four times around the sun

I. Сынмин появляется в понедельник. Что должно быть невозможным. Потому что в его гостиной уже был один Сынмин — развалившийся на диване с чашкой кофе и читающий книгу о волшебном универмаге. А тот Сынмин, что стоит сейчас перед ним, выглядит совершенно иначе — старше, взрослее, с мокрыми волосами, коротко остриженными вокруг ушей, в черном костюме, слишком жестком и большим для его фигуры. Одна сторона его тела была покрыта песком, будто его наполовину закопали на пляже. — О, — удивленно говорит он более низким, усталым голосом. — Значит, ты и правда здесь. Минхо никогда раньше не видел эту версию Сынмина. Это ошибка. — Я устал. Ты собираешься пригласить меня… Минхо захлопывает дверь. Запирает ее и игнорирует приглушенный крик снаружи, после чего возвращается в гостиную. Сынмин — настоящий Сынмин — поднимает взгляд от книги и склоняет голову набок. — Кто это был? — Никто важный, — Минхо возвращается на свое место на диване. Сынмин, как обычно, вытягивает ноги и кладет ступни ему на колени. Его челка достаточно длинная, чтобы лезть в глаза. Все правильно. Все настоящее. — Не обращай внимания. — Это соседи? — Наверное, турист. — У нас не бывает туристов. — У нас и солнца почти не бывает. Расскажи мне что-нибудь новое, — Минхо закрывает глаза и откидывает голову назад. — Почитай вслух. Сынмин вздыхает. — От тебя столько хлопот. — Эй. Следи за языком. Несмотря на то что Сынмин редко его слушает, он все же подчиняется, и алхимия его слов заглушает шумы внешнего мира, пока страницы тихо шуршат под пальцами. Его голос — молодой, теплый — словно бальзам, ложащийся на кожу и медленно просачивающийся в нервы. Иногда Минхо представляет мир, где все трещины залиты солнечным светом, и думает, что именно так звучит Сынмин. Сегодня — еще один день, когда Сынмин жив. И он читает ему вслух его любимую книгу.

***

Сынмин идет босиком, держа обувь двумя пальцами за спиной, в то время как Минхо остается в кроссовках. — Если мы останемся до ночи, может, увидим медуз. — Чтобы тебя ужалили, и ты умер? — Я не говорил, что мы должны подходить к ним близко. И от укуса нельзя умереть. — Умереть можно от чего угодно. — Не если ты умный. Хотя тебе, конечно, это не грозит, — он смотрит под ноги, выискивая ракушки. Пока им не повезло — везде только кусочки хитина. — Aurelia aurita не смертельно опасны. Тем более они не могут тебя убить, если выглядят как большие талисманы удачи. Минхо делает вид, что понимает, о чем речь. — Ага. А потом, просто так, пинает мокрый песок ему на лодыжки. Сынмин никак не реагирует и идет дальше, окутанный идеей поиска сокровищ. Минхо волочит ноги позади и пытается наблюдать за тем, как Сынмин копается в иле, но в итоге его ослепляет солнце — острое, пробивающее глаз, рассыпающее блестки по поверхности океана. Минхо прикрывает глаза рукой и щурится сквозь холодное сияние. За плечом Сынмина, вдалеке, стоит фигура — нелепо чуждая в черном костюме и туфлях. По затылку бегут мурашки. — Подожди, — начинает Минхо. — Не двигайся. Сынмин замирает. — Возвращайся домой. — Что случилось? Минхо резко тянет его за руку и подталкивает в сторону дощатой набережной. — Медуз посмотрим завтра. Жди меня дома. — Но… — Просто послушай меня, — жестко говорит он. — Иди. Сынмин хмурится, с тревогой сжимает губы, кивает и неловко очищает ступни, поднимаясь на настил. Минхо смотрит на самозванца и понимает, что тот уже смотрит в ответ. Он машет рукой. Подходит ближе. С жутким, болезненным интересом следит, как Сынмин удаляется все дальше и дальше, пока Минхо не начинает подташнивать. Он останавливается в нескольких шагах от Минхо. — Это я? — Что ты, блять, такое? — Разве не кто? — Это какой-то сбой? — Я не знаю, что это значит, — он оглядывается и беспомощно пожимает плечами. — Я могу сказать, что я инопланетянин, если так будет проще. Разбился вон там, в бухте, и жду, когда новый корабль заберет меня. Я истекаю голубой кровью и не могу умереть. Я ем людей. Или, если честно, могу просто сказать, что я — Ким Сынмин. Минхо прячет дрожащие руки в карманы. — Ты не он. — Очевидно, я не тот Ким Сынмин, — говорит он, указывая в сторону набережной. — Я больше так не выгляжу. Я… старше. Разве нет? — Тебе здесь не место. — Жестоко. — Уходи. Исчезни. — Куда? Куда мне идти? Я не знаю, что это за место. Я даже не знаю, почему я здесь. Я проснулся однажды на этом пляже и продолжаю просыпаться на этом пляже, и… — он обрывается, вытирая рукавом сморщенное в гримасе лицо, взгляд его мутный из-за растерянности. — Я почти ничего не помню. Вообще ничего. Но я помню тебя. Не то, кто ты для меня, а просто тебя. Где-то внутри я знал, что должен найти тебя. Оставаться на расстоянии, на котором могу тебя видеть. Разве это не значит, что ты для меня важен? Мир покрывается туманом, пока он выдыхает. Зубы Минхо начинают скрежетать из-за того, как сильно он сжимает челюсти. Он отступает все дальше, слова застревают где-то под диафрагмой. Он не понимает. Этого не должно происходить. После всех этих понедельников вдруг что-то новое вписалось в рутину его мира без предупреждения. Это неправильно. Это не тот Сынмин, которого он знает до мозга костей. Это не тот Сынмин, который когда-то жил. Минхо разворачивается, чтобы уйти. Он не может здесь оставаться. Настоящий Сынмин ждет его. Самозванец кричит ему вслед, но Минхо зажимает уши, отсекая голос — такой знакомый и в то же время совершенно чужой, что от него деревья стряхивают свои ярко-зеленые листья. Но и этого не должно быть. Сейчас зима. Здесь всегда была зима.

***

— Aurelia aurita, — говорит Сынмин, перебирая песок пальцами, — большие полупрозрачные талисманы удачи, круглые, как луна. Разве тебе не хочется увидеть их сегодня ночью? Они не смертельны. — Так ты говоришь, пока не обоссышься от боли после укуса. — Меня не ужалят. — Надеюсь, ужалят. — Ты боишься? Тебе не обязательно бояться. Минхо открывает рот. Закрывает его. Я боюсь не медуз. — Единственное, чего я боюсь, — это что мне придется ссать тебе на ногу. Сынмин смеется, так беззаботно, а потом вздрагивает от резкого порыва ветра. — Ладно, может, не сегодня. Как насчет завтра? — Завтра. Довольный, Сынмин поднимается с песка, чтобы отряхнуться. Он с трудом надевает обувь. Минхо позволяет ему опереться на свое плечо. Сынмин всегда такой холодный, и этот факт жирной линией подчеркивает его принадлежность прошлому. Надев обувь, они идут обратно к набережной. Сынмин завязывает шарф на шее. — Что ты хочешь на ужин? Сынмин задумывается. — Мэунтхан? — Хорошо. — С тофу. — Договорились. Сынмин радуется. Минхо оглядывается через плечо. Самозванец снова у берега, смотрит, как они уходят. Он машет, надеясь на ответ. И вдруг, словно наложением, Ким Сынмин снова в своей летней школьной форме — делит с ним жевательные конфеты, прогуливает подготовительные курсы, чтобы обыграть его в караоке, получает штрафные баллы впервые, когда дает Минхо свой галстук; Ким Сынмин с его широкой, овальной улыбкой и брекетами с голубыми дугами, ловящими солнечный свет, наполняющий его рот звездами. Потом он исчезает — и в ответ смотрит лицо, сквозь которое проходит свет, как у рыбы-баррель. Только что родившееся. Новый, пугающе тихий вид призрака. Минхо отворачивается, прикрывая рот. Его тошнит.

