонь зависла в воздухе. А если это последняя встреча? Готов ли он услышать то, что, возможно, оборвёт всё? Готов ли признаться — ему, да и самому себе — в тех чувствах, что давно перестали быть просто благодарностью?       Но дверь распахнулась прежде, чем его костяшки коснулись дерева. На пороге стоял Минхо. Он был облачён в свои классические тёмные брюки и белую рубашку, но рукава были закатаны до локтей, открывая сильные предплечья. Эта маленькая небрежность делала его чуть менее недоступным, чуть более человечным. Его взгляд, как обычно, был серьёзным, прямым, но в глубине тёмных глаз читалось напряжение.       – Джисон, — констатировал он, и в его голосе прозвучала странная смесь твёрдости и облегчения. – Заходи. Я ждал тебя.       Хан молча кивнул и переступил порог. Помещение, открывшееся перед ним, было просторным и минималистичным: огромная гостиная с низким чёрным кожаным диваном, отдельная кухня с массивной барной стойкой из светлого мрамора, и где-то в глубине — дверь, ведущая, вероятно, в спальню. Апартаменты явно были съёмными, но каждый предмет здесь — от торшера до вазы — дышал дорогой сдержанностью и безупречным вкусом, отзеркаливая личность самого Минхо.       – Проходи на кухню, — спокойно сказал мужчина, и Хан, сняв обувь, послушно последовал за ним.       – Ты голоден?       Парень лишь покачал головой. Даже будь он умирающим от голода, сейчас он не смог бы проглотить ни крошки — такой комок нервов застрял у него в горле.       – А кофе будешь? У меня есть кофемашина, — Минхо с лёгкой неловкостью кивнул в сторону блестящего аппарата. – Просто я раньше ей никогда не пользовался.       Джисон не смог сдержать слабую улыбку. В этом был весь Минхо — обладающий всем, но не пользующийся.       – Буду, — выдохнул он.       Пока Минхо, хмуря брови, изучал инструкцию на маленьком экране, они обменялись парой ничего не значащих фраз — о загруженности в кафе, о внезапно изменившейся погоде, о какой-то новости, мелькнувшей в телефоне. Но воздух между ними был густым, наполненным невысказанным.       И лишь когда они уселись друг напротив друга за барной стойкой, с высокими стеклянными кружками, от которых вился ароматный, густой пар, Минхо начал говорить. Его пальцы сжимали чашку так, что костяшки побелели.       – Я попросил Джонатана привезти тебя ко мне, потому что… — он запнулся, подыскивая нужные слова, что было для него крайне нехарактерно. – Мне нужно кое-что сказать тебе.       Хан даже перестал дышать. Всё его существо сфокусировалось на лице мужчины напротив, ловя каждый мускул, каждую тень в его глазах.       – Завтра я уезжаю. Возвращаюсь в Сеул.       Фраза, которую он боялся услышать больше всего на свете, прозвучала. Просто, чётко, как приговор. Парень почувствовал, как пол уходит у него из-под ног, хотя он сидел на твёрдом стуле. В ушах зашумело.       – Понятно, — он выдавил это шёпотом, который прозвучал чужим, сдавленным голосом.       К горлу подступила тошнота. Он сделал глоток обжигающего кофе, но горький вкус лишь усилил ощущение падения в бездну.       – Это ещё не всё… — начал было Минхо, но Хан уже поднялся. Его движения были резкими, механическими.       – Я хотел бы поблагодарить тебя, Минхо. За всё, — голос его дрожал, он смотрел куда-то в сторону, на мраморную столешницу, лишь бы не встретиться с его взглядом. – Спасибо, что помог мне и что… я… я был рад познакомиться.       Боль, острая и режущая, разлилась по всей груди. Он развернулся, чтобы уйти, сбежать, исчезнуть. Ему нужно было оказаться в своей каморке, закутаться в одеяло и никогда больше не выходить. Он ненавидел этот город, который снова, во второй раз, вырывал у него сердце из груди. Он до последнего цеплялся за глупую, детскую надежду, что Минхо останется. Зная, что это невозможно.       – Джисон, стой, — голос Минхо прозвучал за его спиной. Твёрдый, но без привычной команды. В нём была странная, почти отчаянная настойчивость.       Хан остановился. Каждая клетка тела кричала бежать, но ноги словно приросли к полу.       