Температура фактов

Расследование смерти Олежи застопорилось. Они вышли на какую-то глухую стену: бывшая уборщица, на которую возлагали столько надежд, на поверку оказалась болтливой, но абсолютно несвязной старушкой. Её воспоминания переплелись с сюжетами сериалов, и вычленить из них крупицу правды было невозможно. Антон Звёздочкин реагировал на эту неудачу с удвоенным, ледяным упорством. Он просиживал в библиотеке допоздна, рылся в цифровых архивах местных газет, строил всё новые и новые схемы в своём блокноте с жёсткой корочкой. Дима Побрацкий, чья нога уже зажила и только была обмотана эластичным бинтом для поддержки ослабевших суставов, обеспечивал «полевую работу»: качал информацию с общажных сплетниц, пытался вывести на откровенность мрачного коменданта, следил за подозрительными, по его мнению, жильцами. Они работали на износ. Именно поэтому Дима поначалу не придал значения странной рассеянности Антона. Он неизвестно где оставил свою записную книжку, из-за чего ему приходилось писать в какой-то тоненькой тетрадке, любезно поданной Побрацким. На вопрос Димы о дате одного старого происшествия в общаге ответил не сразу, а после паузы, будто продираясь сквозь вату. — Ты в порядке? — нахмурился Дима, когда они вечером сидели в их комнате, обложившись бумагами. — Абсолютно, — отрезал Антон, не отрываясь от экрана. — Просто устал. Сконцентрируйся лучше на том, что комендант мог скрывать. Но Дима сконцентрировался на нём. Он присмотрелся. При тусклом свете настольной лампы щёки Антона горели нездоровым, пятнистым румянцем. Глаза, обычно острые и ясные, были мутными, словно покрытыми тонкой плёнкой. Он периодически потирал виски, делал едва заметные глотательные движения, будто справляясь с тошнотой. — Звездочкин, у тебя щёки как у девицы на балу. Ты мне тут в обморок не грохнешься? — Не драматизируй, — буркнул Антон, но сам потянулся к своему лбу. Его брови дрогнули. — Может и есть температура. Небольшая. На погоду. — На погоду у нас у всех ноют колени. А у тебя, похоже, простуда или что похуже. В аптеку сходи. — Некогда. Расследование ждать не будет. И он продолжил работу. Но теперь Дима видел это отчётливо: пальцы Антона дрожали, дыхание стало прерывистым. Каждые пять-десять минут он вставал, чтобы попить воды, и движения его потеряли чёткость. Дима молча наблюдал. Его терзали противоречивые чувства. С одной стороны, этот мажор-выскочка сам виноват, довёл себя. С другой... Друга не было. Они не были друзьями. Они были напарниками поневоле. Но мысль о том, что Антон может слечь окончательно, а то и получить осложнения, заполыхала в голове Диминым собственным, интуитивным страхом. «Он живёт один, да и общается мало с кем. И если ему станет реально плохо...» Картина была не из приятных: Антон, теряющий сознание в пустой квартире в одиночестве, пока Дима где-то спокойно спит. — Всё, — резко сказал Дима, вставая. — Заканчивай этот марафон. Я провожу тебя домой. — Что? — Антон поднял на него мутный взгляд. — У меня есть комната в этом общежитии. — У тебя есть собственная квартира, если ты вдруг забыл. Там ты сможешь нормально отлежаться. Здесь тебя запарят шумом, сквозняками и запахом жареной картошки. Собирайся. — Это неэффективно. Трата времени на дорогу и... — Антон, — Дима перебил его, но сказал это имя, пожалуй, впервые без издевки. — Ты болен. Ты этого не видишь, но я вижу. Ты сейчас упадёшь лицом в клавиатуру. Пошли давай. Что-то в тоне Побрацкого, в его непривычной серьёзности, пробилось сквозь непроглядный туман в голове Антона. Тот промолчал, потом медленно, словно сопротивляясь каждой мышцей, начал закрывать ноутбук и складывать бумаги в портфель. Дорога до квартиры Звёздочкина в тихом, старом районе стала испытанием. Антон двигался, как сомнамбула, спотыкаясь о ровный асфальт. Дима, прихрамывая, шёл рядом, наготове, изредка поддерживая его под локоть, и чувствовал, как сквозь куртку исходит