***

Каждую ночь — мэунтхан. Он очищает свежевыловленную форель от чешуи. Готовит овощи: хризантемы, лук, редьку, перец, чеснок и тофу. Отмеряет приправы, регулирует остроту. Есть только глухой стук ножа о деревянную доску и гул вытяжки. Тук, тук, тук. Сынмин сидит в гостиной с чашкой кофе, который никогда не остывает. Тук, тук, тук. Он читает книгу о волшебном универмаге и никогда не перелистывает больше двенадцати страниц. Тук, тук, тук. Золотая рыбка бесцельно кружит свою цикличную жизнь в аквариуме. Мертвая форель смотрит на него мутными, стеклянными глазами. Эта деревня — фокус, трюк, сплошная иллюзия. Вырванная из линейности, словно существует вне времени. Кажется, Минхо способен пройти через этих людей насквозь и лишить их всякой таинственности Уж лучше так. Минхо наблюдает, как он ест — тихо, аккуратно. За ужином почти не разговаривают: лишь мимоходом упоминают погоду или сухо пересказывают, как прошла торговля рыбой за день. Но к концу трапезы Сынмин сыт и накормлен. И, по сути, это все, чего на самом деле хочет Минхо. — Что ты хочешь делать завтра? Сынмин задумчиво мычит. — Давай искать ракушки. — Хорошо. — Может, задержимся подольше и увидим медуз. — Да, а потом поймаем одну и сделаем салат. Сынмин возмущенно морщится, будто сама мысль о съедобных медузах — кощунство, и встает из-за стола. — Спасибо за ужин. Как всегда было очень вкусно. Я помою посуду. Минхо ждет на диване. Когда Сынмин заканчивает и, пожелав спокойной ночи, проходит мимо, Минхо идет на кухню вытереть и убрать посуду. Сынмин пока не знает, что Минхо предпочитает все делать сразу. Он, скорее всего, никогда этого и не узнает.

***

Однажды утром Минхо идет к причалу, надеясь, что смена обстановки прочистит ему голову и позволит осмыслить внезапную переменную в его тонко выверенном мире. Он не видел самозванца уже несколько понедельников, и вот — словно тот материализовался прямо из его мыслей — Минхо замечает его, сидящего на краю настила. К самозванцу всегда липнет песок, будто он каждую ночь спит на берегу. Между ними размытыми, монотонными пятнами проходят жители деревни. Кошки слоняются повсюду, выглядывая из каждого закоулка. Минхо останавливается под навесом и разглядывает затылок, на котором не хватает клочка волос. Если смотреть достаточно пристально, можно снова увидеть кровавую пасть материи. Я истекаю голубой кровью и не могу умереть. Если бы только так и было. — Хочешь присоединиться? Самозванец оглядывается через плечо, выдергивая Минхо из вихря мыслей, и хлопает ладонью по месту рядом с собой. — Я любовался видом… хотя, по правде, другого здесь и нет. И все-таки, я наблюдаю за этим местом, и оно правда… сизифово. Сегодня понедельник. Вчера был понедельник. Когда я впервые проснулся на пляже, я уверен, тоже был понедельник. Все делают одно и то же. Время здесь не движется. Оно просто повторяется. Даже бродячие животные бегают по расписанию. Но я помню твое имя — вот что сегодня другое. Я помню тебя, Ли Минхо, мой… — он задирает голову к небу, растягивая слова, будто читает по памяти: — мой единственный и неповторимый Ли Минхо-хен. Пальцы Минхо сжимаются вокруг свежевыловленной форели, завернутой в газету. На деревянных ногах он подходит ближе. Минхо разглядывает выбеленный облаками маяк на севере, дальние скалы и очертания мыса. Отлив обнажил илистую отмель. Появление самозванца здесь и сейчас, прямо рядом с ним, означало возможность, которую он никогда не допускал. Потому что это было невозможно. Почти полное отсутствие мозговой активности. Неизбежный ход времени. В целом — ебануто плохой прогноз. Он потерял надежду в тот миг, когда шагнул в сырую пустоту беспробудного подсознания, в этот водяной, невесомый горизонт событий; когда Минхо пришлось выкарабкиваться из этой пустоты и собственноручно выстраивать целый мир, послуживший якорем, а затем принять его в качестве новой реальности. — Ли Минхо, — говорит тот. — Мы мертвы? Но Минхо смотрит на невозможную версию Ким Сынмина, глядящую на него этими светлыми, огромными глазами, и понимает: никакие технологии в мире не смогли бы воспроизвести их ясность. Запах соли режет грудь. — Еще нет, — отвечает Минхо.

***

Прошло множество вариаций понедельников, но именно в этот понедельник что-то заставляет слова сорваться с его языка прежде, чем он успевает их остановить, — и вернуть их уже невозможно. — Мы можем взять лодку. Увидеть больше, чем просто медуз. Сынмин останавливается. В его пустом взгляде Минхо ищет хотя бы одну искру. — Например, солнечную рыбу. Мы видели ее на рынке Чукдо однажды. Она была мертвой, но тебе понравилась. Тебе нравятся бесполезные вещи. — Бесполезные, — повторяет Сынмин. Они не бесполезные. Они просто выглядят глупо. Прямо как ты. Смешно. Но серьезно — они выглядят одинокими без хвоста. Хен, как думаешь, они осознают, что у них чего-то не хватает? Или проживают всю жизнь, так и не узнав, что они неполные? Я думаю, это просто тарелки с плавниками, и они, наверное, рады уже тому, что существуют. Сынмин молча смотрит на него, ожидая продолжения. И Минхо вдруг думает, что все это время он смотрел на собственную солнечную рыбу. — Неважно, — говорит он, проводя рукой по лицу. — Забей. Забудь, что я сказал. — Хорошо. — Хорошо. Да. Пошли. Вернемся завтра. Сынмин кивает. Он тащит ноги по сухому песку, очищая их. Надевает обувь. Его рука задерживается на локте Минхо, и он спрашивает, что у них сегодня на ужин. Минхо наблюдает, как Сынмин спит. Бледный свет рассвета усиливается и ложится на его спину, подчеркивая небольшие шрамы на щеках. В этом возрасте он еще не делал ни филлеров, ни лазерных процедур. Пройдет еще год, прежде чем он сдастся на уговоры матери «исправить лицо», хотя Минхо было очевидно, что он этого не хотел. Зато я буду выглядеть лучше, правда? Нет, думает Минхо, прокручивая воспоминание с ответом, который хотел бы тогда дать. Твоя семья была не права во всем. Когда Сынмин переворачивается на другой бок, Минхо осторожно выбирается из постели. Он встает рано. Без завтрака. Без кофе. Этот Сынмин еще не привык просыпаться раньше него, чтобы его сварить. Минхо переодевается в более теплую одежду, заимствует у Сынмина его дурацкую шерстяную кепку гида и идет к пляжу. На берегу самозванец свернулся калачиком, словно эмбрион. Половина тела засыпана песком, пока вода лижет его бок. Минхо смотрит на его спящее, неестественно гладкое лицо. Он приседает и позволяет руке зависнуть над его щекой. Произнести его имя вслух означало стереть остатки существования, заключенные в нем — по крайней мере, так считал Минхо. Он думал, что это превратит Сынмина в туманную абстракцию, которая исчезнет, как дымка. Но теперь Минхо задается вопросом, не является ли это намеренное нежелание произносить имя причиной огромной трещины в мире, потому что держать имя Сынмина в молчании означало изгонять его. Говорить — значит закреплять. — Эй. Ким Сынмин. Проходит мгновение. Его глаза приоткрываются и останавливаются на Минхо с привычной мягкостью. Он выпрямляется из своей песочной могилы и стряхивает песок с волос, как щеночек. — Это я, — говорит он. — Ким Сынмин. II. Терраформирование Марса уже несколько десятилетий было совместным проектом всех космических корпораций мира. В день, когда на нем впервые удалось создать искусственную магнитосферу, Ли Минхо закончил военную службу. — Мне пришла повестка, так что в следующем месяце я иду служить, — сказал Сынмин, обжигая язык горячим тофу, прежде чем неуклюже выплюнуть его обратно в миску. Минхо был сбит с толку. — Хм, что еще? Я отлично сдал сунын, спасибо твоей маме, которая молилась за меня в храме Чогеса. Я поступил в университет, который окончил мой папа. Эм… недавно погладил собаку. Ты немногое пропустил. А, и на мой день рождения твоя мама много готовила и даже испекла торт. Это ведь доказательство, что она любит меня больше, чем тебя? — Ей за это платят. — Может быть, но я чувствую, что это было сделано с душой, а твоя мама никогда на этом не экономит. В этом ты пошел в нее. Минхо фыркнул — лучшего ответа у него не нашлось. — Ты вернешься в ресторан с кукпабом? — Ага. Они сохранили для меня рабочее место. Сынмин хмыкнул. Телевизор беззвучно показывал новости. Его взгляд задержался на экране. — Хен, — сказал он. — А ты что думаешь? Они ели в семейном ресторане: на столе стояли тушеные ребрышки, будэ-чиге и оладьи с морепродуктами. Сынмин решил стащить наполовину съеденное ребрышко с тарелки Минхо. Прошло всего два года, а он уже растерял те крошки привлекательности, которые у него оставались. — Я думаю, у тебя отвратительные манеры. — Я не про то, что ты думаешь обо мне, как бы это ни грело мое сердце, — ровно ответил Сынмин. — Я про жизнь на Марсе. — А что? — Просто интересно. Это же большое событие. Минхо перестал жевать, бросив взгляд на телевизор. — Думаю, нам всем стоит просто умереть. Сынмин моргнул, глядя на него поверх ложки. — Через годы, если Земле будет угрожать опасность, чьи жизни, по-твоему, будут в приоритете? Кораблей хватит лишь на четверть цивилизации, и в эту четверть войдут чиновники, политики, богатые, которые, скорее всего, заберут с собой все ресурсы планеты. А мы будем барахтаться в пустоши, которую они оставят. Так умирать нельзя. Это… жестоко. А мы не можем быть жестокими. Так что нам всем лучше умереть. Достойно. Устроиться поудобнее. Полюбить кого-нибудь. Съесть любимое блюдо. А не сбегать на ебаный Марс. — Как благородно. Как и ожидалось от моего единственного и смелого Ли Минхо-хена. Саркастичный мелкий ублюдок. — Это называется быть нормальным, а не благородным. У меня есть дела поважнее, чем обеспечивать себе место на очередной планете, которую мы угробим. — Например? Минхо посмотрел на него так, будто ответ был очевиден. — Мои коты. — Ах да. Не волнуйся, они здоровы и счастливы. Я очень старательно заботился о них вместе с твоей мамой. Самый шкодный набрал три килограмма. — Невероятно. Я же сказал тебе не перекармливать его. Сынмин улыбнулся. Он ел с аппетитом, а теперь ковырял рис и слизывал зерна с палочек. Смотреть на это было не особо аппетитно. Минхо разломил последнюю оладью пополам и подвинул к краю тарелки. Сынмин так и не взял ее. — По крайней мере, ты сможешь прожить долгую жизнь, — сказал Минхо. — Я? — А кто же еще? У тебя наверняка уже зарезервировано место на Марсе вместе с семьей. Не удивлюсь, если они уже планируют построить для твоей мамы исследовательский институт. Может, там ты сможешь делать то, чего на самом деле хочешь. Начать сначала. Вторая попытка и все такое. Первый певец на Марсе. Сынмин вытер рот салфеткой и оставил ее там, приглушая дрожь в голосе. — Возможно. Но… не знаю. Долгая жизнь звучит довольно скучно без тебя. Я бы скучал по тому, как ты терроризируешь меня своим фирменным способом. Сынмин всегда был более системным, чем сентиментальным. Но в тот момент их сердца поменялись местами.

