Эхо

связь со мной (тгк)

https://t.me/mirochkafikbook

***

Весна в этих краях — словно мимолётный вздох: трава ещё не успела одеться в сочную зелень, а на деревьях лишь робко проступают первые листочки. Но здесь, у озера Мидфьордюр, даже за один день всё может перемениться до неузнаваемости. И дело не только в капризах погоды… 1990 год «Оно зовёт меня…» Вечер окутывал долину зыбким полумраком. Весна ещё цеплялась за свои права, но лето уже настойчиво пробивалось сквозь её хрупкие барьеры. С нашего порога по‑прежнему виднелись белоснежные вершины гор — будто застывшие облака, забытые небом на земле. — Осталась бы тут навсегда! — выдохнула Джоанна, вглядываясь в багряные отблески заката. — Уна, ну поторопись! Закат пропустим! — Сейчас, только рюкзак соберу, — отозвалась я, торопливо запихивая в него бутерброды и бутылку воды. — Идём. В доме пахло тестом и теплом — неизменные атрибуты семейных выходных. Мама, как и всегда по субботам, замешивала тесто для вулканического хлеба: её руки привычно выводили круговые движения, а на лице играла едва заметная улыбка — будто она вспоминала что‑то давнее, дорогое сердцу. Отец тем временем проверял удочки, методично перебирая крючки и лески. — Девочки, не уходите далеко и в воду не заходите, — предупредила мама, вытирая руки о передник. — Сегодня течение особенно сильное. — Уна, не спускай глаз с Джоанны, — добавил отец, не отрываясь от своего занятия. — Как закончу — подойду. — Нуу, мы поняли! — протянула Джоанна, подпрыгивая от нетерпения. — Уна, давай скорее! — Будьте внимательны, — напомнил отец. — Если увидите чаек у мыса — значит, там рыба. Может, вечером сходим порыбачим. — Значит, я найду самую большую чайку! — торжественно объявила Джоанна, вскидывая подбородок. У берега царил обманчивый покой. Ветер едва шевелил прибрежные травы, но вода… Вода волновалась, будто предупреждая: «Уходите. Не возвращайтесь». Мы бегали вдоль кромки воды, гонялись за чайками и собирали камешки. Джоанна, с её неуёмной энергией и жаждой открытий, находила радость в самых простых вещах — даже в одной‑единственной конфете, спрятанной в кармане. — Смотри, какой нашла! — воскликнула она, протягивая мне гладкий камешек в форме сердца. — Он будто создан для нашей коллекции! Я едва взглянула на находку. Мой взгляд был прикован к закату — к тому, как багровые облака, словно расплавленное золото, растекались по небу. Но внезапно ветер резко усилился, хлестнул по щекам, вырвав из созерцания. — Ах да… — пробормотала я, машинально пряча камешек в карман. — Потом разберём. — Уна? — голос Джоанны дрогнул. — Ты слышишь? — Что? — я обернулась, но сестра смотрела куда‑то за моё плечо, в сторону озера. — Оно шепчет… Как тогда. Озеро говорит со мной. — Ты опять наслушалась бабушкиных историй, — фыркнула я, стараясь скрыть нарастающую тревогу. — Это просто ветер в камышах. Время текло тягуче, словно мёд. Ветер стих, но воздух сделался тяжёлым, неподвижным — будто сама природа затаила дыхание. Джоанна резко вскочила, схватив меня за руку. — Давай уйдём! Мне страшно… — прошептала она, и в её глазах мелькнуло что‑то, чего я раньше не видела: не детский страх, а глубокое, почти взрослое предчувствие беды. — Да ладно тебе, — попыталась успокоить её я, но сама невольно оглянулась на озеро. — Погода вроде успокоилась. Посидим ещё немного — и пойдём. К тому же что с тобой может случиться, пока я рядом? Мой взгляд зацепился за что‑то необычное. На краю обрыва, среди камней, сидела сова. В этих краях их почти не встречали — слишком тепло, слишком шумно. Но вот она, будто призрак из другой реальности, смотрела на нас немигающими жёлтыми глазами. И в тот же миг над озером сгустился