Затем он услышал шаги. Минхо подошёл к нему сзади. Большие, тёплые ладони мягко легли на его талию, обхватывая её, а затем переместились на его живот, слегка округлый даже на его худом теле. Прикосновение было одновременно властным и невероятно нежным.       – Не уходи, — прошептал Минхо прямо у него в волосах, и его голос, всегда такой уверенный, сейчас звучал как мольба. – Пожалуйста...       Джисон готов поклясться, что раньше никогда не слышал, чтобы он умолял. Он знал, как звучат его приказы, знал стальную хватку его решений. И это «пожалуйста» теперь обезоружило его сильнее всего из этого.       Он резко развернулся в его объятиях. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. И в глазах Минхо он увидел не холодное безразличие, не сожаление, а бурю — ту же боль, то же отчаяние, то же нежелание отпускать.       И тогда Хан решил. Лучше сделать всё, чем потом жалеть, что не сделал ничего. Терять, в конце концов, было уже нечего.       Он сам закрыл оставшееся расстояние. Его губы нашли губы Минхо в поцелуе, который был совсем не таким, как тот, первый, нерешительный, в машине. Этот был отчаянным, глубоким, влажным. В нём была вся его накопившаяся тоска, страх потери, благодарность и та запретная, жгучая любовь, которую он больше не мог сдерживать. Он пытался передать всё — всю глубину своего желания остаться, всего себя.       Минхо сначала замер от неожиданности. Но лишь на долю секунды. Потом он ответил. Так же яростно, так же жадно. Его руки сжали его бёдра, прижимая к себе, а его губы и язык вступили в тот же отчаянный, сладкий бой. В этом ответе, в этой мгновенной, животной реакции, Джисон почувствовал всё.       Он чувствовал то же самое. Это притяжение было взаимным, настоящим, неистовым.       Поцелуй нарастал, превращаясь во что-то ненасытное. Руки заскользили под одеждой, исследуя знакомые и незнакомые изгибы, звуки их дыхания и тихих стонов смешались с тиканьем часов в дорогой тишине апартаментов. Они оба понимали: если не остановиться сейчас, всё выйдет из-под контроля.       Но никто не хотел останавливаться.

***

      Когда Хан вышел из ванной, окутанный облаком пара и запахом чужого геля для душа, Минхо уже ждал его в спальне. Он стоял у панорамного окна в одних тёмных, идеально сидящих брюках, его обнаженный торс был освещен холодным, электрическим светом бесчисленных окон Нью-Йорка, горевшего внизу, как рассыпанные драгоценности. Вид его спины — широкой, с рельефными мышцами — заставил сердце Джисона учащённо забиться, а колени предательски задрожать. Он сделал несколько шагов по мягкому ковру, и кажется, Минхо услышал его даже сквозь тишину. Он обернулся.       Взгляд, который он бросил на парня, был медленным, оценивающим, пожирающим. Парень стоял, закутанный лишь в белое банное полотенце, завязанное низко на бедрах. Капли воды скатывались по его ключицам, по тонкой шее. Его собственному взгляду некуда было деться от совершенства Минхо — от четкого пресса, линии талии, ведущей взгляд вниз, к тому, что скрывала ткань.       Он и сам не понимал, как именно они оказались в такой ситуации. Как от простого разговора, который должен был стать их прощанием, они дошли до сюда — до чего-то совершенно интимного и полностью неподдающегося логике.       Поцелуй на кухне перетёк в спальню, а затем мужчина отправил Джисона в душ, если тот ещё хочет остаться. Он хотел.       – Иди сюда, — тихо бросил Минхо. Голос был низким, властным, и в нем не было вопроса, лишь приказ, от которого внутри всё сжалось и тут же расплавилось.       Он всё понял правильно. Их ждёт то, о чем он тайно мечтал все последние ночи в своей крохотной квартирке.       Хан подошел ближе, и в голове его пронеслись отрывочные, чужие воспоминания — что нравилось Минджуну, какие приёмы, какие звуки. Он решил применить всё, что знал.       