***

Никогда прежде Минхо не ощущал такую пропасть между собой и целью, как тогда, когда сидел прямо рядом с ней. Ким Сынмин зарывает руки в песок, будто впервые существует, качаясь между болью и восторгом. Его мокрые волосы завиваются у висков. Иногда Минхо кажется, что его зрачки неестественно расширены, и он едва сдерживает вздрагивание. Потом иллюзия исчезает, и глаза Ким Сынмина снова сияют — теплой, убывающей жизнью. — Я все еще мало что помню, — говорит он. — Как будто кто-то взял пленку моей жизни и вырезал некоторые фрагменты. Иногда по утрам ко мне возвращаются обрывки, но они не складываются во что-то цельное. Никогда не складываются. Да… я не чувствую себя цельным. И что теперь? Что Минхо делать? Порыв ветра — и Минхо совершает ошибку, закрывая глаза. Под красной пеленой век все слишком ясно: Ким Сынмин смотрит, как конверт летит на ветру и как он беспомощно тянется за ними. Ну и что, что это благотворительность? Ты ведь раньше не отказывался. Провал. Я не тупой. Я знаю, что мой отец выписывал тебе дополнительные чеки просто за то, что ты был добр ко мне с детства. Падение. — Ого. Ким Сынмин поднимает к солнцу отколотый кусочек хитина. — Это от морского ушка. Видно по перламутру и вот этому отверстию — через него они дышат. Странно. Обычно их не находят на таких пляжах. Он начинает рыться в песке. Он взволнован. Оборачивается к Минхо — и замирает. Осколок падает из его руки. Он осторожно касается щеки Минхо кончиками пальцев и тут же отдергивает руку, выражение тревоги расползается по его лицу, будто его обезоружила текстура кожи Минхо, будто Минхо — еще одна его драгоценная раковина, которую лучше было не находить. — Я важен для тебя? — спрашивает он. Минхо старается сбить дрожь. Это даже близко не описывает всего. — Мы знакомы с детства, — говорит он вместо этого, отворачиваясь. — Но мы не были близки. Твои родители были работодателями моей мамы, а я присматривал за тобой. Ким Сынмин молчит, вытирая лицо влажными рукавами, будто решая, с чего начать. Минхо ожидает, что он зацепится за родителей, но тот спрашивает: — Когда мы сблизились? — Мы не сблизились. — О. — У нас были свои, разные круги общения. — О, — пауза. — А каким был мой круг? — Я не знаю. Дурацким. Пустым. — О. Ким Сынмин наблюдает за Минхо боковым зрением. — Я нутром чую, что ты врешь. — Это дисбактериоз. У тебя микрофлора страдает. — Я не могу доверять голове, но могу доверять нутру. Я чувствую твою неискренность. — Я не лжец. — Тогда ты умышленно умалчиваешь, — в его голосе нет злости, лишь легкое веселье. — Знаешь, когда я думаю о чем-то из своей жизни, я понимаю, хорошее это или плохое, по реакции тела. Например, семья. Я просыпаюсь и думаю о них. Какие они были? Были ли они добры? Мы ладили? И каждый раз мысль о том, что я могу узнать ответ, ощущается так, будто меня сталкивают с обрыва. Это скручивающее, раздирающее живот чувство страха, что я ударюсь при падении. Но я никогда не ударяюсь. Я просто падаю и падаю. Поэтому это чувство не заканчивается. — Тогда тебе и не нужно о них помнить. — Но… это моя семья. Я не должен их забывать. — Ты уже забыл. Не заморачивайся. — Может быть, — с сомнением говорит Ким Сынмин. — Но нутро подсказывает, что я должен. Минхо ожидал этого. Даже с едва работающим мозгом Ким Сынмин остается слишком осознанным, слишком умным. Если бы только он выбрал не знать — возможно, он нашел бы покой много лет назад, а не был поглощен поисками своего хвоста. — А вот с хеном все наоборот. Если бы только Минхо мог быть этим хвостом. — Я не падаю. Я чувствую устойчивость. Я счастлив, когда мы вместе, — говорит Ким Сынмин с пугающей прямотой. — И жалею, когда нет. Даже когда ты просто рядом, я чувствую силу. Будто знаю, что ты не причинишь мне вреда, и поэтому могу все. Странно, да? Всегда рушит его планы. Всегда сбивает с траектории. Ким Сынмин — его вечная заноза. Его гамартия. — Мне нужно идти, — Минхо резко вскакивает. — Вот так внезапно? — Сынмин быстро прячет разочарование, но Минхо все равно замечает. — К другому мне? Минхо игнорирует это. — Я найду тебя завтра. — Но… — Завтра. — Обещаешь? — Я не даю обещаний. — Что? Это нечестно. — Нет, это благородно, что тебе, очевидно, трудно понять, — Минхо берет Ким Сынмина за подбородок. — Завтра, — повторяет он. А затем, поддавшись импульсу, щиплет его за нос. Ким Сынмин зажмуривается и возмущенно вскрикивает, вслепую отбиваясь от руки Минхо. Но он смеется — почти падает на бок. Его огонек. Его океан. На краткий миг Минхо позволяет радости пропитать себя.