туман. Он возник ниоткуда — плотный, молочно‑белый, словно дыханье самого озера. Джоанна замерла. Её лицо стало отстранённым, а взгляд — пустым, будто она смотрела сквозь меня, сквозь берег, сквозь весь мир. — Джоанна? — я схватила её за плечо, но та даже не вздрогнула. — Оно зовёт… — прошептала девочка, делая шаг к воде. — Стой! — я рванулась за ней, но едва коснулась воды — будто электрический разряд пронзил тело. Я споткнулась, упала, а когда подняла глаза, ветер уже взвыл с новой силой. Песок и мелкие камешки хлестали по лицу, забивались в глаза, причиняя жгучую боль. — Джоанна! — закричала я, пытаясь протереть глаза. — Где ты?! Сквозь пелену слёз и песка я увидела лишь одно: туман поглотил сестру целиком. Лишь на миг мелькнула тень — и исчезла. А потом наступила тишина. Тяжёлая, глухая, будто само озеро затаило дыхание, ожидая, что будет дальше. Я осталась одна. На берегу. В сгущающихся сумерках. С камнем в форме сердца в кармане — единственным напоминанием о том, что Джоанна была здесь. Когда я наконец поднялась на ноги, вокруг царила пугающая, мёртвая тишина. Лишь мерный плеск волн нарушал безмолвие — будто само озеро притворялось, что ничего не произошло. я ещё полчаса бродила вдоль берега, вглядываясь в тёмную воду, зовя Джоанну дрожащим голосом. Но ответом были лишь шелест камышей да далёкий крик ночной птицы. Внутри разрасталась ледяная пустота. Вина сжимала горло, душила, не давала дышать. «Я должна была удержать её. Должна была услышать. Должна была…» — эти мысли крутились в голове, словно заезженная пластинка. А ещё — страх. Ужас перед тем, что придётся сказать родителям. Как объяснить, что сестра исчезла в считаные мгновения? Как признаться, что я, их старшая дочь, не справилась? Дом встретил её тёплым светом из окон и уютным запахом свежеиспечённого вулканического хлеба. Но этот привычный, родной аромат сейчас казался издевательством — напоминанием о том, что жизнь продолжается, даже когда мир рушится. Уна толкнула дверь и вошла на кухню. Родители обернулись одновременно. Лицо мамы побледнело, отец резко выпрямился, выронив ложку, которой помешивал что‑то в кастрюле. — Что случилось? — голос мамы дрогнул. — Где Джоанна? Уна замерла. Взгляд скользнул по столу: скатерть в клетку, дымящаяся чашка чая, два стакана — один наполовину пустой, будто Джоанна только что отпила и отбежала на минуту. Стул, на котором она обычно сидела, пустовал. На спинке всё ещё висел её маленький рюкзачок с вышитыми цветами. Слезы хлынули внезапно — горячие, обжигающие. Ноги подкосились, и Уна упала на колени, уткнувшись лбом в пол. Тело сотрясали рыдания, а из груди рвались бессвязные крики: — Она… ушла… Я не успела… Джоанна… она пропала в озере… будто растворилась… Мама метнулась к ней, схватила за плечи, заставила поднять голову. Её пальцы дрожали, но взгляд был жёстким, почти безумным. — Что ты несёшь?! — выкрикнула она, сжимая плечи дочери так, что осталось бы синяки, если бы Уна это почувствовала. — Где моя дочь?! Отец стоял позади, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо посерело, а губы дрожали, будто он пытался выдавить из себя слова, но не мог. А Уна всё плакала, уткнувшись в мамино плечо, и повторяла сквозь слёзы: — Я не успела… не успела… Отец выскочил из дома. Через несколько минут по деревне уже разносились крики: «Джоаннапропала! Нужна помощь!». Соседи выбегали из домов, хватали фонари, спускали собак.