Не сводя с Минхо глаз, он медленно, с вызовом развязал полотенце. Оно соскользнуло с его бёдер и мягко упало на пол, оставив его совершенно голым в свете городских огней. Его член уже был наполовину возбуждён — даже прохладный душ не смог отвлечь тело от мыслей о том, что вот-вот произойдёт. Да и пока он готовил себя пальцами в ванной, представлял лишь его.       Минхо замер. Мышцы его челюсти напряглись, а в глазах вспыхнул тот самый, дикий, первобытный огонь, который Хан видел лишь мельком, и то, когда мужчина был зол.       – Джисон… ты… — прошептал он хрипло и сам двинулся навстречу.       Он был стремителен. Одна его рука обхватила парня за талию, вторая прижала за спину, вжимая в себя, и его губы нашли его губы. Его язык вторгся в его рот, заявляя права, а руки скользили по его телу — по линии талии, по изгибу бедер, затем одна ладонь мягко, но твёрдо обхватила его ягодицу, сжимая упругую, гладкую плоть. Он гладил его, будто изучая на ощупь каждую кривую, каждый изгиб. Хан же плавился в его руках, его собственные пальцы дрожали, когда он гладил мощные плечи Минхо, его широкую спину, сильную шею, впиваясь в мягкие черные волосы.       Переход на горизонтальную плоскость произошёл внезапно — сильные руки подхватили его и уложили на простыни, которые пахли дорогим парфюмом и самим Минхо. Всё остальное — нежные, подготовительные ласки, щедрое нанесение смазки — Хан воспринимал как в тумане, утонув во времени и касаниях. Он нашёл себя лишь когда почувствовал, как прохладная, густая смазка обильно наносится на его трепещущее, уже готовое отверстие.       Хан приподнялся на локтях, чтобы снова коснуться мужчины, и его взгляд упал вниз. Он замер. Размер был… огромным. Значительно больше, чем у Минджуна. Хан даже мысленно не представлял, что может столкнуться с таким.       Минхо, заметив его мимолётный испуг, приостановился. Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от лица Джисона.       – Я готовил тебя как можно тщательнее. Больно всё равно будет, но я буду аккуратен, — его голос был тихим, но твёрдым, а глаза не отрывались от его глаз.       Одной рукой он медленно накатывал презерватив на свой твёрдый, внушительный член. Эта картина — его сосредоточенное лицо, его большая, умелая рука на его возбуждении — лишила парня последних остатков рассудка.       – Мне не страшно, — выдохнул Хан, его голос дрожал от желания. – Просто войди… Я доверяю тебе.       Голова шептала: это может быть первый и последний раз. Но сердце и тело кричали в унисон, жаждая слиться с этим мужчиной в одно целое.       Хан лишь раздвинул бёдра ещё шире, приглашая, и из-под полуприкрытых, подведённых тенями век томно смотрел на Минхо снизу вверх. Тот наклонился, поцеловал его — глубоко, влажно — и отстранился, уже направляя к нему широкую, упругую головку своего члена.       Боль была ясной и неоспоримой. Хан почувствовал, как его изнутри медленно, неумолимо раздвигают, заполняют до предела. Буквально никакое количество пальцев не могло подготовить к этому. Минхо входил мучительно медленно, с леденящей самообладанием осторожностью, но каждый новый сантиметр отзывался внутри жгучим растяжением и вырывал из груди Джисона новый, сдавленный стон. Минхо пытался отвлечь его, обхватив его собственный, твёрдый член ладонью, но даже эти ласки мало помогали.       Однако, когда он наконец вошёл почти до конца, и они оба замерли, Хан почувствовал нечто иное. Давление в самой глубине, на ту самую точку, начало рождать искры удовольствия, которые пробивались сквозь боль.       – Боже, Минхо… я… — он задыхался, не в силах подобрать слов. Это было новое открытие — как может быть невыносимо хорошо уже просто от того, что кто-то находится внутри, заполняет тебя целиком.       И тогда Минхо начал двигаться. Сначала медленно, осторожно. Снова боль, зуд, непривычное растяжение. Но потом, когда мышцы, кажется, начали подстраиваться под его невероятный размер, волны экстаза стали накатывать с новой силой. Мужчина двигался ровно, методично, с такой точностью, будто знал наизусть каждую складку его тела, каждое место, которое нужно задеть. Он не ускорялся, а играл темпом — то глубокие, медленные толчки, то серия более частых, — отчего Хан извивался под ним, впиваясь пальцами в простыни, сдерживая крики.       – Минхо… я не выдержу, правда, скоро… — застонал он, чувствуя, как знакомое, сладкое напряжение снова собирается внизу живота.       Минхо двинулся особенно глубоко ещё несколько раз, и Хан почувствовал, как всё внутри него взрывается белым светом. Дрожь прокатилась по всему телу, вырывая у него беззвучный крик, и он излился на свой живот горячими струями. Он лежал, задыхаясь, ожидая, что сейчас Минхо ускорится, доведя и себя до края.       Но мужчина лишь сделал ещё несколько глубоких, размеренных движений, продлевая его ощущения, а затем медленно вышел и опустился рядом на спину.       Хан, приходя в себя, ловил ртом воздух, а потом повернул голову к нему. Член Минхо всё ещё стоял, твёрдый и влажный, будто он даже не приблизился к разрядке.       – Эй… — хрипло позвал Джисон, приподнимаясь. – Но ты же ещё не…       – Это не обязательно, — серьёзно ответил Минхо, тоже тяжело дыша. Он повернулся к нему и провёл большим пальцем по его влажной щеке.       Но Джисон отстранился и сел в постели, игнорируя лёгкое головокружение.       – В смысле, не обязательно?       Минхо лежал, глядя в потолок. Хан же смотрел на него, выжидающе. По его плоскому животу медленно скатывались белые капли.       – Я… тебя недостаточно возбуждаю? — осторожно, почти боясь ответа, спросил он снова.       Минхо наконец перевёл на него взгляд. В его глазах не было лжи.       – Возбуждаешь больше, чем кто-либо. Когда-либо.       – Тогда в чём дело?       Минхо замолчал, и тишина повисла между ними густым, тяжёлым одеялом.       – Я… долго не могу кончить. Очень долго. Мне могут потребоваться часы. Ты просто устанешь. И… — он слегка отвел глаза, и в этом жесте промелькнуло редкое смущение. – У меня есть определённый фетиш. Иногда я не могу без него вообще.       – Какой? — спросил Хан, весь превратившись во внимание. Ему открывали доступ в самую сокровенную крепость.       – Мне нравится… доминировать. Командовать. Держать всё под контролем. А ещё… я могу быть жёстким. Мне не хотелось бы быть таким с тобой.       Хан переваривал услышанное. Вместо того чтобы использовать его, как поступил бы Минджун, этот человек переживал за его комфорт. За его чувства.       – Минхо… — начал он тихо, а затем в одно движение перекинул ногу и оказался сверху, оседлав его бёдра.       Член мужчины всё ещё был твёрдым, как сталь, и упирался ему между ягодиц, отчего по телу Джисона пробежала новая, сладкая судорога возбуждения.       Минхо резко перевёл на него взгляд, удивлённый.       Хан нежно обвил его шею руками, слегка поёживаясь на нём. Потом наклонился к его уху, и его шёпот стал густым, томным, пропитанным мёдом желания:       – Минхо, пожалуйста… Трахни меня ещё раз. Хорошенько. Я выдержу столько часов, сколько тебе будет угодно. А ещё… — он отвлёкся, чтобы провести губами по его шее, оставляя влажный след. – А ещё я могу быть самым послушным мальчиком. Хочу, чтобы ты командовал мной. Контролировал. Хочу, чтобы ты был собой — каким бы ты ни был. Хочу, чтобы твой огромный член разрывал меня изнутри как можно дольше.       Он говорил быстро без остановки, заворожённый своей собственной смелостью, и не успел заметить, как меняется выражение на лице Минхо. От удивления к осознанию, а затем — к чему-то тёмному, хищному, разбуженному. Раньше Хан никогда не был таким — податливым и откровенным. Но сейчас, познав каково это — плавиться в руках этого мужчины, он уже не хотел останавливаться. Ему хотелось вести себя именно так, говорить что-то грязное, и высказывать свои желания прямо.       Договорив, парень отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза, и медленно, вызывающе облизал свои опухшие от поцелуев губы. В его взгляде плясали демонические искры. Та часть его натуры, которую он похоронил в Нью-Йорке, — маленький, хрупкий дьявол, знающий толк в постельных играх — снова жаждала свободы.       