***

Ким Сынмин из реального мира умел угадывать прилив еще до того, как видел воду — просто закрывая глаза и вдыхая воздух, проникающий в салон через открытые окна одного из многочисленных автомобилей его отца, пока они выезжали из города. Иногда он брал с собой ведро, чтобы собирать моллюсков, если удавалось провернуть это незаметно. Но чаще всего он возвращался с пустыми руками и всю дорогу домой болтал о чем угодно, лишь бы скоротать время, если у него еще оставались силы на общение. — Думаю, если бы ты был морским существом, ты был бы осьминогом. Или синим китом. Или данио-рерио. — Почему? — Просто так. — Все, что я слышу, — это то, что ты считаешь меня уродливым. — О. Потрясающе, ты читаешь мои мысли. — Эй, — говорит Минхо. — Давай факт про осьминога. — А? — Осьминог. Ким Сынмин поворачивается к нему лицом, озадаченный, и идет задом наперед, сцепив руки за спиной. — Эм… У них три сердца? — Дальше. Синий кит. — Я тебе что, энциклопедия? — Нет. Ты просто ботаник. — Пф. К твоему счастью, я знаю, что у синего кита самое большое сердце среди всех животных в мире. Оно может быть до полутора метров в высоту. Вообще-то, оно может быть даже выше тебя. Минхо пинает в него песком. — А данио-рерио? — О, опять факт про сердце. Они могут отращивать его заново после повреждений, — отвечает он без паузы, будто под действием мышечной памяти. — Круто, правда? Это задевает Минхо за живое, словно Сынмин попал прямо по нерву. Он медленно останавливается и кладет руку на грудь. Все еще бьется. Все еще на месте. Он представляет, как ткань отслаивается, обнажая сталь. Любовь не может течь через сталь. Ким Сынмин склоняет голову, затем кладет руки за шею и отворачивается. Он не оглядывается. — Моя очередь, — объявляет он. — Какой мой любимый цвет? Каждый рассвет Минхо находит Ким Сынмина выброшенным на берег. Он следует за Минхо по набережной, задавая удивительно избыточные вопросы вместо тех, которых тот боится больше всего. Облегчение от отсрочки неизбежного длится недолго. Его усиливает тревога, застрявшая в груди: Сынмин проверяет, сколько Минхо готов раскрыть даже в самых простых мелочах — и как подстроиться под ответы ради наилучшего исхода. — Сколько мне лет? Сейчас 27. — Какая моя любимая еда? Все домашнее. — Что я изучал в университете? Корпоративное право. — Я юрист? Не совсем. Ты еще доучивался в программе JD. — Что я люблю делать для удовольствия? Доставать меня. — Нет, серьезно, что я люблю делать для удовольствия? Доставать меня. И бейсбол. — Я чего-нибудь боюсь? Проигрывать. — Я в чем-нибудь хорош? Да. В том, чтобы доставать меня. — У меня есть страшный темный секрет, который ты знаешь? Ты писаешь сидя. — Думаю, ты надо мной издеваешься, — ровно говорит Ким Сынмин. — Ты прав. Мы правда не близки. Ты вообще меня не знаешь. — Да ладно, — в мире нет никого, кто знал бы тебя так, как я. — Это базовые вопросы, на которые мог бы ответить даже владелец кафе, куда ты раньше ходил. Ким Сынмин выглядит неубежденным. Он задумчиво мычит, почесывая подбородок. — У меня есть еще один вопрос, — говорит он. — Если мы не близки, тогда почему ты играешь в «семью» со мной из того времени, когда я был… кем? Первокурсником? — Второкурсником, — поправляет Минхо и виновато смотрит на отлив; вода ушла почти до внутренних островов. — Тогда ты еще меня слушал. Этого было достаточно. Тишина — только шаги и тонкий статический шум деревенских жителей, появляющихся и исчезающих. Ким Сынмин безмолвен — редкость. Но он легко идет дальше. — Я могу рассказать, что помню о тебе, — предлагает он. — Не надо. Ким Сынмин, как и ожидалось, его не слушает. — Ты любишь готовить, но, кажется, тебе больше нравилось делать что-то для людей, чем сам процесс. Так что, может, ты и не любишь готовить, — говорит он, загибая пальцы. — У тебя пять котов. Ты работал во многих ресторанах, если судить по воспоминаниям, где ты в фартуках с разными логотипами. Кажется, ты даже был курьером. У тебя аллергия на яблоки — кожа краснеет и чешется, но я помню, как ты однажды чистил их, чтобы приготовить японское карри для… меня, кажется. Да, для меня. Потому что я не люблю кожуру. И… это уже не ты, а твоя мама, когда мы были маленькими. Я помню, как она готовила лучший кимчи-чиге в моей жизни, и я начал плакать прямо в тарелку. Не знаю почему. Ты тогда смеялся как сумасшедший, а потом твоя мама отчитала тебя — и ты тоже начал плакать, а потом смеялась уже она. Минхо отворачивается. Его выражение лица может выдать все, что он чувствует. — Я прав? — Совсем нет. Откуда ты взял пять котов? Я жил в коробке из-под обуви в зоне реновации. — А. Четыре? — Нет. Ты вообще помнишь их имена? — Я знаю, что был… рыжий… — неуверенно говорит Ким Сынмин. — Эм. Я уверен, что вспомню. В любом случае, твоя квартира… теперь, когда ты сказал, я ее помню. Такое чувство, что я часто там бывал. Она была тесной и уютной. У тебя на полке был красивый канцелярский держатель в форме камерного наутилуса, и, кажется, он мне очень нравился. Это была подставка для ручек. Минхо горько усмехается. Она была твоей. — Нравился. Улыбка, расцветающая на лице Сынмина, неуверенная, но светлая. Не сказав больше ни слова в этот понедельник, он толкает Минхо плечом.