Мужчины собирались у берега, женщины метались между домами, опрашивали всех — даже случайных прохожих, застигнутых сумерками на дороге. А я стояла в стороне. Сжимала камешек. Пальцы впивались в гладкую поверхность до боли — будто так можно было удержать хоть что‑то от рассыпающегося мира. Ночь тянулась бесконечно. Берег озера превратился в хаос огней: фонари качались,отбрасывая дрожащие тени, голоса сливались вглухой гул, лай собак то затихал, то вспыхивалвновь. Я наблюдала за всем словно сквозьмутное стекло. Люди бегали, кричали, звали… Мне казалось, что это не со мной. Что это чужойсон, чужая трагедия. Под утро, когда небо на востоке едва тронуло бледной синевой, я побрела домой. Ноги не слушались, в голове — пустота.  В гостиной, у камина, сидела бабушка. Старая, сгорбленная, с белыми, как лунный свет, волосами, собранными в тугой узел. Её глаза, когда‑то пронзительно‑серые, теперь казались выцветшими, а память — дырявой сетью, где улавливались лишь обрывки прошлого. Но в деревне её всё ещё шептали с придыханием: «Прорицательница». Говорили, её слова сбывались. Даже если сама она потом забывала, что их произносила. — Ты вернулась, — прохрипела бабушка, не поворачивая головы. — А где Джоанна? Я сглотнула. Горло сдавило так, что слова застряли где‑то между сердцем и губами. — Она… не нашлась, — выдавила наконец. Бабушка медленно повернула ко мне лицо. В морщинах вокруг рта затаилась тень чего‑то давнего, болезненного. — Озеро зовёт, — пробормотала она. — Всегда зовёт. И всегда берёт. Я вздрогнула. «Оно зовёт…» — так говорила Джоанна перед тем, как… — Что ты знаешь? — шагнула я к бабушке, забыв про усталость.  Старуха замерла. Её пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, судорожно сжались. — Давно. Ещё до того, как санаторий закрыли. Работала целительницей. Но… — голос сорвался, — …там не лечили. Там использовали. Её слова падали, как камни в воду, расходясь кругами ужаса. — Использовали? Кого? — Пациентов. — Бабушка подняла на меня мутный взгляд. — Они исчезали. Один за другим. Говорили — «уехали», «перевелись». Но я видела… видела, как их уводили к озеру. И как озеро принимало. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб. — Почему ты молчала? — Забыла, — просто ответила бабушка. — Так бывает. Память — как песок. Сквозь пальцы… Она снова уставилась в огонь, и на мгновение мне показалось, что старуха вот‑вот растворится в дыму, как и всё, что связано с этим проклятым местом. А где‑то вдали, за стеной рассвета, тихо плескалось озеро. И в этом плеске я отчётливо различала шёпот: «Оно зовёт…» На другом берегу озера, куда можно было добраться лишь через рискованный переправный путь, стоял заброшенный санаторий. Его серые каменные стены, некогда внушительные и солидные, теперь проглядывали сквозь буйную растительность, словно скелет давно умершего существа. Окна перекрыты чёрными провалами, а кое‑где стёкла ещё держались — мутные, покрытые паутиной трещин. Санаторий открыли в 1950‑х как лечебное учреждение для пациентов с неврологическими расстройствами. Но уже к концу 1980‑х о нём поползли странные слухи: пациенты исчезали без следа — «уехали», «перевелись», «вернулись к семье», — гласили отчёты, но ни один не оставлял адреса, персонал увольнялся внезапно, порой посреди смены, бросая вещи. Говорили, будто по ночам в коридорах слышались шаги и шёпот, а в палатах сами зажигались лампы. Но официальныеотчёты упорно твердили: «штат укомплектован,лечение идёт по плану». Я слушала бабушку, и по спине бежали ледяные мурашки. — Ты видела, как их уводили? — прошептала я. — Видела, — её голос упал до хриплого шёпота.— В полночь. Молча. Без объяснений. Они шли,будто во сне, а за ними — те, кто носил белые халаты. Но лица… лица у них были не людские. Как маски. Время шло незаметно. Дома — тишина. Родители смотрят сквозь меня,будто я — призрак. А бабушка шепчет: —  Сова несла тебе послание из другого мира, ты не услышала её…