И тогда Минхо снова поцеловал его. Яростно, почти с дикостью впиваясь губами, кусая. А потом, без предупреждения, сильными руками поднял его за бёдра и с размаху посадил на свой член. Хан громко, пронзительно вскрикнул от неожиданности и боли, смешанной с наслаждением, но его рот тут же был закрыт твёрдой ладонью.       Взгляд Минхо потемнел, превратился в ледяную, непроницаемую маску. Тот самый взгляд, который Хан знал.       – Ни звука. Понял?       Джисон кивнул, чувствуя, как слёзы от переполняющих ощущений наворачиваются на глаза.       Минхо убрал руку и сам принялся входить в него в этой позиции, крепко держа его за бёдра. Парню оставалось лишь вцепиться в спинку кровати, стараясь удержаться на этой бешеной скачке. Он закусил губу до крови. Стонать хотелось невыносимо, но он сам согласился на эти правила.       Минхо сделал несколько особенно сильных, глубоких толчков, а затем перевернул их, уложив Джисона лицом вниз на простыни и встав на колени сзади.       – Прогнись в пояснице, — прозвучал низкий приказ.       Хан тут же послушно выгнул спину, подставляя себя. И в него снова вошли до предела. Он не смог сдержать жалкий, сдавленный всхлип.       – Ты забыл, что я сказал? — голос Минхо был ледяным. – Ни звука, — и вслед за словами раздался звонкий, огненный шлепок по его ягодице.       Хан вздрогнул всем телом. Слёзы потекли по его щекам — от боли, от унижения, от невероятного, парадоксального удовольствия. От знания, что это — Минхо. Тот, кому он доверял безгранично.       Мужчина отшлёпал его ещё несколько раз, пока нежная кожа не заалела, а затем, войдя особенно глубоко, наклонился и поднял Джисона за руки, заставив встать на колени. Он схватил его запястья, скрестив их за спиной, и продолжил яростные движения, держа его на весу. Хан едва держался, его тело слабело, но железная хватка не отпускала. Его собственный член снова стоял колом. Достичь оргазма без прикосновений было сложнее, но он и не думал нарушать правила. Да и руки Минхо держали его слишком крепко.       Внутри всё горело от постоянного, неумолимого трения. Но Хан молил, чтобы это никогда не кончалось.       И тогда Минхо резко притянул его тело к себе, замер на секунду, погружённый в него на всю длину, и прикусил кожу на его шее. Хан закатил глаза, мир поплыл.       – Нравится, мальчик? Хорошо тебе? — голос Минхо прозвучал прямо у его уха, губы касались раковины.       Хан кивнул, сжимая зубы.       – Скажи. Я разрешаю.       – Нравится… папочка, — выдохнул Хан в бреду, и сам удивился этим сорвавшимся словам.       Но огонь, вспыхнувший в глазах Минхо, был всем ответом. Он попал в самую точку.       Он резко поднял его на руки и встал с кровати, подойдя к огромному зеркалу во весь шкаф. Развернул парня лицом к отражению, всё ещё удерживая его на весу, с раздвинутыми ногами. Хан никогда не видел себя таким — член, стоящий камнем, смазка, вытекающая из растянутого, розового отверстия, шея и ключицы в багровых засосах, тонкие запястья в синяках от его хватки.       – Ты ведёшь себя хорошо. За это я отблагодарю тебя, — прошептал Минхо, его дыхание было горячим на его коже. – Ты увидишь, как я вхожу в тебя. Увидишь ту же красоту, что и я.       Он отпустил одну его руку, удерживая другой и своим телом, и медленно, позволяя парню смотреть в зеркало, снова ввёл в него свой член. Головка, широкая и тёмная, исчезала в его теле, сантиметр за сантиметром, и зрелище было настолько откровенным и возбуждающим, что звук снова рвался из глотки Джисона.       – Теперь можешь кричать. Чем громче, тем лучше, — низко произнёс Минхо и начал двигаться.       Сначала плавно, почти нежно, затем ускоряя темп. Ему, казалось, не составляло труда держать его — Хан был легким, почти невесомым на его сильных руках. На фоне мощного тела Минхо он выглядел хрупкой, прекрасной куклой. Хан чувствовал, что снова на грани. Возможно, на этот раз ему всё же даже не понадобится рука.       Минхо ускорился до неистового ритма, и Хан сорвал голос в крике, который превратился в хриплый, беззвучный стон. И когда он уже чувствовал, как волна накрывает его с головой, Минхо внезапно вышел из него.       