***

Дорога между рынком и клиникой тянется вдоль океанского берега, усыпанная большими голубыми цаплями, стоящими дозорными на илистых отмелях, и скопами, охотящимися за рыбой. Очередной ничем не примечательный понедельник. Ким Сынмин волочит ноги по песку, вода жемчугом капает с подбородка. Он постоянно мокрый, но его это, кажется, не беспокоит. — Здесь есть медузы? Минхо это застает врасплох, и ему требуется секунда, чтобы собраться. — Наверное. А может и нет. Кто знает. — Давай проверим. — Что? Нет. Не проверяй. — Вода зовет меня, — напевает он и, к полному недоверию Минхо, скидывает туфли и, закатывая брюки, начинает ковылять к океану, будто не слышал тревоги в голосе Минхо. Будто не заметил, как тот в панике пытается схватить его за воротник. Небо начинает дрожать. — Что ты делаешь?! — кричит Минхо. — Не надо! Ким Сынмин не оборачивается. — Почему? — спокойно спрашивает он. — Это опасно, ты… — Но я умею плавать. — Это не имеет значения! Но Ким Сынмин уже по щиколотку в воде, продвигается вперед с безжалостностью лесного пожара. Минхо смотрит на воду, пытается подойти ближе. Но колеблется перед волнами, которые устремляются к нему, врываются гулом в уши, заменяя яростный шум крови муссоном, и он отшатывается. Он не может. Все возвращается. Почему он не сказал «да»? Его мышцы сковывает. Его тошнит. Так чертовски тошнит — снова и снова, как той ночью, когда лужа синего расползлась под головой Сынмина, словно линии электропередач, а кожа стала такой серой. И все, что может Минхо, — смотреть. Все, что он может, — перегнуться через край, бесполезно вытянув руку, и смотреть. Почему он не сказал «да»? Смотреть, как океан уносит его душу. Смотреть, как сестра один раз гладит его по щеке. Смотреть, как мир начинает гореть. Смотреть, как все, ради чего он работал, превращается в гигантские, вонючие кучи дерьма. Просто пойдем со мной. Давай жить. Почему он не сказал «да»? — Ого! Ким Сынмин бежит обратно. На мгновение Минхо думает, что совершил ужасную ошибку — уничтожил всю деревню, когда понимает, что все перед ними ослепительно белое. Но океан все еще там, и Ким Сынмин, босой, отпрыгивает от него, подбрасывая руки вверх, и только тогда Минхо понимает, что он бросает в воздух снег. Мир растворился в снегу. — Ты это видишь? — Ким Сынмин запрокидывает голову, любуясь снегопадом. Снежинки липнут к коже. Он приседает, собирает в ладони пушистый ком размером с апельсин и бросает его Минхо в грудь, смеясь. — Ты видел, что произошло? Я был в воде одну секунду, а в следующую — все просто превратилось в снег. Это безумие. У меня даже ноги не мерзнут. Но я не могу найти свою обувь. Эй, это ты что-то сделал? Над ними небо светится оловом. Минхо наклоняется и зарывает пальцы в снег, будто тот способен остудить его тело. Здесь Ким Сынмин в наибезопаснейшем месте. В самом счастливом, где он когда-либо будет. Мир, обыденно добрый, где он может жить день за днем без трагедии и боли. Но его память — это угроза, риск для всей работы Минхо. Если он вспомнит, он захочет уйти, потому что таким он и является за пределами того, что выбирает показывать: прагматичным; честным до оголенной кости. Тем, кто никогда не колеблется, даже когда руки дрожат. Тем, кто мучительно рационален, но все равно верит, что надежда в человеке необходима. Он откладывает боль, освобождая место для будущего. Прижигает ампутированную конечность и идет дальше, несмотря на кровавый след. Он не понимает цену жизни; он не прожил всего того, что прожил Минхо, который позволил Ким Сынмину войти в его жизнь и остаться в ней, будучи таким хрупким. И все же. Минхо может сколько угодно оправдывать свои поступки, сколько угодно быть правым — это не отменит того факта, что Ким Сынмин возненавидел бы его, узнав, что именно Минхо держит его в клетке, когда он всю жизнь задыхался в ней. Сохранение этой иллюзии как способа вернуть контроль — это пересечение черты, за которую нет пути обратно. Ли Минхо не пересекает черты. Как же ужасно. Ким Сынмин превращает его в самого большого, лицемерного, вмешивающегося в природу жизни дурака. Как же, черт возьми, ужасно. — Я не знаю ничего о медузах и о том, как они выглядят, — наконец говорит Минхо, поднимаясь. — Поэтому я не могу создать их для тебя. — А? Не глядя ему в глаза, Минхо проходит мимо. Он слышит, как Ким Сынмин без колебаний идет следом, его шаги глухо хрустят по снегу, начинающему покрываться льдом. — Куда ты… — Начну с твоей семьи. — Что? — Ты хотел знать, хорошие ли они. Нет. Они обладают высоким статусом, но они такие гнилые, — говорит Минхо клинически отстраненным тоном. — Твоя мать — нейробиолог, блестящая в своем деле, изобретшая «Морфей»: жуткую технологию осознанных сновидений, позволяющую синхронизировать сознания в искажающей реальный мир придуманной реальности. Твой отец — депутат Национального собрания от Каннама, а раньше — главный судья по делам несовершеннолетних. Твоя сестра — дерматолог, вышла замуж за сына какого-то техномагната. Мою маму наняли домработницей. Так мы и познакомились. Ким Сынмин молчит. — А ты… Они убедили тебя, что ты как человек неполноценен, и ты всю жизнь искал это — ту вещь, что сделает тебя цельным. Таким же гнилым. И я не мог понять почему. Ты прощаешь их, стремишься к ним — и я не мог этого понять. — Хен. — Они почти не навещали тебя. Им было все равно. — Хен. — Их больше волновало, не тратят ли они свои ресурсы впустую. Даже одноклассник, которому ты однажды купил банановое молоко и с которым поговорил всего пару раз, пришел к тебе и оставил прощальное сообщение в твоем дневнике. Даже твоя собственная сестра этого не сделала. — Ли Минхо-хен. Он оборачивается. Ким Сынмин стоит в нескольких шагах, остановившись. Он выглядит растерянным, ему некомфортно. Свет в его глазах дрожит. — Твой монолог имел бы смысл, если бы у меня был контекст, — говорит он. — А так ты просто что-то говоришь. И вот — лавина вины наконец срывается, чтобы похоронить его. — Твой отец хотел отключить тебя от аппаратов жизнеобеспечения. — Серьезно, что… — Поэтому я увел нас в Морфей. Ким Сынмин застывает, брови его сдвигаются. Он смотрит вниз. Хватается за затылок. — Я не знаю, сколько прошло времени. Здесь оно не ощущается так, как в реальности. Здесь это могут быть месяцы, а там — дни. Ты понимаешь? Мы в Морфее. Это мир, который я построил. Я все это выдумал. Ты больше не мог видеть сны. Ты не должен был. Но я надеялся… Я надеялся именно на это, — Минхо закрывает глаза и представляет, как снег тает, возвращая тщательно детализированные участки любимого пляжа Ким Сынмина. Он чувствует, как земля сдвигается под ногами. — Снаружи, в реальном мире, мы в больнице Асан. Я лежу на раскладушке рядом с твоей больничной койкой, где ты находишься в коме уже год. В ответ на затянувшуюся тишину он открывает глаза. Деревня, океан, маяк — все на месте. Все, кроме Ким Сынмина.

***

Ли Минхо мало что может рассказать о Ли Минхо: сын домработницы и по совместительству матери-одиночки. Улыбка дается ему легче, чем от него ожидают, оттаивает медленнее, чем другие, вырастает несколько более обделенным, чем остальные. Лучше всех знает, что мир вращается вокруг денег. Придерживается трех строгих правил в жизни: (1) ни о чем не умолять, (2) усердно работать, (3) копить деньги на все. Впервые за все свои 29 лет Ли Минхо нарушил первое правило — у ног отца Ким Сынмина. — Мама и папа поговорили с врачом и решили, — сказала Соджин в зоне ожидания. — Он сказал, что если ты хочешь убить себя из-за бессмысленной идеи, то вперед — он не будет отключать его. Облегчение, пронзившее его нервную систему, длилось недолго. — Но если честно, я не понимаю. Ты ведь даже не любил моего брата. Никогда. Чудо, что он не умер, но разве не трагедия — держать его в живых с помощью всего этого оборудования? Зачем тебе так напрягаться ради него? Если только ты не думаешь, что забота о его благополучии принесет тебе очередной бонус. Минхо помнит телевизор с новостями: человечество, поддающееся базовым инстинктам на фоне надвигающегося конца, растущее число тел, найденных у зданий, по мере того как яркий свет в небе продолжал увеличиваться. Он помнит столько гниющей злости, столько горя и вины, преследующих друг друга, что они слились в одно существо, мелькающее на краю зрения, как тень, как проклятие. — Пациент в коме не может видеть сны, но устройство все равно распознает второе присутствие, и нагрузка по управлению сновидческим пространством ляжет на тебя одного. Ты можешь застрять в пустоте. Ты можешь не проснуться. А если ты передумаешь? Что если ты захочешь занять место Сынмина на корабле? Потому что его билет у меня, в сумке. Он мог бы проклясть здесь всех. — Я знаю своего брата. Больше, чем регресс, он ненавидит тянуть кого-то за собой. У человечества есть шанс начать заново там, наверху. Ты можешь стать частью новой эры. Тебе не обязательно оставаться здесь и умирать вместе с ним. Он бы не хотел для тебя такой участи. От него воняло потом. Он едва успевал принимать душ. Он почти не спал нормально — только беспокойно дремал в больнице на протяжении всего года. Он превратился в ходячий мешок из костей и крови и хотел быть где угодно, только не в своей квартире, заваленной вещами Сынмина, которые тот намеренно оставил как предлог вернуться: бутылки шампуня, безумно дорогая одежда, пылящаяся в корзине, та подставка для ручек, найденная им на блошином рынке. Множество морских сувениров осталось там, став лишь обломками; все это величественное больше не помещалось, а звезды-медузы не ждали его. Минхо чувствовал себя совершенно вне контроля. Кого волнует второй шанс для человечества, когда худшее, что он мог вообразить, уже произошло? Что может быть хуже? Это стало источником силы — каким-то образом. — Думаю, — прохрипел Минхо, — он бы на самом деле хотел, чтобы каждый космический корабль, направляющийся к Марсу, взорвался как блядское конфетти. Глаза Соджин расширились. Удивление быстро сменилось презрением, и она отступила, сжав руки. — Я просто трачу время впустую, — фыркнула она. — Да плевать. Хоть с ним подыхай, мне все равно.