жар. Он ворчал о том, как не любит играть в няньку, но его действия были осторожными. Антон с трудом отыскал ключи, с третьей попытки попал в замочную скважину. Они вошли в небольшую, поразительно стерильную и аккуратную квартиру. Всё было разложено по полочкам, никакого лишнего декора, только книги, ноутбук и пара строгих постеров, наряду с несколькими вазами причудливых форм, видимо, входящие в дизайн-проект. — Всё. Доставил. Можешь отправляться, – прохрипел Антон, прислонившись к косяку, сбрасывая обувь. Он сделал шаг в сторону, вероятно, направляясь к дивану, и его ноги вдруг подкосились. Это не было громким падением. Просто колени предательски размякли, тело стало невесомым и послушным только силе тяжести. Антон тихо, но не бесшумно осел на пол, как пустой мешок. — Эй! Звездочкин! Дима бросился к нему, переворачивая на спину. Антон был без сознания, лицо смертельно бледное, только на щеках пылали те самые яркие пятна. Лоб под ладонью Димы был огненным. Паника, острая и холодная, кольнула Побрацкого под рёбра. Он тряс Антона за плечо, хлопал по щекам. Через минуту, которая показалась вечностью, ресницы Антона дрогнули. Он открыл глаза, и в них был лишь туман, непонимание и слабость. — Что... Побрацкий? — Нет, блин, бабушка, — с облегчением выругался Дима, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. — Ты в обморок грохнулся. Всё, приехали. Тебя одного оставлять нельзя. Где твоя кровать? С трудом, практически полностью на себе, он дотащил Антона до спальни, уложил на кровать, снял с него ботинки и куртку. Антон слабо пытался протестовать, бормоча что-то о самостоятельности и ненужной помощи, но это было жалко. Дима накрыл его одеялом, сунул под спину подушку повыше. — Лежи. Не двигайся. Аптечка у тебя есть? Где? Антон слабо махнул рукой в сторону прихожей. — Шкаф… верхняя полка… Дима нашёл небольшую пластиковую коробку с красным крестом. Он открыл её, надеясь найти хоть что-то жаропонижающее. То, что он увидел, заставило его фыркнуть от безнадёжной усмешки. В аптечке, выложенной с идеальным, почти воинским порядком, лежали: несколько стерильных бинтов в индивидуальной упаковке, рулонный лейкопластырь, пузырёк активированного угля, йод (почти полный), ножницы с тупыми концами и… пачка антигистаминных таблеток от аллергии. Ни «Нурофена», ни «ТераФлю», ни даже банального «Колдрекса». Аптечка была собрана для гипотетических порезов или отравления, но совершенно бесполезна перед лицом банального, но свирепого гриппа. Это было так по-антоновски: безупречная логика, применённая к чему-то бытовому, и полный провал из-за непонимания обыденных человеческих нужд. «Ну конечно, — мысленно проворчал Дима. — Алгоритм «порезался — бинт», «отравился — уголь». А алгоритм «заболел — сдохни тихо, не отвлекая от работы» не предусмотрен». — Я скоро, — сказал он громко, хлопнув крышкой бесполезной коробки. Он выбежал из квартиры, хлопнув дверью и не обращая внимания на медленно нарастающую боль где-то в районе лодыжки. В кармане жалобно звякнули последние деньги с его стипендии — те, что он откладывал на новый свитшот. Дима выругался сквозь зубы, но бежал быстрее. Он скупил в ближайшей круглосуточной аптеке всё, что показалось нужным: термометр, жаропонижающее, противовирусные порошки в ярких пакетиках, леденцы от горла, даже какую-то мазь «прогревающую» по совету фармацевта. Когда он вернулся, запыхавшийся, Антон лежал с закрытыми глазами, но не спал. Несмотря на тяжелое дыхание и усиливающуюся мигрень, он снова пытался протестовать, когда Дима сунул ему под мышку градусник. — Уйди... Я сам... Не надо тратить... — Заткнись, — беззлобно сказал Дима, глядя на цифры на электронном табло. 