Хан жалобно, капризно застонал от разочарования.       – Не канючь, — голос Минхо был твёрд, но в нём слышалась тёплая, одобряющая нотка. – Я просто хочу всё сделать красиво.       Он вернул их на кровать, в ту самую позу, с которой всё началось. Дрожащие ноги Джисона сами разъезжались в стороны, и Минхо мягко раздвинул их ещё шире, закинув стройные лодыжки себе на плечи. Он снова был в нём. Угол был таким, что каждый толчок бил прямо по самому чувствительному месту.       – Кончи для меня, Джисон… — приказал он, и его голос был последней каплей.       Хан почувствовал, как внутри него рвётся что-то яркое и ослепительное. Его отбросило в стратосферу чистого, неконтролируемого экстаза. Он не смог издать ни звука, лишь беззвучно открыл рот, и его тело выгнулось в немой судороге, вторая порция горячего семени выплеснулась на его живот и грудь.       Минхо опустил его ноги, сделал в нём ещё несколько быстрых, сфокусированных движений, затем вышел, снял презерватив и, обхватив свой огромный, всё ещё пульсирующий член, провёл по нему несколько раз ладонью. С низким, сдавленным стоном он излился, горячими полосами добавив свою собственную жидкость к отметинам на теле парня.       Тишина, наступившая после, была густой, насыщенной запахом их тел, пота и секса. Минхо тяжело дышал, опустив голову. Хан лежал, чувствуя, как каждое его волокно сладко ноет, а внутри всё ещё пульсирует в такт отступающему наслаждению. Он был разбит, однако при этом он никогда ещё не чувствовал себя таким цельным.       – Я ведь не сделал тебе больно? — голос Минхо прозвучал приглушённо, почти робко, пока его большие, тёплые ладони с влажным полотенцем осторожно стирали с тела парня следы их недавней страсти — липкую смесь смазки, пота и его же собственного семени.       У Джисона не было сил даже пошевелиться, не то что принять душ. Казалось, из него вытянули все соки, все напряжение, и теперь даже дыхание давалось с лёгкой, сладкой тяжестью. Но это была приятная истома, изнанка экстаза.       – Нет… всё хорошо, — выдохнул Хан, и на его губах дрогнула слабая, немного грустная улыбка.       Он не ожидал, что секс может быть настолько… всепоглощающим. Что он может не просто удовлетворять, а возносить, разбирать на молекулы и собирать заново. С Минджуном всё было иначе — тот просто брал своё, иногда в хорошем настроении помогая парню рукой после, и на том всё заканчивалось. А сейчас… сейчас он чувствовал себя драгоценностью. Да, использованной, но потом бережно, почти с благоговением очищенной от следов использования.       Когда Минхо более-менее привёл его в порядок, он лёг рядом на широкую кровать, накрыв Джисона лёгким, но тёплым одеялом. Парень не знал, можно ли ему оставаться. Но пока его не гнали, он жаждал провести здесь каждую возможную секунду, впитать в память каждый миг, каждый запах, каждую деталь — на прощание или на новое начало.       – Ты так и не дал мне договорить, — внезапно произнёс Минхо. Его голос был серьёзным, а взгляд, прикованный к лицу парня, казалось, видел все его тайные страхи.       – Прости… — прошептал Джисон, отводя глаза. – Я просто не хочу, чтобы ты уезжал.       Слова дались ему нелегко. Это снова была уязвимость, снова раскрытая душа перед человеком, который, казалось, готовился уйти. Но с Минхо это не было так унизительно. Он хотя бы был порядочным. Он хотя бы смотрел на него так, будто это что-то значит.       Хан сидел, прислонившись к изголовью, наполовину укрытый одеялом. И вдруг на складки ткани у его бёдер мягко упал небольшой прямоугольный предмет. Паспорт.       Сначала Джисон не понял. Он взял тёмно-зелёную книжечку, поднёс ближе к глазам в полумраке комнаты — и не смог сдержать тихого, восторженного всхлипа.       – Это же мой… Мой паспорт!       Он уставился на Минхо, который к тому времени тоже приподнялся и теперь наблюдал за его реакцией. В его глазах светилось что-то тёплое, почти торжествующее.       – Но как… Как ты его достал? — радость в сердце Джисона тут же смешалась с тревогой. Он понимал, что это значит. Минхо виделся с Минджуном. – Ты же не…       – Не переживай, — Минхо перебил его мягко, но твёрдо. – Мы мило побеседовали. После чего он сам изъявил желание вернуть тебе все документы. И простил долг. Более того, он вернёт тебе всё, что ты уже успел ему отдать. Это тоже было его решением.       Минхо говорил это с лёгкой, едва уловимой усмешкой в уголке губ, явно наслаждаясь моментом. Хан прекрасно понимал, какая «милая беседа» могла заставить Минджуна так внезапно расщедриться.       – Минхо… — имя сорвалось с губ шёпотом, полным невероятной благодарности и чего-то большего. Он пытался сдержать слёзы, но они уже подступали, горячие и предательские. – Это ведь не он сам, да? Это ты…       – Сам, сам, — настаивал Минхо, его взгляд стал мягче. – Не думай о нём больше. Считай, что этого человека больше нет в твоей жизни. Он — прошлое.       Хан всё ещё не мог поверить, перебирая пальцами знакомую обложку, ощущая её вес, её реальность. Свобода. Она лежала у него на коленях, тёплая от его тела.       А затем Минхо потянулся к прикроватной тумбочке и протянул ему ещё один листок бумаги. Авиабилет.       – Я говорил тебе, что возвращаюсь в Сеул завтра, — голос Минхо был спокойным, но Хан уловил в нём лёгкую, редкую дрожь, будто мужчина собирался произнести самое важное в жизни предложение. – Но ты можешь вернуться со мной.       Дрожащей от эмоций рукой он взял билет. Его глаза бегали по строчкам: завтрашняя дата, его имя, бизнес-класс, аэропорт Инчхон в Сеуле. Слёзы, которые он сдерживал, покатились по щекам без спроса. Он всегда был чувствительным, но сейчас его сердце, истерзанное и исцелённое за один вечер, просто не выдерживало такого накала.       Он не сдержался и прижался к Минхо, обхватив его за торс, уткнувшись мокрым от слёз лицом в его плечо. Минхо тут же обнял его одной сильной рукой, а другой принялся гладить его влажные, растрёпанные волосы, застрявшие в его пальцах.       – Спасибо… — хрипел Джисон в его кожу. – Я всё тебе верну, правда, спасибо…       Тогда Минхо мягко приподнял его за подбородок, заставив встретиться взглядом. Его глаза были тёмными, серьёзными, невероятно глубокими.       – Не надо мне ничего возвращать, — сказал он чётко. – Ты можешь приехать в Корею и быть полностью свободен. Но если ты захочешь… то я хотел бы постараться сделать твою жизнь счастливее. Я хочу быть рядом с тобой. Оберегать. Защищать. Помогать во всём. И… — он на секунду запнулся, и в его обычно непроницаемом взгляде мелькнула почти юношеская неуверенность. – Это, наверное, прозвучит странно от человека вроде меня, но сейчас я чувствую себя влюблённым подростком. Поэтому я хочу с тобой встречаться, Джисон. Или как там у вас сейчас это называется.       Хан не смог сдержать смешка, сквозь слёзы глядя на это серьёзное, прекрасное лицо.       – То есть ты действительно хочешь стать моим… daddy? — не удержался он от шаловливой шутки, за что тут же получил лёгкий шлепок по голому плечу.       – Только если в постели, — так же невозмутимо, но с тёплым огоньком в глазах парировал Минхо.       Джисон расплылся в сияющей, мокрой от влаги улыбке и в следующее мгновение уже целовал его. Это был поцелуй, полный благодарности, облегчения и зарождающейся, безумной надежды.       – Ты уже делаешь для меня так много… Не знаю, куда уж больше. Но я тоже хочу. Встречаться с тобой.       Минхо расслабленно, глубоко выдохнул, будто сбросил огромный груз, и снова притянул его к себе в объятия, теперь уже крепко, по-хозяйски. Хан уткнулся носом в его шею, вдыхая его запах — смесь кожи, дорогого парфюма и чего-то неуловимо своего, — и чувствуя себя самым нужным, самым защищённым человеком на всей планете.

Эпилог.

      Тихий гул аудитории, запах бумаги и старого дерева, луч осеннего солнца, пробивающийся сквозь высокое окно и ложащийся на конспект. Хан, улыбаясь, скользнул взглядом по всплывшему на экране уведомлению:

«Заеду в 7. Не задерживайся».