***

У мамы Минхо была привычка выбрасывать заранее приготовленные и аккуратно рассчитанные порции еды Сынмина, которые вроде как состояли из «органических и потому полезных» ингредиентов — что на деле было просто понтом. Однажды Минхо из любопытства украл немного и еле пережил эту безвкусность. Теперь он понимал, почему Сынмин всегда с трудом доедал свою еду, превращенную в смесь сырого бетона и мокрого мусора, и со временем у него вообще развилась неприязнь к незнакомой пище. — Разве мы не попадем в неприятности? — спросил он, наблюдая, как мать нарезает кимчи аккуратными маленькими кусочками. — В прошлый раз тебе не заплатили, потому что он не доел. Если они узнают, что ты приготовила для него что-то другое, тебя уволят. — Нет-нет, не волнуйся. Их водитель сказал, что его родители сегодня задерживаются на работе. Охранник тоже. — А если они соврали? — Не вижу причины, зачем бы им врать. — Они все так делают. Она взглянула на него, приподняв бровь. — И с каких это пор мой малыш стал таким недоверчивым к людям? Минхо не ответил, что с тех самых пор, как люди начали причинять им боль. — Кстати о малышах, — продолжила она. — Разве ты не должен присматривать за Сынмин-и? — Я пытался, но он сказал, чтобы я оставил его в покое, и я ушел. — Ты опять его расстроил? — А? Нет, в этот раз не я, честно. Эм… Может, это связано с его сестрой. Не знаю. Ты сама говорила, что важно не заставлять людей делать то, чего они не хотят, а он не хотел, чтобы я был рядом, так что я извинился и ушел. — И ты поступил очень правильно. Но ты же знаешь, что можно протянуть руку помощи, да? Чтобы когда он перестанет хотеть быть один, он знал, что может прийти к тебе. — Но люди злятся, если с ними разговаривать по-доброму. Дядя злился. — Дядя был другим. Все мы разные. Главное — понять другого человека и найти к нему определенный подход. Есть и другие способы показать, что тебе не все равно, не говоря об этом напрямую. Минхо нахмурился и протянул ей два стебля зеленого лука. Она изящно забрала их. Это всегда были они вдвоем. Не только на кухне, где он был ее правой рукой, следил, чтобы из кастрюль ничего не убежало и соусы не слипались, но и в жизни в целом. Она была всем, что он помнил. С тех самых пор, когда он был малышом с короткой памятью, до капризного ребенка, которого постоянно сажали за специальный детский заборчик, как наказание за шалости, и до настоящего момента, когда он стал чуть старше, но не стал мудрее — вместе они делили священный мир, наполненный маленькими пузырьками счастья в их полуподвальной квартирке. Это было полноценно. Это было всем. Сынмин, живший в огромном пентхаусе в сверхбогатом районе, туда не вписывался. И все же матери было трудно оставлять Сынмина одного — и, в какой-то степени, Минхо понимал, что и ему тоже. Сынмин был похож на тех собак, которых семейные пары берут у заводчиков только для того, чтобы потом плохо с ними обращаться, или на тех, кого берут на передержку и вдруг… начинают к ним привязываться. Минхо не понимал его, но ребенком он плохим не был. Сынмин просто жил на другой частоте. Когда вся его семья была олицетворением авторитарного режима, там и речи не могло идти о взаимопонимании. — Как? — спросил Минхо. Она гордо улыбнулась ему и вывалила кимчи в большую кастрюлю. — Вот так. То, что Сынмин разрыдался над кимчи так сильно, что с него съехали очки, было совершенно неожиданным. Минхо был так ошеломлен, что первым порывом было посмеяться над ним. Потом его отругали, и он тоже расплакался. Мама была очень довольна. Тогда они съели все. Самым запоминающимся в тот вечер было то, как они втроем яростно отмывали кухню, уничтожая любые доказательства своих преступлений. Сынмин даже пошел с Минхо выносить мусор. Хотя мусоропровод ночью был закрыт, Минхо нашел другой путь через закрытые двери. Не только потому, что был сообразительным и упертым, а еще потому, что он на днях стащил RFID-карту у управляющего домом, пока тот дремал в комнате отдыха. Технически, если о пропаже не объявляли, значит, она не была украдена. — Я сделал салат из дораджи, — буднично сказал он, стряхивая руки. — Вкусно же было, правда? Сынмин моргнул. — Это было мое самое нелюбимое. — Что? — Я не люблю дораджи. — Ну а я не люблю тебя, — ответил Минхо, хоть и без злобы. — Так что ты следующий. Минхо схватил его за воротник и в шутку потянул к люку. Изо рта Сынмина вырвался звонкий смех, и он с легкостью выскользнул из хватки Минхо — хотя хорошее настроение тут же улетучилось, когда он увидел охранника, стоящего на посту у двери и наблюдающего за ними. — Моя мама и с этим типом поговорила, — сказал Минхо. — Так что не переживай. Сынмин, похоже, ему не поверил, что было немного обидно. Вместо того чтобы принимать это близко к сердцу, Минхо вспомнил слова матери и, поразмыслив, протянул руку. Сынмин уставился на нее. — Мы еще сделали батат в карамели, — Минхо пошевелил пальцами. — Пойдем все съедим, Сынмин-а. Сияя глазами, Сынмин взял его руку своими обеими. И тогда Минхо понял, что стать для кого-то «клеем» не так уж и сложно. Ощущение их соприкасающихся ладоней осталось в его теле — тихо сохраненное где-то в углу памяти. Теплая, покалывающая боль, разрывающая небо. И, возможно, именно эта боль спустя годы стала призывным кличем для их палача.

***

Сынмин лежит головой на коленях Минхо и читает книгу. На столе стоит его никогда не остывающее кофе. Мягкие волосы окружают пальцы Минхо. Рутинный цикл, идеально вставший на свое место, как шестеренки. Сегодня он прикрывает ладонью Сынмину глаза. Минхо наклоняется и касается лбом костяшек пальцев. Он хорошо знает утрату. Он знает, что время притупляет боль, но она никогда не исчезает. Она делает тебя беспомощным. Как бы сильно ты ни любил кого-то, этого не всегда достаточно. Одной любви недостаточно, чтобы защитить, вылечить или заставить увидеть собственную ценность. Некоторые вещи просто вне твоего контроля. Ты должен это принять. Ты просто должен отпустить и выбраться из этой тьмы. — Ким Сынмин. Ответа нет. — Если честно, делать человека слабым — это подло… Заставлять его сожалеть о том, о чем он никогда прежде не сожалел. Теперь это бесполезно, но… твоему характеру нужна серьезная доработка. Ты раздражаешь, когда ведешь себя так, будто обыграл меня в самых незначительных вещах. Ты простой, но не глупый. Ты ласковый, но далеко не мягкий. Ты наглый и стратегичный в человеческих отношениях, но не можешь жить без них, даже если говоришь, что можешь. Ты понимаешь? Несмотря на все это, ты… всегда был для меня ослепительным, и я хотел бы сказать тебе об этом тогда, когда ты еще меня слушал. Он закрывает глаза. Он чувствует, как опускается все ниже, по мере того как Сынмин пропадает. Когда его лоб касается коленей, Минхо встает. Он идет на кухню и выключает плиту. Он зачерпывает ложку маунтана из кипящего котла, пробует — в этот раз острее. Как он любит.

***

Коллега Минхо по ресторану кукбапа был, по слухам, лишенным наследства сыном известного пластического хирурга. Они не были достаточно близки, чтобы называться друзьями, но их близости хватало, чтобы иногда вместе выпивать; к тому же он оказался единственным человеком, к которому Минхо еще мог обратиться — все остальные либо умерли, либо уже уехали. — Мне кажется, они меня не любят, — сказал тот, осторожно позволяя Суни покусывать его костяшки. — Они к тебе привыкнут. — Надеюсь. Наверное, хорошо, что мой партнер настоящий любитель животных. Серьезно, не могу поверить, что ты доверяешь нам их. — Дело не в доверии. Мне просто нужен кто-то, кто присмотрит за ними, пока меня не будет. — Как долго тебя не будет? — Не знаю. Он скептически взглянул на Минхо. — Но ты ведь вернешься, да? До истечения наших шести месяцев, — он неопределенно махнул наружу. — Потому что этот астероид… раньше мы не могли видеть его невооруженным глазом, а теперь можем. Правительство даже начало раздавать бесплатные таблетки с цианидом. Минхо посмотрел в окно — смотреть там было особо не на что, кроме распада общества. — Ты собираешься их принимать? — Если честно, я думал об этом, но… это не совсем в нашем стиле. Мы решили быть как влюбленные из Помпей. Банально, да? — Нисколько. Коты окружили Минхо, липли к нему, словно чувствовали его скорое прощание. Он попытался собрать их в охапку, уткнувшись лицом в их головы, как немое извинение. Все, на что он мог надеяться, — прощение в следующей жизни. — Прости, — сказал он. — Пожалуйста, помоги мне сделать так, чтобы они жили как можно комфортнее. Повисла пауза, давая просьбе настояться. Минхо поднял голову, почувствовав руку на плече. — Я понятия не имею, что ты собираешься делать, — сказал Чанбин, — но делай это уверенно и без тревоги в сердце. Мы будем заботиться о них так хорошо, что свергнем тебя с трона их хозяина. Сам увидишь. III. — Эй, — сказал клиент. — Можешь сделать погромче? Менеджер, бездельничавший за стойкой, неодобрительно нахмурился, когда Минхо взял пульт и увеличил громкость, пока голос диктора не загремел из динамиков. Гул в закусочной стих. — Это официальное публичное заявление Корейского аэрокосмического управления и Управления ООН по вопросам космического пространства. 48 часов назад KASA обнаружило некаталогизированный астероид, движущийся по траектории столкновения с Землей. Угроза была передана и подтверждена в сети IAWN и, по оценкам, приведет к удару по крупному центру населения примерно через два года. Министр науки и ИКТ Юн Джэ Суль в настоящее время проводит конференцию… Минхо поднял взгляд стола, который протирал, на бледное, жалкое лицо министра на сцене, мямлящего про возможные меры. Вокруг него разговоры вспыхнули с новой силой. — И что это? — Да неужели ты в это веришь? Что-то подобное говорили лет двадцать назад, только тогдашний министр оказался религиозным фанатиком и утверждал, что нас ждет ледниковый период. — Ребята, два года — это совсем немного. Мы что, начнем эвакуацию на Марс? Как это вообще работает? Мы записываемся на «Ковчег» или что? — Не смеши. Думаешь, туда пустят бедных? — Фу, у нас и так серьезный экологический кризис. Всемирная пыльная завеса звучит правдоподобнее, чем этот бред… — Подождите, серьезно, что нам делать? Минхо не мог разобрать ответов министра репортерам из-за всей этой паники. Что-то про размер и скорость астероида, что-то про сценарии на случай, если меры по отклонению курса астероида провалятся — биосферные последствия, внезапные наводнения, землетрясения, цунами. Полномасштабное вымирание. Куча научных катастроф, в которых он не разбирался достаточно, чтобы переживать. Он посмотрел в окно. Шел снег. Первый снег в этом году. Минхо собрал пустые тарелки и отнес их на кухню. Ему все еще нужно было получить зарплату. Конец света не отменял аренду.