39.2. — Предел? Да ты уже за него перевалил. Глотай. Он вручил Антону таблетку и стакан воды, наблюдая, как тот с трудом, но послушно её проглатывает. Потом заварил один из пакетиков, от которого в крошечной кухне запахло липкой сладостью и химическим лимоном. Он вручил Антону таблетку и стакан воды. Потом заварил один из пакетиков. Ночь стала долгим испытанием. Жар у Антона то немного отступал под действием таблеток, то накатывал с новой силой. Он впадал в неглубокий, бредовый сон, бормотал что-то несвязное про схемы, про цифры, про «нестыковку в показаниях дворника». Один раз он чётко и ясно, но с детской обидой сказал: «Пап, я ещё не закончил проект». Дима, дремавший в кресле, вздрогнул. Он смотрел на это всегда идеально собранное, не допускающее слабости существо и видел просто больного, уязвимого парня, который слишком много на себя взвалил. Под утро, после очередной дозы лекарства, Антон наконец провалился в более глубокий, менее тревожный сон. Температура спала до 38.5. Дима, с красными от недосыпа глазами, отправил сообщение в деканат и на свою работу (где он подрабатывал грузчиком), что оба заболели. Потом он разведал холодильник. Он был пуст, если не считать банки с оливками, пачки спагетти и нескольких йогуртов с почти истёкшим сроком годности. Дима снова выругался, снова потратился на картошку, куриный бульон в пакетах, яйца и молоко. Он никогда не был шеф-поваром, но сваренные им яйца и бульон выглядели съедобно. Он будил Антона, заставлял его пить, есть хоть по ложке, снова мерял температуру. К вечеру второго дня Антон был уже в сознании, хотя и слаб, как котёнок. Он лежал, уставясь в потолок, пока Дима мыл посуду на кухне. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Антон, когда Дима зашёл проверить его. — А что, тебе нравится валяться в беспамятстве в одиночестве? — Я справляюсь сам. — Нет, — отрезал Дима, садясь на край кровати. — Не справляешься. И это нормально — иногда не справляться. Даже для тебя. Антон отвернулся к стене. Было непонятно, от слабости или от каких-то мыслей. — Тратишь свои деньги. Время. — Рассчитаемся потом, — повторил Дима его же слова, сказанные когда-то про вызов платной скорой помощи и лечения сломанной ноги. — Из твоей доли, когда раскрутим историю с Олежей на миллион. На губах Антона, сухих и потрескавшихся, дрогнуло что-то вроде улыбки. Он сдался. Он позволил Диме Побрацкому, неопрятному, импульсивному, вечно полуголодному студенту, хозяйничать в своей стерильной квартире, кормить его горячим, но на удивление вкусным бульоном и менять ему воду в стакане. На третий день Антон смог сидеть. Он попросил ноутбук, но Дима лишь хмыкнул и принёс ему старый потрёпанный детектив из домашней антоновой же библиотеки. — Мозгу, кстати, тоже нужен отдых. Игра приостановлена, больной в доме. И Дима оставался. Он спал на диване в соседней комнате, приносил еду, включал какой-нибудь глупый сериал на ноутбуке, чтобы в квартире не было так тихо. Он видел, как спадает спесь и холод с Антона, как тот становится просто человеком, который благодарен за чашку чая, поданную вовремя. Когда на четвертый день Антон, уже на своих ногах, но ещё бледный, вышел на кухню и увидел, как Дима, сосредоточенно высунув язык, пытается пожарить сырники по рецепту из интернета (половина прилипла к сковороде), он не стал критиковать. — Спасибо, Побрацкий, — сказал он просто. — Не за что, Звездочкин, — ответил Дима, отковыривая лопаткой угольный блин. — Просто в следующий раз, когда почувствуешь, что заболеваешь, скажи. А аптечку я тебе потом нормальную соберу. А то ещё раз на одних углях да бинтах выживешь — не факт. И в этой, уже привычной, колкости не было раздражения. Была договорённость. Новое, негласное правило их странного альянса. Они больше не были просто напарниками по несчастью. Теперь они были теми, кто видел друг друга без масок, в моменты самой неудобной, самой человеческой слабости. Может, даже у них получится стать друзьями. Но в любом Дима уже знал, что если в будущем что-то и случится, то перед тем как бежать в аптеку, он сначала проверит верхнюю полку шкафа в прихожей. На всякий случай