      Затем снова погрузился в поток мыслей преподавателя, водя ручкой по чистому листу. Лекция по истории дизайна XX века захватывала его целиком, каждая деталь казалась важной, и он жадно впитывал знания, стараясь не упустить ни слова.       Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он и Минхо ступили на родную землю. Несколько месяцев новой, почти невероятной жизни.       Джисон до сих пор с физической ясностью помнил тот день: как стоял на знакомом, потёртом коврике у двери отцовской квартиры, сердце колотилось где-то в горле, а руки леденели от страха. Они не общались всё это время — долгие, мучительные месяцы. Он боялся увидеть в его глазах разочарование, равнодушие или ту же боль, что и у него. Но дверь открылась, и в следующее мгновение его сдавили в объятиях — крепких, пахнущих домашней пылью и тоской. Отец просто молча держал его, и в этом молчании было прощение и долгожданное возвращение. Тогда же он робко представил Минхо — пока лишь как «друга, который очень помог».       Провожая Минхо в тот вечер на лестничной площадке, Хан смотрел ему вслед, ожидая… слова? Знака? Подтверждения, что здесь, в Корее, среди знакомых стен и воздуха, всё между ними останется прежним.       Минхо, сохраняя привычную сдержанность (они же не наедине), лишь твёрдо кивнул, но в его глазах, задержавшихся на лице Джисона, было что-то невысказанно тёплое и обещающее.       – Заеду за тобой завтра, — бросил он напоследок, и этого оказалось достаточно, чтобы бешеный стук сердца в груди постепенно утих, сменившись сладким, трепетным ожиданием.       Шли недели. Минхо, узнав, как сильно отец Джисона погряз в алкогольной зависимости за время его отсутствия, не задавая лишних вопросов, организовал и оплатил курс реабилитации в хорошей клинике. Он сделал это тихо, без пафоса, просто как о чём-то само собой разумеющемся.       – Ради новой жизни, — сказал он тогда, и в этих словах не было снисхождения, лишь решимость.       Отец, уставший и сломленный, на этот раз не сопротивлялся. Страх окончательно потерять сына пересилил всё.       А однажды вечером, оставшись в пустой, непривычно тихой квартире, Хан, на которого нахлынули все пережитые за день эмоции, набрал номер Минхо. Тот приехал через двадцать минут. И всю ночь просто держал его на руках, как самое хрупкое сокровище, укачивая, гладя по спине, шепча тихие, ободряющие слова. В ту ночь Хан, наконец, позволил себе поверить, что хорошее будущее — не иллюзия.       Потом пришло письмо из университета — приглашение на факультет дизайна, о котором он когда-то лишь смел мечтать. Хан, не сомневаясь ни секунды, чьих это рук дело, помчался к Минхо. Застал его дома, за рабочим столом, и, сурово нахмурившись, потребовал объяснений.       Минхо, к его удивлению, замялся, стал говорить о «вложениях в будущее», о том, что «возвращать ничего не нужно», и в его обычно уверенном голосе звучали почти виноватые нотки. И тогда Хан не выдержал. Он рассмеялся — звонко, счастливо, от всей души — и буквально запрыгнул к нему на шею, обвив руками.       – Спасибо, спасибо, спасибо! — повторял он между поцелуями, которые сыпались на лоб, щёки, уголки губ Минхо. – Вот увидишь, я отучусь и буду шить тебе самые лучшие костюмы на свете! Самые элегантные!       И Минхо, наконец расслабившись, обнял его, спрятав улыбку в его волосах. Это был маленький, но важный прорыв — Хан учился принимать его заботу просто так, без чувства долга, как нечто естественное и желанное.       Медленно, день за днём, Минхо выстраивал мост доверия заново. Он был рядом — не навязчиво, но неотступно. Каменной стеной от любых невзгод, тихой гаванью в любую бурю. И Хан начал понимать: он, оказывается, достоин этой тихой, безусловной любви. Той самой, о которой пишут в книгах. Возможно, ему и правда нужно было пройти через ад, чтобы научиться ценить небеса.       Обретая почву под ногами, Джисон снова расцвёл. Он вернулся к своему стилю — смелому, яркому, с тщательно уложенными волосами, тонким намёком подводки на глазах, множеством колец на пальцах и серьгами в ушах. Он снова с удовольствием выбирал одежду, комбинировал ткани, наслаждался самовыражением.       А ещё… он стал невероятно раскрепощённым в постели. Даже больше, чем раньше.       Каждая их близость теперь превращалась в настоящее таинство, в диалог тел и душ. Они исследовали друг друга, пробовали новое, Минхо шептал ему о своих самых сокровенных желаниях, а Хан слушал с горящими глазами и тут же стремился их исполнить.       Не из чувства долга. Не чтобы «отработать». А потому что любил.       И потому что сам чувствовал себя любимым — страстно, беззаветно, до самых глубин. С этим мужчиной ему хотелось абсолютно всего.       Иногда, засыпая под его тёплым, тяжёлым взглядом, Хан думал: как же один скромный карамельный пудинг и кофейник самого ужасного в мире кофе смогли так радикально перевернуть всю его вселенную?       Но, видимо, в этой жизни иногда случаются и такие — тихие, сладкие, совершенно невероятные повороты сюжета. Главное — вовремя оказаться за нужным столиком у окна.