***

— Хен, ты предсказал будущее, — сказал Сынмин. — Ты что, ясновидящий? Ты из рода шаманов? По дороге домой после работы Минхо заскочил в GS25, чтобы быстро купить еды. — Нет, но у меня был дядя, который каждую ночь молился предкам, — ответил он. — Правда, перестал после принудительной реабилитации по решению суда. Похоже, конец света все-таки был на его совести. — Позор ему. — И не говори. — Тебе страшно? — Скорее неудобно. Сынмин тихо хмыкнул через динамик телефона. — Я слышал, что этот астероид похож на Чиксулуб. — Чего? — Чиксулуб. — А… та тварь, что уничтожила динозавров? — Ага. Минхо тихо присвистнул. — Диаметр в 35 километров — это очень много, — монотонно произнес Сынмин, что, вероятно, означало, что он читает статью или форум. — Говорят, невозможно взорвать ядерной бомбой астероид такого размера, летящий с такой скоростью, без катастрофических последствий, так что даже если его удастся отклонить, все равно большинство из нас, скорее всего, погибнет. — Значит, недолго осталось до того, как правительство начнет вкладывать все ресурсы в великий побег вместо этого. — Перестань делать предсказания. Серьезно. Они все время сбываются. Минхо тихо рассмеялся. Он оглянулся через плечо и отошел подальше от бабушки, судорожно сметающей с полки йогурты. — Скажи, когда тебе пора будет собираться. Я помогу. Считай это моим прощальным подарком. Пауза. — Все настолько плохо? Марс? — Ты и так знаешь мой ответ. — Но все же… если бы появилась возможность уехать, ты бы согласился? — Нет. — Хотя бы подумай. — Думаю. Хорошо, я подумал. Ответ все равно нет. Я прожил достаточно долгую и полноценную жизнь, и у меня нет сожалений, — Минхо взял еще один бокс с готовой едой. Сынмин почти не ел после десяти вечера, но если его чуть подразнить, он всегда поддавался — особенно если там был консервированный сикхе. — Я бы отдал эту возможность кому-нибудь другому. Моя мама поступила бы так же. Сынмин молчал долго — неестественно долго, даже когда Минхо расплатился и вышел обратно на улицу. Он бы уже сбросил звонок, если бы не тихий звук дыхания. — Эй. Земля вызывает Ким Сынмина. — Я здесь, — на это он ответил. — Да. Хен, я все еще здесь.

***

Минхо чувствует это еще до того, как видит — сдвиг в пейзаже сна. Большой, весомый сдвиг. Стены его дома медленно осыпаются в зерно. Пол рассыпается в песок. Минхо оказывается у скал — все еще в футболке и спортивных штанах — и смотрит в ночное небо, где биолюминесцентная луна настолько абсурдно огромна, что он может видеть ее кратеры. Но еще более нелепы, еще более неправдоподобны медузы-фонари, плывущие к ней. Светящиеся, как планеты; внутри их тел — четырехлистные клеверы, их блеск отражается от океана. В какой-то момент горбатый кит прорывается сквозь поверхность воды и скользит по небу, словно птица, транслируя свою песнь в космос. Внизу, у берега, Ким Сынмин лепит из песка какую-то гору. Минхо преодолевает расстояние между ними и останавливается рядом с Сынмином. На нем все тот же костюм. Волосы уже отросли — чуть ниже ушей, но Минхо все еще видит это чудо — родинку. Они некоторое время молчат. Наконец… — Год — это не так уж много, — говорит Сынмин. — Всего лишь один круг вокруг Солнца. Неудивительно, что первое, что он говорит, бесит. — Тебе легко говорить, — сухо отвечает Минхо. Сынмин пожимает плечами. — Надеюсь, ты не против, что я решил попробовать себя в сновидениях. Это весело. Здесь можно делать все, что угодно. Возможности бесконечны. Эй, а что если мне приснится еще один ты? Например, ты из старшей школы — когда ты еще открыто меня обожал. Это же тогда ты осветлял волосы, да? Тебе тогда столько штрафных баллов впаяли в первый раз. — Что ты, по-твоему, делаешь? — Привыкаю. — Звучит скорее так, будто ты пытаешься меня выбесить. — Возможно, и это тоже. — Ты считаешь это, блять, смешным? Сынмин, должно быть, улавливает что-то хрупкое в его голосе. Его игривость колыхается, а затем гаснет совсем. — Нет, — говорит он. — Но это же абсурдно, правда? Я… теперь понимаю, почему люди опирались на творение моей матери как на костыль от одиночества — ради бегства. Может, она предвидела конец света и решила заранее на этом заработать. А может, она и правда хотела раскрыть потенциал человеческого мозга. В любом случае, мне всегда было все равно на существование этой технологии, но я знаю, что ты никогда не любил дело всей ее жизни. Вот в чем дело. Ты ненавидишь это. Считаешь хищным. Ты так сильно их ненавидел. Почему ты все равно пришел сюда, зная о рисках? Почему? — Не задавай тупых вопросов, на которые и так знаешь ответ. — Я все равно хочу его услышать, — в голосе Сынмина слышна дрожь. — Мне нужно его услышать. Думаю, ты никогда не осознавал, насколько твои чувства светящиеся и прозрачные… но мне все равно нужно услышать это. Минхо смотрит на его макушку. Открывает рот, закрывает. С огромным усилием он садится и помогает его сделанной горе вырасти. — Чтобы найти тебя. — А если бы я так и не появился? Если бы ты застрял в этом мире снов навсегда? — Тогда я продолжал бы свой цикл здесь. Прожил бы его миллион раз. Я был бы доволен умереть во сне, веря, что у меня был шанс все исправить с тобой — даже если это было бы ненастоящим. Сынмин морщится, будто услышал что-то кощунственное. — Но это же противоречит твоим принципам. — Думаешь, мне есть дело до принципов, когда ты лежишь в больничной палате? — огрызается Минхо. — Когда это я тебя туда отправил? Когда я… В ту ночь было ветрено. Темно, гнетуще, все пространство было заряжено мировой паникой. Сынмин не побежал бы за конвертом, пытаясь спасти его от небытия, если бы Минхо не швырнул его подальше от себя. Он не оступился бы и не рухнул на камни у подножия утеса, не лежал бы без сознания, истекая кровью, пока волны накрывали его — слишком долго, слишком много раз, — если бы Минхо… — Я не смог спуститься, — хрипит он. И наконец, наконец, петля на его шее ослабевает. — Я не смог вытащить тебя из воды. Я не смог побороть страх. Сынмин замирает, разглаживая подножие своей горы. — Если бы попытался, то утонул. — Зато я бы попытался. — Нет. В противном случае ты бы никогда меня не нашел. Тогда я и правда остался бы совсем один — и гадал бы, почему единственный человек в мире, которому я был нужен, исчез. Минхо отворачивается, сжимая губы, смотрит на океан, забитый цветением медуз. Пересыщенная, режущая глаз картина. Он подтягивает колени к груди, обхватывая их руками. Нервы бьют разрядами по мозгу, руки дрожат. — После того снежного дня я оказался на вилле дедушки, — говорит Сынмин. — Не знаю как и почему, но я был в бассейне, просто плавал и вспоминал. Одно воспоминание особенно выделялось: мы были детьми, ты за мной присматривал, и воробей ударился о стекло балкона и погиб. Ты плакал над ним, пытался вернуть к жизни. Я не понимал, почему ты так отчаянно цепляешься за него. Я спросил тогда, не хочешь ли вызвать скорую, а ты просто велел мне идти есть обед. И это долго не выходило у меня из головы. Причину я понял только в средней школе. Ты помнишь, когда я попал в аварию? Сломал ногу, получил тяжелую травму головы. Мне повезло выжить. Родители убедили тебя — и всех в школе — что виноват был водитель. Но на самом деле виноват был я. Это я выбежал на дорогу. Что на это вообще можно сказать? — Честно говоря, тогда я не понимал, что не так с моими поступками. Мое детское «я» просто думало, что я могу стать тем воробьем — что это докажет, что меня любят так же, как ты любил ту птичку. Но, видимо, это доказало лишь то, что мне лучше было умереть, чем быть никем. В Минхо прорывается вспышка злости. — Эй… — Хен, — Сынмин перебивает. — Прости, что я не был честен в самом главном в своей жизни. — Прекрати. Не извиняйся передо мной. — Я никогда не хотел лететь на Марс. Я ненавидел саму мысль об этом. Я почти возненавидел и тебя — за то, что ты хотел, чтобы я жил, когда все, чего я хотел, — быть с тобой как можно дольше. Минхо проводит рукой по лицу. — В конце концов, я знал, что ты не возьмешь билет. Но все равно повел себя как мудак, когда ты отказался, и… — Я должен был сказать «да». Сынмин слегка качает головой. — Я рад, что ты не сказал. Еда все равно была бы невкусной на Марсе. — Ты сейчас серьезно шутишь? — Нет, я серьезно. Мы бы ели одну картошку, а я не могу жить на картошке. — Существуют картошка с кимчи. — Но они бы не были такими вкусными, как на Земле. Минхо смотрит на него, и спустя мгновение Сынмин наконец встречается с ним взглядом. Он делает это движение губами — тонкая, чуть изогнутая линия, когда он не может подавить улыбку. — Все кончено. Мир на грани уничтожения. Что сделано, то сделано. Я здесь. Я здесь, и я могу видеть прекрасного человека, который мне нравится, и я счастлив, что мне дали последний шанс сказать это — живым, — его улыбка становится знакомо проказливой. — Сейчас это все, что имеет значение. Минхо слышит только плеск волн и их дыхание, разделенное на двоих. А еще далекое эхо песни китов и пищащий аппарат, дающий знать, что сердце еще бьется. Ему требуется все его самообладание, чтобы не наброситься на Сынмина. Или не ударить его, честно говоря. В животе — скрученный стресс, в груди — шипящее жжение. Та самая стальная штука, через которую, он думал, не может протиснуться любовь. Ему лишь нужно сбросить еще один слой, обнажив три новых: большие, распутанные, восстановленные. Минхо действует осторожно, чтобы не разрушить гору, когда закидывает руку Сынмину на шею и притягивает его в крепкие объятия. Сначала неловко. Сынмин всегда делает все неловким — всегда странный и скупой на ласку, несмотря на то, что намекает на нее любыми способами, но никогда не просит прямо. Но он никогда не был к ней невосприимчив. Когда руки осторожно обвивают его торс, Минхо накрывает затылок Сынмина и тянет его ближе. И еще ближе. Как можно ближе. — Хен, ты, должно быть, правда по мне скучал. — Ага. Конечно. Голос Сынмина слегка меняется, когда он улыбается. — Хен правда меня любит. Минхо не считает нужным это подтверждать. — Ты портишь момент. — Я ничего не могу с собой поделать. С тобой сложно поступать иначе, — он двигает головой, и его волосы щекочут шею Минхо. — Даже в мире снов у тебя плохое кровообращение. Ты сейчас как помидор. Минхо не удостаивает это ответом. — Давай в следующей жизни будем муравьями. — Я не хочу быть муравьем. — Тогда давай будем морскими слизнями с одного кораллового рифа. — Ладно, мне это нравится, но у нас еще осталась возможность прожить эту жизнь, так что… Эй, пойдем есть кукпап. Минхо закрывает глаза. Он ожидал этого. — Мы можем поесть кукпап здесь. — По-настоящему, — уточняет Сынмин. — Пойдем есть кукпап по-настоящему. — Мы не знаем, проснемся ли снаружи. Хватит ли у нас времени. Мы не знаем. Разве не лучше остаться? Медленно Сынмин отстраняется, но остается достаточно близко, чтобы Минхо видел безупречное полотно его кожи. Он тянется к лицу Минхо, ладонь замирает у щеки. — Липкий. — Как ты сейчас меня назвал? Он игнорирует вопрос. — Я хочу много последних ужинов с тобой. А если нам достанется только один — это тоже нормально. Есть твой вкусный сандэ-кукпап в окружении твоих трех котов, имена которых я, разумеется, прекрасно знаю, перед тем как мы превратимся в космическую шрапнель, — идеальный конец. Под светом решимости Сынмина Минхо начинает колебаться. Он просто не может его победить. — Я правда хочу кукпап, — повторяет Сынмин снова и снова, будто заново открыл талант доводить людей до поражения. И Минхо позволяет. Он берет Сынмина за руку и думает о свежем, светлом дне, который завершит эту бесконечную зиму. — Тогда пойдем есть кукпап.

***

В системе Морфея базовым протоколом было встраивать триггер гипнотического рывка — своего рода план на случай, если кому-то потребуется проснуться раньше, чем закончится время на устройстве. Для Минхо лимит был установлен на 9999 часов, а триггером он назначил океан, потому что у него никогда не было бы причины туда заходить, ведь самый эффективный способ жесткой перезагрузки системы — смерть. Ну, теперь это неактуально. Минхо оглядывается туда, где раньше была деревня. Он нерешительно снимает обувь, наблюдая, как Сынмин делает шаг к воде. Все, что осталось в мире, — это страх, то самое чувство, из-за которого мышцы сводит, а сердце падает в бездонную яму. Но на этот раз Сынмин оборачивается. Он оборачивается и протягивает руку, шевеля пальцами. И Минхо хватает ее. И чувствует, как сердце Сынмина переполняется надеждой. — Они, наверное, уже запустили второй корабль, — говорит он буднично, в основном чтобы отвлечься от надвигающегося удушья. — Может, третий. Сынмин моргает, лицо его пустое, а потом в глазах появляется понимание. — А. Это, — они медленно заходят дальше. Минхо сжимает его руку, когда вода доходит до щиколоток. — Вау. — Вот именно. — Ну, — говорит он просто. — Надеюсь, они разбились. Минхо думает, что, возможно, у него истерика, когда он запрокидывает голову и хохочет, пугая Сынмина. Но есть особое удовлетворение в том, чтобы быть правым, потому что, конечно. Он знает Сынмина лучше всех — даже в его худшем состоянии. — Эм… Что с тобой не так? Слишком занятый смехом, чтобы ответить, Минхо наклоняется и плещет в него водой. Она попадает Сынмину прямо в лицо, и тот отшатывается, неприятно булькая и отплевываясь. — Эй! Он уже собирается продолжать кричать на него, но Минхо отводит ногу и с силой отправляет в него еще один поток воды. И еще. И еще. Смеясь своим надломленным смехом, Сынмин быстро отвечает тем же. Скользкие и промокшие, они плескаются и гоняются друг за другом, уходя все глубже в океан. И Минхо забывает обо всем. Мир сжимается до их момента под названием «вместе» — Минхо, в момент слабости, позволяет соленой слезе перелиться через веко, когда его внезапно утаскивают под воду. Все стихает, замедляется. Небо погружается вместе с ними. Его руки беспомощно раскинуты, как у медузы, когда он опускается глубже. Он заставляет себя открыть глаза — чьи-то руки сжимают его плечи: Ким Сынмин, освещенный светящимися кораллами, улыбается и прижимается губами к его губам. Это не так страшно, когда это похоже на лето, о котором он всегда мечтал. Минхо держит лицо Сынмина и не отпускает. Он закрывает глаза и, без сожалений, тонет в нем. IV. Ким Сынмин возвращается к Ли Минхо во вторник. Когда до конца света остается пять месяцев, а все остальное — лишь конффети.